Ната Кольт и Часы апокалипсиса

— Это одно и то же ремесло, — сказал он.

Ключ

Сейф был в углу, за стеллажом. Люциус набрал код — четыре щелчка, — вынул кассету, вставил в проектор, и на стене, поверх чертежей, побежало изображение: сначала рябь, потом коридор, потом комната, залитая паровым туманом. У стены на цепи висели часы с чёрным циферблатом. Под ними стоял человек в чёрном пальто — сухой, старый, с лицом, похожим на сжатую в кулак ладонь, — и говорил прямо в объектив:

— Если вы это смотрите, значит, ключ дошёл. Слушайте внимательно. В полночь, когда стрелки сомкнутся, школа уйдёт в перезапуск. Не я это придумал, но я это вижу. Единственный способ остановить — найти мою настройку. Она спрятана там же, где я спрятал ключ. Найдёте ключ — найдёте настройку. Не найдёте — станет поздно.

Изображение погасло. В комнате стало очень тихо, и в этой тишине Ната услышала, как за стеной, в башне, механизм отсчитал очередную минуту — глухо, как удар в закрытую дверь.

— «Настройка», — медленно повторила она. — Он дважды говорит об этом. Нужен ключ, чтобы найти настройку. — Она коснулась медальона под кителем. — И у меня такое чувство, мистер Вейн, что ключ — это я. Или то, что я ношу на шее. И что все эти восемнадцать лет меня вели сюда.

— Тогда, — сказал Люциус, — полагаю, у нас меньше суток, чтобы понять, что именно вы носите. И начнём с вопроса, который вы, судя по лицу, уже задали себе: почему директриса побледнела, когда вы спросили, кто здесь играет со временем?

Ната посмотрела на него и поняла, что он не спрашивает — он проверяет, дошла ли она сама.

— Потому что она знает ответ, — сказала Ната. — И потому что боится не того, кто играет. А того, что игра уже началась без неё.

— Хорошо, — сказал Люциус. — А теперь — вторая половина. В часах двадцать три шестерни. Ты их пересчитала, я видел. Сколько должно быть в исправном механизме такого типа?

Ната замерла. Она думала об этом всю дорогу сюда и гнала мысль, потому что не любила выводов, которые нельзя проверить.

— Двадцать четыре, — сказала она. — В корпусе есть гнездо под двадцать четвёртую. Оно пустое. И на краю гнезда — след от пинцета.

— Вот именно, — сказал Люциус. — Значит, кто-то вынул шестерню. И этот кто-то имел доступ к телу прежде, чем его увидел доктор.

— Или к часам прежде, чем их вложили в тело, — сказала Ната. — Что одно и то же, если часов было двое.

Люциус посмотрел на неё долгим взглядом — и в этом взгляде было то, что она потом будет искать в людях всю жизнь и находить редко: не восхищение, а узнавание.

— Мисс Кольт, — сказал он, — вы только что сформулировали версию, которая мне не нравится. Потому что она означает, что убийца — не гость в этой школе. Он здесь живёт.

Ната взяла со стола свою куртку.

— Это долгая история, мистер Вейн. И она начинается на Пустошах, в бункере, где пахло мокрой землёй и страхом. — Она надела куртку поверх мундира, привычным движением спрятав медальон. — Но у нас как раз есть целая ночь. Пошли. Я расскажу вам её по дороге в анатомичку — заодно посмотрим, не научились ли эти часы говорить во сне.

— А если научились? — спросил Люциус, поднимаясь.

— Тогда, — сказала Ната, — они расскажут нам то, чего не расскажет никто живой.

Глава 2. Часы идут назад

«Время — лучший актёр в мире, — говорил мой наставник. — Оно играет всегда, а правду ты узнаёшь только в финале.» — Ната Кольт.

Утром её разбудил не клапан, а стук в дверь: короткий, настойчивый, трижды, — так стучат люди, которые привыкли, что им открывают.

— Открыто, — сказала Ната, садясь и натягивая одеяло до подбородка.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Кайл Варрент — отутюженный, начищенный, с той лёгкой ухмылкой, которая у него, кажется, заменяла утреннее приветствие.

— Вейн собрал комиссию в главном зале. Для стажёра это значит — быть там до того, как пробьют восемь. — Он оглядел её растрёпанную голову и добавил: — А вы, мисс Кольт, выглядите так, будто вчера разбирали двигатель не только дирижабля.

— А вы, мистер Варрент, выглядите так, будто уже успели его почистить. — Ната соскользнула с койки, натянула халат поверх сорочки и посмотрела на него в упор. — Вы нарочно стоите здесь, чтобы полюбоваться?

— Да. — Он ответил без тени смущения. — Наследников дома Варрентов учат настойчивости.

— А ещё, судя по всему, наглости.

Она подошла к рукомойнику, плеснула в лицо ледяной водой и, вытираясь, бросила через плечо:

— Что за комиссия?

— После вчерашнего назначили ответственных по этажам. Меня — по котельной и нижним ярусам. — Он прислонился к косяку. — Наверное, из-за деда: он знал подземную часть школы как свои пять пальцев. Впрочем, меня это не касается. Я здесь два года и уже понял: каждый этаж — отдельная тайна.

— Тайн тут больше, чем пара в котлах, — согласилась Ната. — Ждите меня у входа в котельную через десять минут. Если кто-нибудь меня отвлечёт — начинайте без меня.

— Начинать в котельной без вас? — Кайл приподнял бровь. — Это будет самое скучное начало дня. Обещаю приложить усилия, чтобы отвлечения не было.

Он ушёл. Ната оделась быстро: рубашка, мундир, ремень с подсумком, в котором лежали отмычки и маленький баллончик с паром под давлением. Поверх всего — привычка: проверить медальон. Он лежал на месте, тёплый.

— Ладно, Кольт, — сказала она себе. — Вчера ты нашла мёртвую девочку и влюбила в себя куратора. Сегодня постарайся просто не умереть. План скромный.

В зеркале над рукомойником мелькнуло её отражение — блондинка с усталыми глазами, — и на секунду ей показалось, что отражение задержалось на полвздоха дольше, чем следовало. Она не стала задерживаться на этой мысли. В Котле с зеркалами лучше не спорить.

Восемь ударов

К восьми главный зал был полон. Мисс Плюм стояла у фонтана; рядом — Люциус, без плаща, в чёрной рубашке с закатанными рукавами, и медная рука на виду, в утреннем свете похожая на дорогую, но дурно воспитанную вещь. Он поймал взгляд Наты и, кажется, чуть заметно улыбнулся. У неё ёкнуло под рёбрами.

— Второе сообщение, — сказала Плюм, и голос её, обычно стальной, дал трещину. — Вера Кант была не единственной жертвой. Сегодня ночью в котельной нашли курсанта Виктора Сталкера. Тот же почерк: часы в зубах, стрелки назад.

Зал выдохнул — разом, как один человек. Ната смотрела не на директрису, а на лица: кто-то побледнел, кто-то отвернулся, двое переглянулись. Переглядываются те, у кого есть общая тайна, — и не обязательно та, о которой говорят вслух.

— Школа переведена на осадное положение. Никто не покидает территорию до конца расследования. — Плюм помолчала ровно столько, чтобы это успело испугать. — Занятия отменяются. Курсанты остаются в своих корпусах. Комиссия работает по этажам.

— Часы, — прошептала Ната, подойдя к Аврелию, который стоял у колонны и крутил в пальцах пенсне. — Идут назад?

— Идут, — подтвердил он. — И отсчёт теперь другой: двадцать три ноль-ноль. К полуночи стрелки дойдут до нуля. — Он помолчал. — Если верить тому, что показывает механизм. А верить механизму, который идёт назад, — это, знаешь ли, особое удовольствие.

— Что будет в полночь?

— Надеюсь, ничего. — Аврелий понизил голос. — Но микрофильм из первых часов показывает лицо старого наставника. Вейн ищет его десять лет. Говорит, если найти — можно остановить всё до того, как стрелки сомкнутся.

Он помолчал, разглядывая её с той внимательностью, от которой у неё всегда чесались уши.

— Ната. Ты вчера была в кабинете Вейна допоздна?

Она покраснела — против воли, и это было хуже любого ответа.

— Мы смотрели микрофильм. До конца. Он показал мне лицо Гримма.

— Микрофильм, значит. — Аврелий надел пенсне, снял, снова надел. — Ну-ну. Только помни, Кольт: у кураторов этой школы много недостатков, но главный — они слишком хорошо умеют задавать вопросы, на которые тебе захочется ответить не так, как надо. Береги себя.

— Доктор, я шла через Пустоши. Там у меня был преподаватель, который задавал вопросы голыми кулаками. Куратор с паровой рукой — это цветочки.

— Тогда вперёд. — Он похлопал её по плечу. — И запомни: если найдёшь в котельной что-то важное — сначала покажи мне, а потом директрисе. У меня нюх на видоний, а у неё — на порядок в отчётах.

Ната кивнула и двинулась к выходу вдоль стены. Кайл, как оказалось, крался за ней.

— Куда это вы, мисс Кольт?

— Осмотреть тело Виктора. Пока нас не остановили.

— Мы вторгаемся туда, куда стажёрам вход запрещён. Вы знаете, куда идёте?

— В котельную. Где жарко, грязно и много пара. — Она улыбнулась. — Мне такие места по душе.

У котлов

Котельная была пещерой под школой: чугунные котлы вдоль стен, трубы, гул поршней, взвесь угольной пыли в горячем воздухе. Под низким сводом что-то шипело и клацало — как будто в глубине механизмов жило отдельное существо, которое не любило гостей.

Тело уже убрали. Очертания мелом остались — распластанное, руки в стороны, — и рядом стояла жестяная банка с надписью, сделанной от руки: «ВЕЩДОКИ — НЕ ТРОГАТЬ».

Ната присела у контура. Мел. Трубы. Воздух.

— Странно, — сказала она негромко.

— Что именно? — Кайл подошёл сбоку, держа фонарь.

— Здесь должен пахнуть кровь. А пахнет только маслом и паром. — Она повернула голову, втянула воздух ещё раз, как собака, которую учили искать не мясо, а ложь. — Кровь пахнет железом и солью. Она въедается в металл. Даже если вымыть — остаётся. А здесь — чисто.

— Значит, вымыли хорошо.

— Значит, вымыли хорошо и знали, чем. — Ната поднялась и прошла вдоль стены, глядя под ноги. — Пятно у третьего котла. Видите? Пол протёрт — узко, вокруг того места, где лежал. И тряпка — вон она, на крюке. Её вернули на место.

Кайл присвистнул:

— Убийца знал, где висит тряпка.

— Убийца знал, где висит тряпка, — повторила Ната. — В котельной тридцать два крюка. Он снял тряпку с нужного и повесил обратно. Не бросил. Не сунул в котёл. Повесил.

— Привычка.

— Привычка, — согласилась она. — Так делает человек, для которого это не первый раз и не десятое. Или человек, для которого это — работа.

Она обошла контур. Мел был свежий, ровный, нанесён рукой, которая умеет держать инструмент. Кайл поднял фонарь выше, и в его свете Ната увидела то, что искала: у самой границы мела, там, где были ноги, сажа на полу лежала неровно — двумя широкими полосами, будто что-то тянули.

— Его принесли, — сказала она. — Не пришёл сам. Принесли и положили. Смотрите: подошвы у него были бы в саже, если бы он шёл. А сажа — вот здесь, сбоку, двумя полосами. Это следы от каблуков, когда тело волокли.

— Или от того, чем волокли.

— Или от того, — согласилась Ната. — И ещё одно. Пар в котельной горячий. Труп, который пролежал здесь ночь, должен был прогреться, как камень у котла. А след от мела — ровный, без потёков. — Она помолчала. — Его принесли незадолго до того, как нашли.

Кайл смотрел на неё с тем выражением, которое она уже начала узнавать: удивление, смешанное с удовольствием.

— Вы это всё... как?

— Я девятнадцать лет жила там, где если не заметишь деталь — умрёшь, — ответила она. — Детали — это не украшение, Варрент. Это валюта. — Она поднялась. — Ладно. Где тут второй выход?

— Почему вы решили, что он есть?

— Потому что убийца не пошёл через главную дверь: на ней колокольчик, а его слышали бы. — Она обвела взглядом стены. — И потому что человек, который знает, где висит тряпка, знает и где щиток.

Они прошли вдоль стены. Кайл достал фонарь с поворотной линзой — хороший фонарь, дорогой, с кожаным ремешком, — и в его свете на чугунной плите, прикрытой сажей, проступил след: длинная, смазанная борозда, будто по полу толкали тяжёлый ящик. След вёл от мела к щитку управления у третьего котла.

— Тело нашли здесь, след ведёт туда, — сказала Ната. — Значит, либо его притащили оттуда, либо через щиток ушли. Проверим?

Щиток был пыльным, с ржавыми защёлками. Но когда Ната дёрнула ручку, крышка поддалась слишком легко — и на пальцах осталось масло.

— Свежее, — сказала она, растирая его подушечкой большого пальца. — Его смазывали. Кто-то открывает этот щиток часто.

За щитком, вместо приборов, зиял тёмный провал: ступени уходили вниз, в темноту, пахнущую землёй и старым маслом.

— Есть, — выдохнула она. — Вот и второй выход.

— Вы в курсе, что мы нарушили уже шесть правил за утро? — осведомился Кайл, расстёгивая мундир. — Даже не спросим разрешения?

— Никогда не спрашивай разрешения у тех, у кого нет ответов, — ответила Ната, спускаясь первой. — У них есть только печати. А печати, Варрент, открываются ногтем.

Мастерская

Лестница оказалась короткой. Внизу уходил узкий коридор, выложенный кирпичом; по потолку тянулись трубы, и воздух был тяжёлым, но не спёртым — значит, тянуло свежим.

Ната шла впереди, прислушиваясь. За поворотом ровно гудела вентиляция. Она дошла до развилки: налево — темно, направо — тусклый свет и очертания стола.

— Туда.

Ниша оказалась мастерской. Верстак, заваленный инструментами: молотки, напильники, тиски, мотки медной проволоки. На верстаке, аккуратно разложенные по размеру, лежали детали часового механизма — шестерни, колёсики, пружины, хрупкие мосты.

— Мастерская, — сказал Кайл, оглядываясь. — Кто-то разбирает здесь часы. Много и часто.

— Или собирает. — Ната взяла с верстака шестерню. Она была странно лёгкой и чуть зеленоватой в свете фонаря. — Видоний. Не спутаешь. — Она повернула её к свету, и на зубцах проступили тонкие следы, будто краска въелась в металл. — Это не запчасти, Варрент. Это заготовки. Для часов Пожирателя.

Он подошёл, взял шестерню, повертел.

— А ведь такая же лежала в банке у котла, — сказал он медленно. — Те же следы. Значит, мастерская — под школой. И он ходит сюда, как домой.

— Ходит. И оставляет здесь свою настройку.

Она сдвинула стопку чертежей. Под ними, прижатая тяжёлым напильником, лежала тонкая тетрадь в клеёнчатой обложке. Ната открыла её.

Столбцы цифр. Даты. Пометки на полях, сделанные уверенно и быстро. И на последней странице — размашистым почерком:

«У каждой жертвы я забирал не жизнь. Я забирал время, которое она могла бы потратить. К часу ночи я соберу последний механизм. Когда часы пробьют полночь, школа начнёт свой последний экзамен. Ключ у той, кто его носит. Вопрос только в том, успеет ли она сообразить, куда он вставляется.»

Ната перечитала — и почувствовала, как по спине прошёл холод, аккуратный, как лезвие. «Ключ у той, кто его носит». Она машинально коснулась медальона.

— Он знает про меня, — сказала она. — Прямо пишет.

— Или про медальон. — Кайл покачал головой. — Который, если помнишь, ты показывала Вейну. Откуда убийца знает, что он у тебя?

— Вопрос не в том, откуда он знает. — Ната прищурилась. — Вопрос в том, откуда он знает, что медальон — ключ. Об этом знали трое: я, Вейн и Аврелий. И ещё тот, кто написал записку.

Она замолчала, глядя на страницу. Потом достала из кармана сложенный листок — тот самый плакат она вчера не унесла, но почерк успела запомнить: мелкий, злой, с нажимом. Приписка на плакате в её комнате: «А на кого тогда?»

Буква «а» здесь и буква «а» там были одинаковые — с длинным хвостом. И нажим был одинаковый: страница тетради продавливалась, чернила отдавали тенью на обратной стороне.

— Кайл, — сказала она очень спокойно. — Кто-нибудь трогал плакат на стене в моей комнате?

Он растерялся:

— В вашей комнате? Не знаю. А что?

— То, что приписка на нём сделана тем же почерком, что эта тетрадь. — Ната показала ему страницу, потом листок. — Смотрите, «а» с хвостом. Нажим. Тот же человек писал в моей комнате.

В мастерской стало слышно, как где-то в кирпичной кладке тикают часы. Негромко, ровно — и неправильно: так, будто отсчитывают не вперёд, а назад.

— Значит, он был у вас в комнате, — медленно сказал Кайл. — И написал это до того, как вы приехали. Или после — пока вы были у Вейна.

— Вот именно. — Ната спрятала тетрадь во внутренний карман. — Человек, который оставляет записки в комнате стажёра и складывает заготовки под котлами, не прячется. Он приглашает.

— К чему?

— К тому, чтобы мы пришли сюда и нашли то, что он хочет показать.

Она подняла голову и посмотрела в темноту за верстаком, где угадывалась ещё одна дверь — низкая, с чугунным кольцом.

— А вот это, — сказала она, — он точно хочет показать.

Тик-так

Кольцо поддалось тяжело, с ржавым скрипом. За дверью открылся колодец с лестницей; снизу тянуло холодом — странным, неуместным в подвале под котельной.

— Холодно, — сказал Кайл, спускаясь следом. — Здесь же котлы над головой.

— Значит, между нами и котлами — изоляция. Или вентиляция. Или кто-то очень не хочет, чтобы этот подвал нагревался.

Они спустились в обширный подвал, освещённый редкими лампами на голых проводах. Вдоль стен — стеллажи с инструментами и запакованными коробками. В центре, на каменном постаменте, стояли огромные напольные часы — старинные, с разломанным циферблатом. Стрелки застыли на пяти минутах первого.

Под часами, на поддоне, аккуратными стопками лежали тряпки, пропитанные маслом. Рядом — перчатки и лупа.

— Здесь он работает, — сказал Кайл. — Это не мастерская. Это святилище.

— Смотрите на стеллажах, — Ната подошла ближе. — Колбы с остатками видония. Тигли. Он переплавляет здесь.

Она провела пальцем по ободу циферблата. Под пылью проступила гравировка: шестерёнка с крыльями.

— Тот же знак, что на руке Вейна, — прошептала она. — И на камертоне из архива. — Она помолчала. — Значит, этот подвал — не убийцы. Это подвал основателя.

— Гримма.

— Гримма.

Кайл присвистнул:

— Основатель, часовщик, Пожиратель Времени. Знаете, мисс Кольт, у меня складывается ощущение, что эта школа построена не на болоте. Она построена на трупе собственного мифа.

— Или на имени, которое все боялись произносить вслух, — поправила Ната.

На табурете у часов лежала стопка бумаг. Она развернула верхний лист: чертёж, подробный, с пометками на полях.

— Вот он. Механизм. — Палец пошёл по линиям. — Здесь колёсики. Здесь пружина. А здесь — пустое гнездо, сбоку. Помечено крестиком и подписано: «НАСТРОЙКА».

— Та самая, из микрофильма.

— Она. — Ната наклонилась ниже. — Смотрите: настройка помечена как отдельная деталь. Вставишь — часы пойдут правильно. Не вставишь — пойдут назад. — Она дошла до нижнего края листа, где было приписано мелко, почти нечитаемо. — «Настройка спрятана там же, где ключ. Ключ у той, что носит. Значит, и настройку она найдёт, если поймёт, что носит не просто медальон».

Она вынула медальон из-под рубашки. Старая латунь, выгравированные стрелки, защёлка. Вчера Люциус открыл её и показал, что внутри — ключ. Сегодня она смотрела на медальон иначе.

— Кайл. А если медальон — не просто ключ? — Голос её дрогнул, и она сама этому удивилась. — Что если он — и есть настройка? Не для замка — для механизма. Мы вставили его в дверь Гримма, и он подошёл. А что если он подходит и сюда?

Она потянулась к корпусу часов, нащупала в торце щель — такую же, как в двери, — и вставила выступ.

Щёлк.

На миг ничего не произошло. Потом часы вздрогнули, стрелки дёрнулись — и остановились. Тиканье оборвалось, и в подвале стало тихо, как в склепе.

— Вы их сломали, — сказал Кайл осторожно.

— Нет. — Ната смотрела на циферблат. Из-под стекла, рядом со стрелками, выехала латунная пластинка с гравировкой: «23:58». — Взгляните. Это не поломка. Это завод. Они показывают время — и оно идёт назад, как у всех. Но теперь у меня есть чем его измерять.

— «23:58», — прочитал Кайл. — Меньше суток. И если все часы, что мы находим, показывают одно и то же — это не случайные убийства. Это единый механизм. Один таймер на всех.

— Именно. — Ната вынула медальон. — И тот, кто его завёл, сидит где-то рядом. Возможно, в этой школе. И ждёт.

Она убрала медальон под рубашку. В подвале снова стало слышно дыхание — их обоих.

Тихий гром

— Нам надо выбираться, — сказала она. — И показать это Аврелию. Но сначала, — она обернулась к Кайлу, стоявшему в полумраке с фонарём в руке, — разберёмся с тем, что нас связало. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — ответил он. — Вчера у котлов было темно, и я думал, что это жар. Сегодня, здесь, я понял: жар был не от котлов.

— Вот именно. — Она шагнула к нему, сократив расстояние до полушага. — Я не собираюсь играть в недоговорённости, Варрент. У нас впереди, возможно, конец света, и у меня нет времени на лишние слова. Скажи прямо: ты хочешь меня?

Он смотрел долго. В полутьме его глаза блестели, и за привычной надменностью была странная, почти мальчишеская уязвимость — та, которую наследники прячут тщательнее, чем деньги.

— Хочу, — сказал он. — С первого дня, как увидел тебя у фонтана. С этой твоей улыбки, которая говорит «я вас всех раскусила». Хочу с тех пор, как ты нашла труп и не побледнела. Хочу сейчас, в подвале, где пахнет маслом и смертью. Только это не каприз наследника. Это другое.

Ната улыбнулась — по-настоящему, тепло, чем позволяла себе редко.

— Вот теперь ты мне нравишься ещё больше. Потому что признался честно. — Она взяла его за лацканы и потянула к себе. — Покажи мне, на что способны наследники, когда им разрешают быть просто людьми.

Он поцеловал её — жадно, глубоко, прижимая к холодному кирпичу, от которого пахло землёй и старой известью. Ната ответила тем же: запустила пальцы в его волосы, запрокинула голову, позволила вести. Пахло от него дорогим мылом и чуть-чуть порохом, и в этом запахе было что-то до того надёжное, что у неё на миг сдавило грудь.

— Тише, — прошептала она ему в губы. — Если убийца рядом — спугнём.

— Тогда придётся быть очень тихим громом, — ответил он и, подхватив её под ягодицы, усадил на верстак, туда, где минуту назад лежали чертежи Гримма.

Ната обхватила его ногами, притянула ближе. Он расстегнул её мундир, вжался лицом в ложбинку между грудей, провёл языком по горячей коже; она выгнулась, вцепившись в его плечи, и попыталась дышать ровно — но ровно не получалось, потому что между ними уже было слишком много сказанного честно.

Он сдвинул чашку лифа вниз — не спрашивая, но и не встречая отказа, — и взял ртом сосок: сначала осторожно, кончиком языка, потом глубже, втягивая, и Ната застонала сквозь зубы, прикусив собственный палец. Вторая его рука легла на её живот, расстегнула брюки, скользнула внутрь — и он нашёл то, что искал, влажное и горячее, и выдохнул ей в шею:

— Ты даже не представляешь, как я этого ждал.

— Быстрее, — попросила она, и голос у неё сел. — Я не хочу себя жалеть, если нас прервут.

Он приподнял её бёдра, стянул брюки и бельё вниз по ногам — и вошёл медленно, до конца, и замер, давая почувствовать. Ната выдохнула, обвила его ногами, притянула, и он начал двигаться — глубоко и ровно, с той внимательностью к её телу, которая бывает не от опыта, а от желания не быть эгоистом.

Он менял ритм. То медленный, тягучий, от которого она вцеплялась ногтями в край верстака; то быстрый, почти злой, от которого перехватывало дыхание. Потом перехватил её иначе — развернул спиной к себе, прижал, и вошёл сзади, и Ната, опёршись ладонями о столешницу, запрокинула голову и застонала в голос, забыв про осторожность. Пар и масло, пыль и темнота, а над головой, на стене, тикают часы, идущие назад, — всё слилось в один ритм, в котором она потеряла счёт времени.

— Тихо, — прошептал он ей в ухо, одной рукой сжимая её грудь, другой придерживая за бедро. — Ты обещала быть тихим громом.

— Тогда… — она выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается тугая, дрожащая волна, — сделай так, чтобы я забыла, где мы.

Он наклонился над ней, провёл языком по её позвоночнику — от шеи до поясницы, — и она выгнулась ему навстречу. Его рука скользнула между её ног, нашла то место, где всё было натянуто до предела, и он, двигаясь в ней, доводил её этим точным, дразнящим прикосновением, пока она не сжалась вокруг него.

Она кончила первой — остро, беззвучно, вцепившись зубами в собственную ладонь, всем телом прижавшись к верстаку, — и он догнал её почти сразу, выдохнув ей в шею что-то хриплое и почти злое. Несколько мгновений они не двигались, переводя дыхание, и в темноте снова стало слышно тиканье — теперь, казалось, чуть быстрее, чуть настойчивее, как будто часы торопили.

— Ну вот, — сказала Ната, отдышавшись. — Теперь у нас есть повод держаться вместе до конца.

— Повод был и раньше, — ответил Кайл, поправляя воротник, и в его голосе она услышала улыбку. — Просто теперь — с доказательствами.

Они привели себя в порядок, забрали чертежи и тетрадь и поднялись по лестнице. Выбрались через щиток в котельную — и Ната сразу заметила, что крышка, которую они оставили приоткрытой, закрыта.

— Кайл. — Она остановилась. — Мы не закрывали щиток.