Легион Ада. Тень грядущего

— Чтица права. Воспоминание Лилит существует. И оно — наша слабость.

— Мы могли бы… устранить его? — осторожно спросил Ксерат.

— Если оно опасно, если оно может однажды пробиться наружу…

— Устранить его невозможно, — сказал Астерион, и в его голосе не было ни сожаления, ни досады, только усталость того, кто проверял это множество раз.

— Оно в самой основе нашего рода, в том, как устроен наш каррох. Мы можем только держать его под контролем — не давать ему пробиваться в сознание, не давать ему становиться песней, — и надеяться, что оно не проснётся в самый неподходящий момент.

Он повернулся к Ксерату, и его старые внимательные глаза нашли лицо Исследователя так же точно, как всегда находили любую ложь в докладах. От этого взгляда Ксерату захотелось отступить на шаг, но он не отступил.

— Ты спрашиваешь, зачем я рассказываю об этом тебе. Затем, что в предстоящей операции — операции «Агасфер» — мы будем работать с душами людей, и мы будем вырезать из них их воспоминания. Ты должен понимать разницу: вырезать воспоминание можно, а вырезать память о свете — нельзя. Она возвращается. Она всегда возвращается, иногда через цикл, иногда через три поколения.

— Но тогда…

— Тогда мы должны быть готовы к тому, что не все наши инструменты будут работать вечно, — закончил Астерион.

— Память о свете — это то, с чем нельзя бороться напрямую, потому что она не враг и не оружие. Её можно только затопить — тьмой, болью, ненавистью. Так, как мы затопили Воспоминание Лилит.

Он замолчал, и в капище стало слышно, как где-то далеко, в глубине, ровно и тяжело дышат трубы. Звук этот был привычным и оттого особенно невыносимым сейчас, когда тишина требовала совсем другого.

— Мы затопили его. Но оно ещё там, на дне. И оно ждёт.

В школе Ругга на следующий цикл разговор о начале продолжился, хотя никто из учеников не напоминал о нём и никто не просил продолжения. Ученица, задавшая накануне вопрос о Лилит, теперь сидела в первом ряду и смотрела на учителя так, как смотрят на существо, которое вот-вот скажет правду, — с надеждой и с готовностью её вынести.

— Ты хочешь спросить, — сказал Ругг, не дожидаясь вопроса, — почему мы, называющие себя народом свободы, так боимся одного-единственного воспоминания. Не так ли?

— Да, учитель.

Ругг долго молчал, глядя на неё, и молчание это было не наказанием, а разбегом. Потом заговорил — тише, чем обычно, и слова его явно не были предназначены для записи протоколистами:

— Потому что свобода имеет свою цену, дитя моё. Мы свободны — да, и никто не отнимет у нас этого слова. Мы свободны от их законов, от их морали, от их богов. Но свобода не даёт нам того, что даёт любовь, а взять это взаймы не у кого. Свобода — это холод. И чем больше мы отвоёвываем её, тем больше холода в нас накапливается.

Он поднялся и подошёл к стене с изображением праигвы и раругга. Положил руку на изображение — так, как кладут руку на плечо тому, кого давно не видели.

— Воспоминание Лилит — это то единственное, что в нас ещё тёплое, — сказал он.

— Это не слабость, как думают многие из тех, кто любит повторять чужие слова. Это наша связь с источником. И когда мы говорим, что рвём с ним, мы лжём: мы не можем разорвать, мы можем только сделать вид.

Ученица молчала, не решаясь ни повторить вопрос, ни отступить от него. Ругг повернулся к ней с той внезапностью, которая в старости заменяет резкость:

— Иди. И помни: настоящее знание приходит не от тех, кто всё объясняет, а от тех, кто молчит в нужный момент.

Ночью, когда цикл сменился и Друккарг погрузился в тот особый полумрак, который у игв заменял сон, по Дому Первой Паузы прошла тень. Она не была игвой — игвы не могли войти сюда без разрешения старейших родов, — и не была раруггом, потому что раругги не пользовались дверями и вообще не считали нужным входить.

Тень подошла к стене с древнейшими знаками и остановилась. Если бы в этот момент рядом был кто-то из живых, он увидел бы, как она протянула руку — не шестипалую, а человеческую, — и пальцами, почти неосязаемыми, дотронулась до знака, изображающего два круга, пересечённых третьим.

И знак на миг вспыхнул — не багровым, как вспыхивали все знаки Друккарга, а белым. Белым, как свет, которого в Друккарге не бывает.

Тень убрала руку, но не ушла: она замерла перед стеной, и если бы у неё было лицо, на этом лице было бы написано то, что игвы не смогли бы назвать ни одним словом своего языка. Узнавание. Так смотрят на дом, в котором прошло детство и в котором ничего не изменилось, кроме того, что тебя в нём больше не помнят.

Тень подняла руку снова — и на этот раз не дотронулась до знака, а провела пальцами по воздуху, повторяя его очертания. И в воздухе на миг возник второй знак — не начертанный росой и не вырезанный в камне, а будто сотканный из тишины. Он был почти такой же, как первый, — два круга, пересечённых третьим, — но светился не багровым и не белым, а тем цветом, которого в Друккарге не существовало вовсе: цветом, похожим на цвет человеческой памяти.

Знак повисел в воздухе несколько ударов сердца — и растаял, не оставив следа. Тень повернулась и пошла прочь т