ХИЩНЫЕ БОГИ

И она думала о том, что где-то очень высоко, за слоями облаков, за краем атмосферы, в чёрном вакууме, поднимается над горизонтом нечто, о чём она ещё не знала и знать не могла: каменное тело, десятикилометровый камень, что вёл свою собственную, нечеловеческую орбиту вокруг Земли. И что этот камень — она почему-то была уверена — тоже ждёт. Тоже считает. Тоже помнит.

На четвёртый день шторм стих. Ветер упал, снег осел, и в разрывах облаков показалось небо — чёрное, чистое, с редкими звёздами. Связь с берегом восстановилась. Первый же звонок был из Москвы.

— Ветрова? — Голос в трубке был сухой, деловой. — Как дела на объекте?

Она стояла в рубке, сжимая трубку, и смотрела в окно, где над скважиной всё ещё дрожал воздух — мелко, часто, ритмично.

— Нормально, — сказала она. — Работаем.

— Керн подняли?

— Подняли.

— Что-нибудь интересное?

Она помолчала. В трубке шуршало. За окном дрожал воздух.

— Нет, — сказала она. — Ничего интересного. Обычный мел.

Она положила трубку и вернулась в лабораторию. Соловьёв ждал её у приборов.

— Ну? — спросил он.

— Ничего не сказала.

Он кивнул. Будто ждал этого.

— Значит, копаем глубже, — сказал он.

— Копаем глубже, — согласилась она.

Этой ночью ей приснился сон.

Она стояла на берегу моря — тёплого, мелкого, с водой цвета чая. Над головой было небо, которого она никогда не видела: слишком близкое, слишком большое, с двумя лунами. По берегу ходили существа. Высокие, узкие, с гладкой кожей и длинными пальцами. Они что-то строили. Не из камня — из чего-то живого, что росло у них под руками, как растут кораллы.

Одно из существ повернулось к ней. У него было четыре пары глаз. И в этих глазах — она увидела — было то же самое, что она видела в керне. Не злоба. Не голод. Терпение. Очень старое, очень глубокое терпение.

Оно посмотрело на неё и сказало — не голосом, а всем телом, каждой чешуйкой:

«Ты пришла. Наконец-то. Мы ждали так долго».

Ветрова проснулась в холодном поту. За окном выл ветер. На столе дрожали стаканы. А на экране, ровно, спокойно, с интервалом в двенадцать секунд, бился пик.

Она села на койке и долго смотрела в темноту. Потом встала, надела парку и вышла наружу.

Ночь была ясной. Звёзды — крупные, холодные — висели над самой вышкой. Дыхание вырывалось облаком и таяло. Ветрова подошла к зеву скважины и остановилась в двух шагах.

Воздух над ним дрожал. Мелко, часто, ритмично. Двенадцать секунд. Пауза. Двенадцать секунд.

Она протянула руку — не касаясь, просто чтобы почувствовать, — и ей показалось, что от зева идёт тепло. Не холод, не мороз, а именно тепло. Ровное, спокойное, как от спящего тела.

— Кто ты? — прошептала она.

Ответа не было. Но где-то очень глубоко, под тремя километрами льда и камня, что-то шевельнулось — медленно, тяжело, — и Ветровой показалось, что в этом движении был ответ. Не словами. Теплом. Очень старым теплом, в котором было что-то похожее на: «Я — то, что было до вас. И я — то, что будет после».

Она стояла у скважины до утра. А когда небо посерело и ветер стих, вернулась в лабораторию и села за стол. Перед ней лежал керн — серый, тяжёлый, с ровной линией, прочерченной шестьдесят шесть миллионов лет назад. И Ветрова вдруг поняла, что больше не боится. Не потому, что была храброй. А потому, что бояться было уже поздно.

Она взяла блокнот и написала первую строку будущего отчёта:

«В меловых отложениях Кольского шельфа обнаружены следы технологической деятельности, не имеющей природного аналога. Возраст — около 66 млн лет. Рекомендуется углублённое бурение».

Потом посмотрела на эту строку и добавила вторую:

«Возможно, мы не первые».

И третью — уже не для отчёта, а для себя:

«И, возможно, не последние».

Высоко над головой, за слоями облаков, за краем атмосферы, в чёрном вакууме поднималось над горизонтом нечто, о чём они ещё не знали и знать не могли: каменное тело, десятикилометровый камень, что вёл свою собственную, нечеловеческую орбиту вокруг Земли — орбиту, которая через шестьдесят шесть миллионов лет, в определённой точке своей траектории, должна была вновь пересечься с этой планетой.

Но это случится потом. Сейчас, в лабораторном контейнере, посреди полярной ночи, двое учёных смотрели на следы разума там, где разума быть не должно.

И где-то очень глубоко, в меловом ярусе, что-то спало — терпеливое, древнее, и не собиралось просыпаться раньше тех, кто придёт за ним.

АКТ I. СКОРЛУПА. ГЛАВА 1. Птенцы трона

Из несчётных яиц судьба выбирает одно. Остальные — корм.

Скорлупа помнила всё.

Она росла из земли, как растут только кости — медленно, слоями, наращивая себя изнутри наружу, пока не становилась городом. Не было в ней ни одного угла, который кто-то нарочно выпилил бы, ни одной стены, которую кто-то сложил бы по кирпичу. Всё было выращено: переплетения известковых рёбер, поднимавшихся на сорок локтей над болотистой низиной; своды, что держались на прожилках, наполненных горячей кровью; переходы, что в непогоду вздувались и опадали, как лёгкие. И запах — повсюду один и тот же запах, от которого у пришлых кружилась голова: тёплый, солоноватый, чуть сладковатый запах живой кости, пропитанной солями и временем.

Гнездо стояло на болотах уже тысячу лет. Или две тысячи. Никто точно не знал — жрецы говорили, что считают время от первого яйца, но первого яйца никто не видел, и первой Матки тоже, и потому счёт этот был таким же, как всё в Гнезде: гладким снаружи и пустым внутри. Важно было не то, сколько Гнездо стоит. Важно было то, что оно стоит. Что оно растёт. Что оно живёт.

А оно жило. Тер-Аккан чувствовал это каждым нервом, каждой чешуйкой, каждым ударом сердца. Гнездо дышало. Гнездо текло. Гнездо переваривало. В нижних кольцах, где ютились Сырые, было тепло и тесно, как в чреве; в средних, где жили воины, — сухо и гулко, как в груди; в верхних, где обитали жрецы, — прохладно и чисто, как в черепе. И всё это было одним существом. Одним телом. Одним городом-зверем, который спал, ел, рос и не собирался умирать.

Тер-Аккан стоял в утреннем тумане у южных ворот Гнезда и смотрел, как из тумана выходит стража. Его вторая смена у королевской кладки. Ему не было ещё и двадцати сезонов, чешуя на плечах не затвердела до конца, и в Гнезде над такими, как он, добродушно посмеивались: молоко на клыках. Он не обижался. Он вообще мало на что обижался — качество, которое в его клане считали почти пороком. Терр, старое гнездо у западных топей, выводил воинов терпеливых, а не вспыльчивых. Вспыльчивые умирали молодыми. Терпеливые — тоже, но позже и с большей пользой.

Стража выходила из тумана медленно, будто не шла, а выплывала. Восемь воинов, все в костяных доспехах, все с копьями, все с одинаковыми, ничего не выражающими лицами. Впереди шёл распорядитель — старый, с выцветшей, почти белой чешуёй, с гребнем, изрубленным в двух местах старыми шрамами. Он остановился перед Тер-Акканом и оглядел его с ног до головы.

— Тер-Аккан из Терра, — сказал он. — Назначен в четвёртое кольцо. Внутренние покои. Смена до полудня.

— Слушаюсь.

— Яиц касаться нельзя. Даже взглядом долго не касайся.

— Слушаюсь.

— Если увидишь движение скорлупы — зовёшь старшего, не бежишь сам.

— Слушаюсь.

— И не дыши на кладку. Она это чувствует.

Тер-Аккан кивнул. Распорядитель оглядел его ещё раз, будто взвешивал, и, ничего не сказав, ткнул когтем в сторону внутреннего прохода.

— Иди. И помни: в четвёртом кольце не любят тех, кто задаёт вопросы. Там любят тех, кто стоит и молчит. Ты умеешь молчать?

— Умею.

— Тогда иди.

Гнездо изнутри было непохоже на Гнездо снаружи. Снаружи — костяной холм, серый, обтекаемый, чуждый всему, что ползало и бегало по земле вокруг. Внутри — собор. Своды терялись в темноте, и в этой темноте теплились огни: не факелы, а живые пузыри, налитые желтоватым светом, что подвешивались под рёбрами свода и медленно пульсировали, дыша вместе с городом. По стенам текли жёлоба с горячей водой — город обогревал сам себя, гнал по своим венам кровь, от которой шёл пар. И везде, куда ни глянь, — яйца.

Тер-Аккан шёл и смотрел. В нижних кольцах яйца были мелкими, с кулак, и лежали в общих нишах, как гнёзда мелкой живности. В средних — крупнее, в человеческий рост, и каждая ниша была отдельной, с меткой клана. А здесь, в четвёртом кольце, куда он поднимался по спирали, яйца были огромными, в рост взрослого воина, и стояли по одному, в отдельных нишах, обитых мягкой тканью. Здесь, в сердце Гнезда, выводили не простых воинов. Здесь выводили тех, кто будет стоять у трона. Кровь трона, старшая линия, последняя надежда Силуриса — так говорили жрецы.

Яйца стояли в нишах, втопленных в стены, как в гнёздах-соты. Крупные, гладкие, цвета слоновой кости с прозелёнью, они были тёплыми на ощупь даже издали — от них шёл пар, тонкий, сладковатый. Тер-Аккан шёл вдоль стены, стараясь ступать мягко. Пол под ногами был тёплым и податливым, как живой. Стены дышали. Где-то в глубине, за перегородкой из перепонок, глухо стучало сердце — не одно, много, сбитые в один ритм. Город жил. Это было первое, чему здесь учили: Гнездо — не здание. Гнездо — существо.

Он остановился у третьей ниши. В ней лежало яйцо, ничем не отличавшееся от прочих, разве что чуть крупнее. По скорлупе змеилась трещина — тонкая, волосяная, едва заметная. Тер-Аккан подошёл ближе, забыв наставление, и вдруг понял, что трещина не тянется сверху вниз, как бывает, когда птенец пробивает скорлупу изнутри. Она шла поперёк. Словно кто-то провёл по яйцу чем-то острым снаружи.

Он уже хотел позвать старшего, как велели, но не успел.

Скорлупа в нише дёрнулась. Раз. Другой. Трещина поползла, расширяясь, и из неё, вместе с мутной жидкостью, показалась голова. Маленькая, слепая, вся в плёнке. Птенец замер, тяжело дыша, и Тер-Аккан, сам не зная зачем, протянул руку и снял с его морды плёнку — осторожно, самым когтем, как учили снимать пленку с яйца домашней ящерицы, только в тысячу раз аккуратнее.

Птенец открыл глаза. Жёлтые, огромные, они смотрели прямо на него — и в них было не младенческое, а древнее, изучающее что-то, от чего у Тер-Аккана по загривку пополз холод. Птенец смотрел секунду, две, потом медленно, очень медленно, склонил голову набок — так, как склоняют голову, когда что-то запоминают.

— Ты, — прошелестел он. Голос был тонкий, но не детский — сухой, шершавый, будто говорил не птенец, а кто-то очень старый, говорящий через птенца. — Ты будешь помнить.

Тер-Аккан отшатнулся. Сердце колотилось где-то в горле. Птенец же, будто истратив на эти слова всё, что у него было, обмяк и затих, и скорлупа вокруг него сомкнулась, затянулась плёнкой, и трещина исчезла — так не бывает, так не должно быть, яйца не зарастают.

— Эй! — крикнул Тер-Аккан. — Старший!

Никто не отозвался. Коридор был пуст. Только пульсировали под сводом живые огни, только дышали стены, только где-то в глубине ровно, сыто стучало многоголосое сердце.

Он стоял над нишей и смотрел на гладкую, цельную, нетронутую скорлупу. И понимал, что видел то, чего видеть не должен был. И что птенец, который ещё не должен был вылупиться, уже умел говорить — и уже умел запоминать.

Голос за спиной раздался так внезапно, что Тер-Аккан едва не прыгнул.

— Что ты видел?

Он обернулся. В проёме стоял жрец. Высокий, сухой, в мантии из выделанных перепонок, с посохом, увитым живыми побегами, которые шевелились сами по себе. Лицо у жреца было узкое, длинное, с двумя парами глаз — верхняя пара смотрела прямо, нижняя чуть в сторону, и от этого казалось, что он видит сразу и тебя, и то, что за твоей спиной. Тер-Аккан узнал его сразу, хотя видел лишь издали, на церемониях. Чан-Дур. Сам Архитектор, верховный жрец-генетик, второй после Матки.

— Ничего, — сказал Тер-Аккан, и голос его не дрогнул. — Яйцо треснуло. Я позвал старшего.

— Ты позвал. — Чан-Дур подошёл ближе, и нижняя пара его глаз скользнула по нише, по скорлупе, по лицу Тер-Аккана. — А старший не пришёл. Странно, правда? В Гнезде на зов всегда приходят. Если зовут правильно.

Он остановился в двух шагах. От него пахло не костью, как от всех здесь, а чем-то другим — холодным, минеральным, как пахнет камень, в котором спрятано железо. Тер-Аккан стоял неподвижно, как учили: не беги, не оправдывайся, не смотри в сторону.

— Я слышал голос, — сказал Чан-Дур тихо. — Мне показалось, в этой нише кто-то говорил. Тебе не показалось?

— Мне показалось, — сказал Тер-Аккан. — Птенец пищал. Они всегда пищат.

— Пищал. — Жрец улыбнулся, и улыбка у него была как трещина в камне: тонкая, ровная, ничего не выражающая. — Что ж. Пусть пищит. — Он поднял посох и коснулся им скорлупы. Побеги на посохе потянулись к ней, обвили, и на миг Тер-Аккану показалось, что скорлупа под ними вздрогнула — как вздрагивает спящий, когда его касаются. — А ты, воин из Терра, запомни на будущее. В этом Гнезде яйца не трескаются сами. И птенцы не говорят раньше срока. Если тебе покажется иначе — значит, тебе показалось. Понял?

— Понял.

— Хорошо. — Чан-Дур отнял посох и пошёл прочь, не оглядываясь. У самого выхода он остановился и, не поворачивая головы, добавил: — И ещё. В четвёртом кольце служат до первого любопытства. Ты уже потратил своё. Постарайся, чтобы второго не было.

Он ушёл. Тер-Аккан стоял один в пустом коридоре, и сердце его стучало так громко, что, казалось, его слышит весь город. Он посмотрел на нишу. Скорлупа была гладкой и целой, будто ничего и не было. Будто ему и вправду показалось. Но на скорлупе, там, где её касался посох, остался тонкий, чуть заметный след — как ожог, как клеймо. И Тер-Аккан вдруг понял, что этот след он уже видел. Сегодня утром. На той самой линии, что шла поперёк камня, словно кто-то провёл по нему чем-то острым снаружи.

Полдень в Гнезде наступал не по солнцу — солнца здесь, под сводами, не видели никогда, — а по зову. С первым ударом большого сердца город просыпался окончательно; со вторым — начинались дела; с третьим — заканчивались смены. Тер-Аккан к третьему удару уже стоял у выхода из четвёртого кольца, и к нему, тяжело переваливаясь, подошёл старый воин — тот самый распорядитель, что утром отправлял его на смену.

— Живой, — сказал старик удовлетворённо. — Хорошо. В четвёртом кольце не все доживают до полудня.

— Доживают? — переспросил Тер-Аккан.

— Всегда кто-нибудь да не доживает. — Старик пожал плечами, будто говорил о погоде. — Яйца капризные. Птенцы голодные. Воины — тоже. — Он оглядел Тер-Аккана внимательнее. — А ты, я смотрю, чем-то напуган. Что, увидел что-нибудь?

Тер-Аккан помолчал. Вспомнил узкое лицо Чан-Дура, его улыбку-трещину, его слова: «значит, тебе показалось». И сказал:

— Показалось.

Старик хмыкнул.

— Ну и славно. Показалось — значит, живёшь правильно. — Он повернулся уходить, но на полпути остановился. — Слушай, воин из Терра. Ты, я вижу, из западных топей. Клан Терр, да?

— Да.

— Слыхал я, у вас там в топях, за хребтом, что-то странное творится последние сезоны. Говорят, звери уходят. Не туда, куда обычно, а куда-то к самым горам, к северу, где холод и камень. И тиранны — те, что дикие, — тоже уходят. Целыми стаями. Будто их кто-то зовёт.

Тер-Аккан нахмурился.

— Не слыхал.

— Не слыхал — и хорошо. Меньше знаешь — дольше живёшь. — Старик махнул когтем и ушёл, бормоча что-то себе под нос.

А Тер-Аккан остался стоять, глядя ему вслед, и в голове у него, помимо воли, складывались две вещи, которые не хотели складываться: трещина поперёк яйца — и то, что он увидел, когда наконец разжал кулак. На тёплом камешке, гладком, как отполированная галька, от края до края шла тонкая, волосяная линия. Прямая. Слишком прямая для трещины. Словно кто-то провёл по нему чем-то острым снаружи — и провёл очень давно, потому что края линии успели затянуться тем же тёплым свечением, что и весь камешек.

Он тряхнул головой, отгоняя морок, и пошёл к себе в караулку — маленькую нишу в стене, где пахло сушёной рыбой и мокрой костью. Там, на соломенном тюфяке, лежал его немудрящий скарб: нож из обсидиана, точильный камень, ремень, фляга. И — странная вещь, которую он подобрал ещё птенцом, в топях, у самой воды: гладкий, тёплый, чуть светящийся в темноте камешек, формой похожий на маленькое яйцо. Он не знал, что это. Никто не знал. Но камешек был тёплым даже в самый лютый холод, и иногда, если долго на него смотреть, в нём будто что-то двигалось — медленно, глубоко, как рыба подо льдом.

Тер-Аккан достал камешек, сжал в кулаке. Он был тёплым. Как всегда. И сегодня — впервые за много сезонов — ему показалось, что тепло это не просто тепло, а что-то вроде приветствия. Или предупреждения.

— Кто ты? — прошептал он.

Камешек не ответил. Но где-то очень глубоко, в самом низу, под всеми кольцами Гнезда, под костяными сводами и живыми стенами, под тёплой землёй, под холодным камнем — что-то шевельнулось. Медленно. Тяжело. Как шевелится во сне то, что спит уже очень, очень давно.

И Тер-Аккан, воин из Терра, двадцати сезонов от роду, стоял в своей караулке, сжимая в кулаке тёплый камешек, и впервые в жизни чувствовал, что за ним кто-то смотрит. Не Чан-Дур. Не Матка. Кто-то гораздо более древний. И гораздо более голодный.

На следующее утро, за два часа до смены, Тер-Аккана разбудили раньше обычного.

— Вставай, — сказал посыльный, тряся его за плечо. — Сегодня Распознавание. Все воины четвёртого кольца обязаны присутствовать.

Тер-Аккан сел на тюфяке, протирая глаза. Распознавание. Он слышал об этом ритуале, но никогда не видел его вблизи — только издали, с нижних галерей, куда пускали молодых. Раз в несколько сезонов, когда королевская кладка наливалась силой, жрецы устраивали Распознавание: обряд, во время которого Матка — или её воля — выбирала из яиц те, что достойны трона. Остальные... об остальных не говорили. Остальные просто исчезали из кладки, и никто не спрашивал, куда.

Он оделся в лучшее, что у него было, — чистый ремень, начищенную пряжку, — и вышел. Коридоры уже были полны. Воины, жрецы, распорядители — все шли в одну сторону, вверх, к внутреннему кольцу. Никто не разговаривал. Только шаги, только дыхание, только далёкий, ровный стук большого сердца.

Внутреннее кольцо встретило их запахом благовоний — густым, сладким, дурманящим. Тер-Аккан никогда раньше не чувствовал ничего подобного. В топях пахло тиной и дымом, в нижних кольцах — сыростью и рыбой, здесь же пахло так, будто кто-то сжёг целый лес цветов и развеял пепел по воздуху. От этого запаха кружилась голова и хотелось одновременно спать и плакать.

Зал был полон. Воины стояли вдоль стен, жрецы — в центре, вокруг возвышения из полированной кости. На возвышении лежали яйца — семь, — и каждое светилось изнутри ровным, тёплым светом. А над ними, в воздухе, висело что-то. Тер-Аккан не сразу понял, что это. Потом понял: пар. Густой, сладкий пар, поднимавшийся от яиц и складывавшийся в причудливые фигуры — то в змею, то в птицу, то в нечто такое, для чего у него не было названия.

— Смотри, — прошептал кто-то рядом. — Смотри, сейчас начнётся.

Жрецы подняли посохи. Побеги на них зашевелились, потянулись к яйцам, и в зале стало тихо — так тихо, что Тер-Аккан услышал, как где-то в стене капает вода. Потом жрецы запели. Не словами — звуком, низким, вибрирующим, от которого дрожали кости. И яйца отозвались. Свет внутри них стал ярче, задрожал, и по скорлупе побежали тонкие линии — те самые, прямые, ровные.

Тер-Аккан смотрел и чувствовал, как у него холодеет внутри. Он уже видел такие линии. Сегодня утром. На камешке. И на яйце в нише, где трещина шла поперёк.

— Распознавание, — прошептал жрец, стоявший рядом. — Матка выбирает. Кто достоин — тот останется. Кто нет — того заберут.

— Куда заберут? — спросил Тер-Аккан.

Жрец посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — той же улыбкой, что и Чан-Дур, — и ничего не ответил.

Песня стала громче. Яйца задрожали. И вдруг одно из них — то, что стояло крайним, — погасло. Свет внутри него погас разом, как гаснет свеча, и скорлупа стала серой, мёртвой, безжизненной. Жрецы замолчали. В зале повисла тишина.

— Одно, — сказал кто-то. — Всего одно.

— В этом сезоне — одно, — отозвался другой. — Хороший год. В прошлом было три.

Тер-Аккан смотрел на серое яйцо и чувствовал, как внутри у него что-то сжимается. Он думал о птенце, которого видел вчера. О его жёлтых глазах. О его словах: «Ты будешь помнить». Что, если это яйцо — то самое? Что, если его уже нет?

Он не знал. Но когда жрецы уносили серое яйцо, он поймал себя на том, что провожает его взглядом. И что где-то очень глубоко, под всем этим благовонием и светом, в нём шевелится не страх и не жалость, а что-то другое. Злость.

После Распознавания их отпустили. Тер-Аккан вернулся в казарму — длинный, низкий зал, где спали воины четвёртого кольца, — и застал там своего соседа, Кер-Тана. Кер-Тан был старше его на четыре сезона, шире в плечах, с изрубленным в драке гребнем и вечной усмешкой на морде. Он считался лучшим мечником кольца и лучшим собутыльником — в том порядке, в каком сам предпочитал.

— Видел? — спросил Кер-Тан, не поднимаясь с тюфяка.

— Видел.

— Одно яйцо. — Кер-Тан покачал головой. — В прошлом сезоне было три. Жрецы говорят, что это хорошо. Я им не верю.

— Почему?

— Потому что жрецы всегда говорят, что это хорошо. — Кер-Тан сел. — Погасло яйцо — хорошо. Ушёл клан — хорошо. Умер воин — хорошо. У них на всё один ответ. — Он помолчал. — А ты знаешь, что бывает с теми, кто спрашивает, почему хорошо?

— Что?

— Их уводят в кузню. — Кер-Тан посмотрел на него в упор. — И они возвращаются... не такими.

Тер-Аккан молчал. В казарме пахло потом, кожей и старой кровью. Где-то в углу храпел воин, где-то точили клинок — ровно, методично, вжик-вжик.

— Кер-Тан, — сказал он наконец. — А что находится внизу? Под всеми кольцами?

Кер-Тан замер. Потом медленно повернулся к нему.

— С чего ты взял, что там что-то есть?

— Не знаю. — Тер-Аккан пожал плечами. — Просто... когда я стою на страже, я иногда чувствую, что под нами что-то есть. Что-то большое. Оно двигается.

Кер-Тан долго смотрел на него. Потом отвёл глаза.

— Не спрашивай об этом, — сказал он тихо. — Серьёзно. Не спрашивай.

— Но почему?

— Потому что там — Нить. — Кер-Тан понизил голос так, что его слышал только Тер-Аккан. — Так говорят старики. Живой кристалл. В нём — память всех, кто был до нас. И приказ. Один приказ, которому подчиняется всё. — Он помолчал. — И ещё говорят, что иногда, очень редко, оттуда что-то поднимается. Не жрецы. Не воины. Что-то другое. — Он передёрнул плечами. — Я сам не видел. И не хочу.

Тер-Аккан хотел спросить ещё, но Кер-Тан уже отвернулся и лёг на тюфяк, давая понять, что разговор окончен.

А вечером, когда город начал засыпать, Тер-Аккан пошёл к старому ходу у западной стены. Он сам не знал, зачем идёт. Может быть, потому что не мог сидеть на месте. Может быть, потому что слова Кер-Тана о Нити не выходили у него из головы. А может быть, потому что где-то глубоко, под всем этим, что-то тянуло его туда — тихо, настойчиво, как тянет течение.

Старые ходы встретили его сыростью и темнотой. Здесь не было живых огней, не было тёплых стен, не было даже запаха Гнезда — только камень, только вода, только время. Тер-Аккан шёл медленно, держась за стену, и слушал, как капает вода.

Он не знал, сколько прошёл. Может, сотню шагов. Может, тысячу. Коридор вился, спускался, снова поднимался, и в какой-то момент Тер-Аккан понял, что не помнит, откуда пришёл.

И тогда он увидел свет.

Впереди, в конце коридора, теплилось что-то — не живой огонь, не факел, а ровное, спокойное свечение. Тер-Аккан пошёл на него и вышел в небольшую круглую пещеру. В центре её стоял камень — гладкий, чёрный, в рост воина, — и от него исходило это свечение. А у подножия камня сидела Сырая.

Худая, серая, с гладкой, будто отполированной чешуёй. Она не обернулась. Смотрела на камень.

— Ты пришёл, — сказала она тихо. — Я знала.

— Кто ты? — спросил Тер-Аккан.

— Иг-Се. — Она повернулась. Глаза у неё были серые, спокойные, и в них было что-то такое, от чего у него по спине пополз холод. — Я тебя ждала.

— Меня?

— Тебя. — Она кивнула на камень. — Он тебя зовёт. Уже давно. Ты просто не слышал.

Тер-Аккан посмотрел на камень. Чёрный, гладкий, тёплый — он чувствовал тепло даже на расстоянии. И на его поверхности, от края до края, шла тонкая, волосяная линия. Прямая. Слишком прямая.

— Что это? — прошептал он.

— Осколок, — сказала Иг-Се. — Один из многих. То, что осталось от того, что было до Гнезда. До нас. До всего.

— До Гнезда? — Тер-Аккан не понял. — Но Гнездо было всегда.

Иг-Се посмотрела на него долгим взглядом. И в этом взгляде было что-то очень старое, очень усталое — и очень печальное.