Как я стала Мессалиной, или Попаданка в пурпуре

Она усмехнулась. Криво, по-своему.

— Хорошо, Эпафродит. Вот что я сделаю. Я приму это дело. — Она подняла палец, останавливая его радостный поклон. — Но сначала я должна кое-что сделать. У меня была... бессонная ночь. Голова тяжёлая. Мне нужно побыть одной.

Грек понял. Поклонился и вышел, пятясь.

Вика подождала, пока закроется дверь, и повернулась к рабыням.

— Выйдите. Обе. И чтобы никто не входил, пока я не позову.

Когда дверь за ними закрылась, Вика опустилась на колени у ложа — там, где, по словам голоса из пролога, под третьей плитой лежал дневник Мессалины.

Она постучала по полу. Мрамор. Одинаковые плиты. Третья от ложа — вот эта.

Она надавила. Ничего. Постучала сильнее. Потом присмотрелась: одна из плит была чуть темнее остальных, и по краю шла едва заметная щель. Вика подцепила ногтем — не вышло. Она огляделась, нашла на столике бронзовую палочку для завивки волос, поддела край. Плита приподнялась с тихим скрежетом.

Под ней лежал свёрток: кожаный, перетянутый ремнём. Вика достала его, села на ложе и развязала ремень.

Внутри было то, что обещал голос: объёмистая тетрадь в деревянной обложке, исписанная плотным, мелким почерком — и не латиницей. Греческим. Вика удивилась, но руки сами разобрали: Мессалина, дочь знатного рода, писала по-гречески, как все образованные римлянки. А ещё в свёртке лежали: три восковые таблички, туго запечатанные; золотой перстень с сапфиром — тот самый, родовой, «который помнит ещё Августа»; и тонкий свиток папируса, перехваченный чёрной нитью.

Вика развернула дневник. На первой странице — тем же киноварным почерком, что и послание в её московском кабинете:

«Если ты читаешь это — значит, я мертва, а ты жива, и мы обе в одном теле. Не благодари. Это я должна тебе спасибо, что ты вообще пришла. Записи ниже — мои. Всё, что я знаю о людях, деньгах и тайнах этого дворца. Пользуйся. Но помни: у всего, что ты оттуда возьмёшь, есть цена, и платят её не всегда деньгами».

Дальше шли страницы — сотни страниц. Имена. Долги. Любовники. Заговоры. Кто кому должен, кто кого ненавидит, кто кого боится. Вика листала жадно, ловя себя на том, что читает, как читают юридическое досье: ищу связи, ищу мотивы, ищу слабые места.

На одной из страниц она остановилась. Запись была сделана за месяц до смерти:

«Гай Силий. Если я умру до того, как он умрёт, — это он. Проклятие. Любовь. Смерть. Не смей его презирать: он единственный, кто никогда не лгал мне. Даже когда должен был»

Вика перечитала трижды. В груди снова шевельнулась чужая боль — та, что вчера оборвалась при известии о казни. Она захлопнула дневник.

— Так, — сказала она вслух. — Так, так, так. Сначала — дело. Потом — чувства. Чувства — это то, что убивает адвокатов. Я это знаю.

Она спрятала дневник обратно под плиту, задвинула её на место и потёрла переносицу. В голове уже складывался план.

«Дело о наследстве Авла Секстия» — так она обозвала его мысленно. Факты: богатый всадник, внезапная смерть, завещание в пользу цирковой танцовщицы, оспоренное вдовой, и убитый гонец, который вёз императрице что-то важное.

«Что он ей вёз? — подумала Вика. — Если бы это было просто завещание — он бы отправил его по почте, как все. Он отправил гонца лично, к императрице. Значит, в этом деле есть что-то, что не должно попасть в чужие руки».

Она встала, одёрнула столу и направилась к двери. По дороге задержалась у зеркала: на неё смотрела Мессалина — чёрные волосы, тёмные глаза, полные губы, накрашенные по моде. Вика подмигнула отражению.

— Работаем, — сказала она. — Сначала к императору — пусть считает, что жена скучает. Потом — в город.

Клавдий ждал её в зале для аудиенций — просторной комнате, где, несмотря на утро, уже горели факелы. Император сидел на курульном кресле, похожий на воробья, которого зачем-то нарядили в пурпур: узкие плечи, сутулая спина, голова, чуть склонённая набок, как у человека, который вечно прислушивается — то ли к голосам, то ли к собственным мыслям. Рядом с ним стоял вольноотпущенник — сухой, бритый, с лицом, лишённым всякого выражения, — Вика сразу поняла, что это и есть Нарцисс.

— Валерия! — Клавдий вскочил, расплылся в улыбке; глаза его — большие, навыкате, как у совы — засветились радостью. — А я боялся, ты ещё спишь. Подойди, подойди, дай посмотреть на тебя. Ты сегодня... — он сделал неопределённый жест, — ...сияешь.

Вика подошла, позволила себя обнять, поцеловала мужа в щёку — нежно, как положено, — и внутренне отметила, что Клавдий пахнет вином, ладаном и чем-то ещё, смутно сладким, как будто он уже успел позавтракать чем-то очень калорийным.

— Ты скучала? — спросил он, заглядывая ей в глаза.

— Ужасно, — ответила Вика. — Остия — далеко. Я считала дни.

Клавдий расцвёл. За его спиной Вика краем глаза заметила, как Нарцисс едва заметно скривил губы — как человек, который давно разучился верить хоть одному слову императрицы, но вынужден молчать.

— А у меня новость! — Клавдий хлопнул в ладоши. — Сенат постановил: в честь благополучного возвращения — большие игры в честь Марса. Двадцать пар гладиаторов! Травля медведей! И — самое главное — морское сражение на Фучине, если боги дадут погоду. Ты будешь?

— Буду, — сказала Вика. — Я бы ни за что не пропустила, как ты топишь настоящие корабли на настоящем озере. — Она улыбнулась. — Только, милый, у меня к тебе одна просьба.

— Говори, говори! — Клавдий готов был выполнить любую просьбу жены, лишь бы она улыбалась.

— В городе умер один человек. Авл Секстий, всадник из Кампании. Оставил завещание, которое оспаривает вдова. Обычное дело, скучное, но меня просили взглянуть. Позволь мне уладить это без лишнего шума — по-семейному, без суда.

Клавдий махнул рукой — делом, недостойным императорского внимания.

— Забирай, забирай. Ты же у меня умница. Только, — он понизил голос, — ты не забыла, что вечером у нас пир в честь Вителлия? Он привёз из Сирии таких рабынь... — Клавдий мечтательно закатил глаза. — Ты просто обязана быть. Он потом будет полгода рассказывать всем, что императрица не пришла.

— Буду, — пообещала Вика. — Обязательно.

Она уже повернулась, чтобы уйти, когда Нарцисс шагнул вперёд.

— Госпожа, — сказал он ровным, как доска, голосом. — Разрешите слово. Об Авле Секстии я осведомлён. Недостойный человек. Вёл дела с сомнительными личностями. Наши люди говорят, что завещание его — чистая воды фальшивка, составленная этой... танцовщицей. Не стоит вам, госпожа, марать руки. Позвольте, я передам дело в преторианский суд — там разберутся быстро и, — он сделал паузу, — тихо.

Вика остановилась. Медленно обернулась. Посмотрела на Нарцисса — и впервые по-настоящему его увидела.

Сухой, бритый, с лицом, лишённым выражения. Вольноотпущенник, который стал тенью императора. Человек, который, по всем хроникам, в конце концов погубит Мессалину — прикажет убить её, когда придёт час.

«Значит, ты уже сейчас наводишь справки о делах, за которые я взялась, — подумала Вика. — Интересно, просто ли ты любопытен — или ты в этом деле замешан?»

— Благодарю за заботу, Нарцисс, — сказала она вслух, сладко, как мёд. — Но я справлюсь сама. У императрицы должна быть голова на плечах, а не только диадема. Не правда ли, муж мой?

Клавдий, который уже потерял нить разговора и смотрел на рабыню, приносящую вино, поднял голову.

— Что? А, да, конечно. Валерия у нас умница, Нарцисс, не спорь. — Он махнул рукой. — Пусть делает, что хочет.

Нарцисс поклонился — низко, но Вика успела заметить, как на секунду в его глазах мелькнуло что-то холодное и оценивающее, как у человека, который записывает должника в свою книгу.

«Я запомнила, — подумала Вика. — И ты запомни, что я запомнила. Пока квиты».

Она вышла из зала, сопровождаемая двумя рабынями, и направилась к выходу из дворца — туда, где её ждал Эпафродит с носилками.

По дороге она думала о том, что узнала из дневника. Дело о наследстве было лишь верхушкой. Под ним лежало что-то поглубже: танцовщица по имени Вибия Пасса, умерший всадник, убитый гонец и вольноотпущенник, который слишком уж быстро предложил «уладить тихо».

«В любом деле есть три вещи, — сказала она себе формулой, которую твердила всем стажёрам. — Деньги. Страсть. Власть. Найди, где они пересекаются — и найдёшь убийцу».

Носилки качнулись, понесли её вниз, к Римскому форуму, по улицам, пахнущим хлебом, навозом и мраморной пылью. Город гудел, жил, торговал — чужой, древний, прекрасный и смертельно опасный.

Вика откинула полог и выглянула наружу. Улицы были полны народу: торговцы, тащившие корзины с рыбой; носильщики, ругающиеся сквозь зубы; матроны в пёстрых столах, сопровождаемые рабынями; патриции в белых тогах, которые двигались с важностью, приберегаемой для тех, кто знает, что его все видят. Всё это — под крики уличных торговцев, под звон медяков, под запах жареных каштанов, под речитатив какого-то философа, расположившегося на ступенях храма и объяснявшего прохожим, что все они — пыль и тлен, но что пыль эта, впрочем, имеет право на завтрак.

«Боже, — подумала Вика. — Я в древнем Риме. Настоящем. Не в кино, не в книжке. И меня зовут Мессалина».

Она поймала себя на том, что улыбается — неловко, по-детски, как улыбалась, когда впервые выиграла дело. Следом одёрнула себя: это не экскурсия. Это работа. Хуже того — работа, в которой проигрыш стоит жизни.

Носилки свернули в кривой переулок. Эпафродит шёл рядом, держась за ручку носилок, и негромко докладывал:

— Дом Вибии Пассы — на Субуре, госпожа. Место шумное, но сама она живёт скромно: снимает комнату над пекарней. Танцует в цирке Фламиния по праздникам, в будни — зарабатывает на свадьбах богатых плебеев. Говорят, — он понизил голос, — что Авл Секстий влюбился в неё год назад, когда она танцевала на пиру у его соседа. Он был вдовцом, старым, богатым и одиноким. Такие влюбляются последний раз в жизни — и уже не одумываются.

— А вдова? — спросила Вика. — Что за женщина?

— Вдова — Уммидия Квадратилла, из рода Уммидиев. Женщина почтенная, лет пятидесяти. У неё от Авла двое взрослых сыновей. Она утверждает, что завещание — подделка, потому что Авл за неделю до смерти якобы говорил друзьям, что всё оставит детям.

— Якобы, — повторила Вика. — «Якобы» — моё любимое слово. Оно означает, что свидетели куплены, а факты отсутствуют.

Они остановились перед трёхэтажным домом, грязным, обшарпанным, с облупившейся штукатуркой — над входом висела вывеска пекарни и пахло тёплым хлебом. Вика выбралась из носилок, отряхнула столу, которая здесь, на Субуре, выглядела как придворное платье на рынке — вызывающе, нелепо и опасно.

— Эпафродит, — сказала она, — жди меня здесь. Если через час меня не будет — беги во дворец и скажи императору, что его жену убили на Субуре. Он, конечно, расстроится. Ненадолго, но расстроится.

Грек открыл было рот, но Вика уже поднималась по лестнице.

Дверь ей открыла сама Вибия Пасса — и Вика на секунду забыла, зачем пришла.

Девушке было лет двадцать. Волосы — пепельные, собранные в пучок, из которого выбивались пряди; лицо — смуглое, с высокими скулами и огромными серыми глазами; фигура — гибкая, как ива, с длинными ногами и тонкой талией танцовщицы. Она была в дешёвой тунике, без украшений, но двигалась так, что становилось ясно: дешёвая туника — случайность, а не природа.

Увидев императрицу в пороге своего убогого жилища, Вибия побледнела, прижала руки к груди и присела в низком поклоне, коснувшись лбом колен.

— Госпожа! Я... я не ждала...

— Встань, — сказала Вика. — Я не кусаюсь. Пока.

Она вошла. Комната за пекарней была убогой, но опрятной: узкая кровать, сундук, очаг, стол с глиняной посудой. На стене висели две маски — театральная, плачущая, и цирковая, с колокольчиками. На сундуке лежал свиток папируса, перевязанный красной лентой.

— Это оно? — спросила Вика, кивая на свиток.

Вибия подошла, взяла свиток, протянула ей. Пальцы девушки дрожали.

— Он мне его дал сам, госпожа. За день до смерти. Сказал: «Спрячь. Это твоё наследство. Больше я ничего не успел». А я... я не хотела его смерти. Клянусь всеми богами. Я его любила. Он был добрый. Старый, но добрый.

Вика села на край кровати — единственное место, куда можно было сесть, — и развернула свиток. Почерк был неровный, старческий, с дрожью в нажиме — но это был явно не поддельный дрожащий почерк: так пишут люди, у которых уже отказали руки. Завещание было коротким, без юридических выкрутасов — в нём Авл Секстий завещал Вибии Пассе дом в Кампании, деньги, достаточные, чтобы жить безбедно, и — что самое странное — «семейный архив, хранящийся в сундуке с железными углами в моём кампанийском имении».

Вика перечитала эту строчку дважды.

— Железные углы, — пробормотала она. — Зачем завещать кому-то архив, если не хочешь, чтобы его нашёл кто-то ещё? Значит, в этом архиве есть что-то, что кто-то очень хотел бы уничтожить. Вопрос — что?

— Госпожа... — Вибия замялась. — Я не знаю, что это значит. Я только знаю, что в последний месяц он стал бояться. Он запирал двери, не выходил по ночам, разговаривал сам с собой. Один раз я слышала, как он шептал во сне: «Они не должны найти папирусы. Они их сожгут».

Вика подняла голову.

— Папирусы? — переспросила она. — Он так и сказал — папирусы?

— Да, госпожа.

Вика медленно свернула свиток. Внутри неё, на периферии сознания, что-то щёлкнуло — как защёлка на папке, в которую ложится новое дело. Гонец, убитый на Тибре. Вдовец, боявшийся собственной тени. «Папирусы», которые «они» хотят сжечь. И императрица, к которой он хотел обратиться лично.

— Вибия, — сказала она, — ты хорошо знаешь, кто был другом Авла Секстия?

Девушка подумала.

— Он был нелюдим. Но последние месяцы к нему часто приходил один человек — грек, старый, с лицом в оспинах. Они запирались в кабинете, и я слышала, как они спорили. Грек кричал: «Это безумие! Тебя убьют!» А Авл отвечал: «Если я не сделаю этого — убьют нас всех».

Вика встала.

— Спасибо, Вибия. Ты помогла мне больше, чем знаешь. — Она остановилась в дверях, обернулась. — Слушай меня внимательно. Это дело пахнет так, что даже я, с моим носом, не могу сказать, чем именно. Не выходи из дома без нужды. Не отдавай этот свиток никому — даже если тебе скажут, что пришли от меня. Если тебя будут спрашивать — ты ничего не знаешь. Поняла?

Вибия кивнула, глядя на неё испуганными глазами.

— И ещё, — добавила Вика, — ты умеешь делать что-нибудь, кроме танца?

— Я... я умею читать и писать. Меня научили в доме, где я росла.

— Отлично. Читать и писать — это уже две профессии. Это больше, чем у половины сената. Держись.

Она вышла, хлопнув дверью, и спустилась по лестнице — туда, где её ждал Эпафродит.

— Госпожа, — сказал грек, — я слышал отсюда, как вы разговаривали. Про папирусы. Это плохо, госпожа. Очень плохо.

— Почему «плохо»? — спросила Вика. — Знание — это сила.

— Знание — это то, за что убивают, госпожа. Особенно в Риме. Особенно когда знание касается... — он запнулся.

— Чего?

Эпафродит оглянулся по сторонам, понизил голос до шёпота:

— Когда знание касается госпожи Агриппины.

Вика замерла.

Агриппина. Младшая. Сестра Калигулы, мать Нерона, жена — нет, уже вдова — Гнея Домиция Агенобарба. Женщина, которую Мессалина в прологе назвала «сукой, которая прикидывается подругой». Женщина, которая, по всем хроникам, займёт место Мессалины после её смерти и убьёт Клавдия отравленными грибами.

— Почему ты связал папирусы Авла Секстия с Агриппиной? — спросила Вика, ровно, без интонаций.

— Потому что, госпожа, Авл Секстий был управляющим имениями покойного Гнея Домиция. Первого мужа госпожи Агриппины. Если он вёл какие-то записи, касающиеся того дома... госпожа Агриппина очень не любит, когда кто-то копается в делах её покойного мужа. Говорят, там было... — он снова замялся.

— Что там было? Договаривай.

— Говорят, там было что-то такое, за что в своё время убили не одного человека. Ещё при Тиберии. И что об этом знал только Авл Секстий. И что он держал это... как заложника. Чтобы его не тронули.

Вика стояла посреди Субуры, среди шума, грязи и запаха хлеба, и чувствовала, как у неё под шёлковой столой холодеет спина.

— Эпафродит, — сказала она наконец, — вези меня обратно во дворец. И найди мне человека, который умеет молчать и смотреть. У меня будет для него работа.

Грек поклонился.

— Есть такой, госпожа. Немой. Бывший гладиатор. Зовут Клеон. Он умеет видеть всё и не говорить ничего — потому что говорить не может.

— Подходит, — сказала Вика. — Завтра на рассвете — пусть ждёт меня у ворот.

Носилки тронулись. Позади осталась