ХИЩНЫЕ БОГИ

Утро было серым, туманным, каким бывает только в топях. Клан вышел проводить их — молча, без песен, без плача. Так провожают тех, кто уходит навсегда. Мать стояла в стороне, сжав руки, и не смотрела на него. Тер-Аккан знал: если она посмотрит — заплачет. А плакать в топях не принято. Плач — это вода, а воду в топях не тратят зря.Дед вышел проводить его на перешеек, к старому дереву с вырезанными именами.

— Помнишь, чему я тебя учил? — спросил он.

— Помню.

— Тогда иди. И пахни своим.

Он положил руку Тер-Аккану на плечо — тяжело, коротко, — и отвернулся. Больше они не говорили.

Это было последнее, что Тер-Аккан слышал от деда. Через полгода до Гнезда дошла весть: клан Терр ушёл с перешейка вглубь топей, а куда именно — не знает никто. Может, жив. Может, нет. В топях это случается быстро и без объяснений.

Ночь перед уходом Тер-Аккан провёл с матерью.

Они сидели у костра, вдвоём, и молчали. Тер-Мара не плакала — в топях не плачут, — но руки у неё дрожали, когда она подкладывала ветки в огонь. Тер-Аккан смотрел на неё и думал о том, что она постарела. Он не замечал этого раньше. А теперь заметил: седина на гребне, морщины у глаз, тонкая, прозрачная кожа на висках.

— Мама, — сказал он.

— Молчи. — Она покачала головой. — Не надо слов. Слова — это вода. А воду в топях не тратят зря.

Она достала из-за пазухи маленький мешочек и сунула ему в руку.

— Это что?

— Травы. От лихорадки. От боли. И ещё... — Она помолчала. — От дурных снов. Будешь спать плохо — завари и выпей. Понял?

— Понял.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом вдруг притянула к себе и обняла — крепко, так, как обнимают в детстве, — и Тер-Аккан почувствовал, как у него перехватывает горло.

— Пахни своим, — прошептала она. — Что бы там ни было. Пахни своим.

Она отпустила его и ушла в темноту. А Тер-Аккан остался сидеть у костра, сжимая мешочек с травами, и смотрел на огонь до самого утра.

Утром, когда повозки уже стояли у перешейка, к нему подошёл Тер-Вал — молодой воин из соседнего гнезда, которого тоже забирали в Гнездо. Он был худой, нервный, с бегающими глазами, и явно боялся.

— Тер-Аккан, — сказал он. — Ты ведь убил машину? Один?

— Убил.

— А там, в Гнезде... — Тер-Вал сглотнул. — Там страшно?

Тер-Аккан посмотрел на него. Вспомнил жреца, который смотрел сквозь него. Вспомнил «пока». Вспомнил серое яйцо, которое унесли.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но что бы там ни было — не показывай страх. Страх — это чужой запах. На него приходят.

Тер-Вал кивнул. И всю дорогу до Гнезда он молчал, сжимая в кулаке какой-то свой амулет, и Тер-Аккан думал о том, что, может быть, никогда больше его не увидит.

Он оказался прав. Через два сезона Тер-Вал исчез. В Гнезде говорили, что он ушёл в кузню. Больше о нём не говорили ничего.

Дорога до Гнезда заняла семь дней. Их везли на повозках, запряжённых огромными, медлительными ящерами, и всю дорогу жрецы не давали им спать больше трёх часов. Тер-Аккан потом понял, зачем: чтобы не успели опомниться. Чтобы не успели подумать, куда их везут и зачем. Чтобы прибыли в Гнездо уже не воинами клана, а послушным мясом.

Он смотрел в окно повозки и запоминал. Топи сменялись равниной, равнина — холмами, холмы — каменными пустошами. На третий день он впервые увидел Гнездо издалека — серый холм на горизонте, огромный, обтекаемый, с рёбрами, уходящими в небо. Оно было похоже не на город, а на зверя, который лёг отдохнуть и не собирается вставать.

— Вот оно, — сказал жрец, сидевший напротив. — Гнездо. Ваш новый дом.

Тер-Аккан смотрел на серый холм и чувствовал, как внутри у него что-то сжимается. Не страх. Что-то другое. Предчувствие. Будто он уже видел это место. Будто оно ждало его.

На седьмой день они въехали в ворота. И Тер-Аккан, воин из западных топей, убивший свою первую машину один на один, впервые в жизни почувствовал, что попал в место, где всё — не так, как кажется.

Он не знал ещё, что останется здесь навсегда. И что Гнездо, которое он так боялся, станет для него единственным домом, который у него останется.

И вот теперь, стоя в караулке Гнезда с тёплым камешком в кулаке, Тер-Аккан впервые за четыре сезона подумал о том, что дед, наверное, был прав во всём. И о