Как я стала Мессалиной, или Попаданка в пурпуре

Асмодей Денница

Как я стала Мессалиной, или Попаданка в пурпуре

Пролог: Змея с Палатина

Змея, что выползла из пурпура, не ведает, что яд её — не сила, а проклятие. Ибо нет большей клетки, чем золотая, и нет цепи тяжелее, чем та, что сплетена из чужих желаний.

— Из папирусов Луция Корнелия, найденных в Геркулануме

Москва, Зеленоград, бизнес-парк «Сколково-2».

Пятница, двадцать три сорок семь.

Офис юридической фирмы «Гранат, Левин и партнёры» на двадцать третьем этаже светился единственным окном — кабинетом Виктории Сергеевны Соколовой, кандидата юридических наук, специалиста по наследственным спорам и, по совместительству, самой невезучей женщины в радиусе МКАД.

— Ну почему? — спросила Вика у пустоты, откидываясь на спинку кресла. — Почему именно сегодня, именно сейчас, именно я?

Она посмотрела на экран ноутбука, засиженный белыми пятнами несохранённых абзацев. Иск «Петров против Петровой о признании завещания недействительным». Четыре тома материалов. Двое детей, которых разделили как имущество. Собака, за которую дрались отдельно — породистый корги по кличке Лорд, оценённый независимым экспертом в сто двадцать тысяч рублей. Сумма иска — три миллиона долларов. Сумма гонорара — полмиллиона. Время — которое кончилось, потому что часы на стене показывали без десяти полночь, а завтра в девять утра заседание в Мосгорсуде.

Вика Соколова, тридцать два года, рост сто семьдесят два, вес в районе «не ваше дело», IQ сто пятьдесят шесть — сидела в полной тишине, слушая, как гудит кондиционер, и думала о том, что её личная жизнь — это тоже своего рода наследственный спор. Только без юриста. И без шансов.

Она вздохнула и потянулась к чашке с остывшим чаем. Рука задела стопку бумаг, и одна из них скользнула на пол — не белый лист, а тёмный, желтоватый, с неровными краями. Вика нахмурилась. Она не помнила, чтобы подшивала к делу что-то похожее на древний папирус.

— Это ещё что? — пробормотала она, нагибаясь.

Пальцы коснулись шероховатой поверхности. Странный лист — плотный, вощёный, с выжженными по краям рунами. Не греческими, не латинскими — какими-то совсем дикими знаками, похожими на змей, застывших в прыжке.

Вика подняла его и поднесла к настольной лампе.

На ощупь — кожа. Тонкая, выделанная, старая. Пахнет пылью, вином и чем-то сладковатым — миррой, определила она, потому что бабушка когда-то приносила из церкви ладан, и запах был смутно похож.

В центре листа — текст. Выведенный киноварью, неровными буквами, словно писал человек в спешке или в полумраке. Или в страхе.

Вика прищурилась.

«Если ты читаешь это — ты уже выбрана. Боги не ошибаются, хотя люди молятся не тем. Ты придёшь в пурпур, когда я уйду. Не пытайся сопротивляться. Рим не прощает колебаний. И помни: змея не меняет кожу дважды за одну ночь».

— Что за бред? — сказала Вика вслух.

Она перевернула лист. На обороте — та же киноварь, но другим почерком, каллиграфическим, почти печатным:

«Передано через Кассия Лонгина, римского легата, проконсула Азии, при содействии аптекаря Иоанна Хрисоверга, в лето 735 от основания Города. Сие — послание Валерии Мессалины той, что займёт её место. Или не займёт. Боги решат».

Вика моргнула.

— Мессалина? — переспросила она у кондиционера.

Кондиционер не ответил, но где-то внутри здания щёлкнул рубильник, и свет на секунду погас. Монитор ноутбука моргнул, перезагружаясь. В темноте лист в руках Вики полыхнул киноварью — буквы вспыхнули алым, словно кто-то раздул угли под пеплом.

— Спокойно, — сказала она себе. — Ты просто устала. Ты работаешь двадцать часов в сутки. Ты не спала двое суток. Тебе кажется.

Она хотела отложить лист, но пальцы не разжались. Киноварь потеплела, стала пульсировать в такт сердцу. Вика почувствовала, как по руке побежало тепло — не приятное, нет, скорее тревожное, как если бы под кожу заползла горячая змея.

— Чёрт, — сказала она.

В носу защипало от запаха мирры — теперь уже не сладкого, а густого, удушливого, смешанного с винными парами и чем-то ещё — металлическим, острым. Кровь, поняла Вика. Так пахнет кровь. Она помнила этот запах с детства, когда разбила коленку об асфальт и рана не заживала неделю.

Тепло стремительно поднялось к плечу, перекинулось на грудь, сжало горло.

Вика попыталась отбросить лист — но руки не слушались. Она попробовала встать — ноги подкосились. Кресло откатилось назад, и она рухнула на пол, ударившись затылком о подставку для ног.

В глазах поплыли огненные змеи.

В ушах — голос. Женский, низкий, с хрипотцой, на странном языке, который Вика вдруг поняла — не словами, а ощущениями, как понимают музыку или крик:

— Пришла. Наконец. Я думала, ты не успеешь. Они уже идут. Нарцисс продал меня. Слышишь? Они топают по мрамору, эти верные псы — верные тому, кто платит больше. У тебя мало времени. Слушай меня, девочка из будущего. Слушай и запоминай, потому что я не могу повторить...

Вика хотела закричать, но голосовые связки не слушались. Она видела — странным двойным зрением — одновременно и потолок своего кабинета с люминесцентными лампами, и небо. Чужое небо. Чёрное, усеянное крупными звёздами, пахнущее морем и тлением.

— Ты получила мою кожу, — продолжал голос. — Я писала на ней кровью, потому что пергамент кончился, а уйти нужно было быстро. Дурацкая привычка — оставлять записки. Но кто-то же должен был объяснить тебе, во что ты вляпалась. Короче: я умираю. Точнее, я уже умерла. Меня убили. В этом теле — всё, что осталось от Валерии Мессалины, третьей жены императора Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика, матери Британника и Клавдии Октавии, хозяйки Рима и главной шлюхи Палатинского дворца. А теперь — трупа. Но не совсем трупа, потому что вместо меня теперь будешь ты.

— Я не хочу, — выдохнула Вика. Или ей показалось, что выдохнула.

— Твои хотелки никого не волнуют, дорогуша. Боги выбрали тебя. Думаешь, я хотела быть императрицей? Я хотела быть танцовщицей в цирке, честное слово. Но судьба — она как центурион: не принимает возражений. Так что слушай сюда.

Тепло в груди превратилось в огонь. Вика забилась в конвульсиях, но голос не умолкал:

— Во-первых: сейчас сорок восьмой год от Рождества Христова, то есть восемьсот первый от основания Рима, если тебе так понятнее. Клавдий — мой муж — в Остии, приносит жертвы. Гая Силия — моего любовника — уже взяли. Вопрос времени, когда ему отрубят голову. Красивый был мужчина, боги, какой красивый... Но это неважно. Во-вторых: во дворец уже ворвались люди Нарцисса. Они убьют меня. То есть тебя. То есть нас. Но у тебя есть шанс, если ты успеешь сделать три вещи.

— Я адвокат, а не спецагент! — крикнула Вика мысленно.

— Тем лучше. Первое: найди в спальне, под третьей плитой у ложа, мой дневник. Там всё — кто кому должен, кто кого трахал, кто кого заказал. Второе: не верь Агриппине. Эта сука прикидывается подругой, но она хочет трон для своего ублюдка Нерона. Третье... третье — самое важное.

Голос замялся. Впервые в нём проскользнула не сталь, а боль.

— Третье: не влюбляйся в Гая Силия. Он того стоит — клянусь Юноной, он стоит каждой ночи без сна, каждой капли пота, каждой секунды блаженства. Но он — смертный приговор. Я это поняла слишком поздно. Ты — умная. Ты — из будущего. Ты поймёшь вовремя.

— Я даже не знаю, где я! — в отчаянии подумала Вика.

— Скоро узнаешь. Потерпи. Переход — штука болезненная. Как первый раз, знаешь? Но потом — привыкаешь. И ещё: прости меня за то, что я втянула тебя в это дерьмо. Я не специально. Просто... я очень не хотела умирать. А они сказали, что есть способ. Древний, забытый, грязный. Обмен душами. Я отдала им своё родовое кольцо — сапфир, который помнит ещё Августа. И они сказали: напиши на коже то, что я написала. Призови ту, что придёт. И она придёт.

— Кто — «они»? — спросила Вика.

Но голос уже таял, уходя, как вода в песок.

— Они — это... слушай, у меня нет времени объяснять. Просто знай: в Риме есть те, кто видит сквозь время. Они старше, чем сам Рим. Они живут в тени, под Форумом, в старых этрусских гробницах. Они умеют то, что нам, смертным, не положено. Я заплатила им кольцом. Ты заплатишь своей жизнью, если не будешь осторожна. Но шанс есть. Всегда есть шанс. Даже когда меч уже занесён. Особенно когда меч уже занесён.

Последние слова прозвучали шёпотом — тёплым, почти нежным.

— Прощай, девочка. Надеюсь, ты справишься лучше, чем я. И да: не забудь съесть что-нибудь, когда очнёшься. Римская кухня — отстой, одни тухлые гарумы. Я бы убила за хороший чизбургер...

Смех — горький, каркающий — и тишина.

Огонь, полыхавший внутри, угас.

Вика открыла глаза.

Она больше не лежала на полу своего кабинета. Вместо белого акрилового потолка над ней нависал мраморный свод, покрытый фресками — обнажённые нимфы убегали от сатиров, виноградные лозы обвивали колонны, а наверху, в разрыве облаков, восседал Юпитер с молнией в деснице.

Вместо ковролина «под паркет» под спиной — мозаика. Тёплая, чуть влажная от ночной росы. Вместо запаха офисной пыли и растворимого кофе — густой аромат ладана, кипариса, моря и... да, определённо, она не ошиблась — тухлого рыбного соуса.

— Гарум, — прошептала Вика. — О господи, это гарум.

Она села. Резко, рывком, словно вынырнула из воды.

Тело было не её. Она поняла это сразу — по тяжести в груди, по непривычному изгибу позвоночника, по тому, как по-другому дышали лёгкие. Она поднесла руки к лицу — тонкие, белые, с длинными пальцами, унизанными перстнями. На безымянном — массивный золотой змей с изумрудными глазами. На указательном — камея с профилем женщины в диадеме.

Она опустила взгляд. На ней — столы, длинное платье из тончайшего шёлка, почти прозрачного. Грудь — открыта, перехвачена золотой лентой под самой грудью. Кожа — бледная, с розоватым отливом под светом факелов. На запястьях — браслеты, широкие, тяжёлые, чеканные.

Вика обернулась.

Она сидела на мраморном ложе, застеленном пурпурным покрывалом. Над головой — балдахин с кистями. Справа — столик на львиных лапах, уставленный серебряными кубками и блюдами с объедками — оливковые косточки, корки хлеба, засохшие фиги. Слева — большое овальное зеркало в бронзовой оправе, обращённое к ней.

Вика встала — тело слушалось плохо, ноги подкашивались, словно она долго лежала в лихорадке — и подошла к зеркалу.

Из серебристой глубины на неё смотрела незнакомка.

Волосы — чёрные как смоль, струящиеся до пояса, перехваченные золотой сеткой с жемчужинами. Глаза — большие, тёмные, чуть раскосые, с поволокой. Губы — полные, яркие, словно только что целованные. Скулы — высокие, острые. Нос — с горбинкой, породистый.

Лицо было прекрасным. Опасным. Тем лицом, из-за которого начинают войны и пишут поэмы.

Но это лицо не принадлежало ей.

— Чёрт, — сказала Вика.

Из зеркала на неё смотрела Валерия Мессалина.

Точнее — смотрела Вика Соколова глазами Валерии Мессалины. Или Валерия Мессалина смотрела её глазами? Переход был таким плавным, что граница стёрлась.

Она подняла руку — тонкая ладонь с голубыми венами коснулась щеки. Кожа была гладкой, молодой, упругой — двадцать три года, не больше. Мессалина умерла в двадцать пять. Значит, Вика получила тело за пару лет до рокового исхода. Несколько лет форы. Если верить историческим хроникам — хотя кому сейчас верить? — у неё было около двух лет до того, как Нарцисс перережет нить.

— Два года, — сказала Вика вслух. Голос был низким, с хрипотцой. Чужим. — У меня два года, чтобы не умереть.

Она снова посмотрела в зеркало.

Из глубины комнаты, отражаясь в полированной меди, приближался силуэт — мужской, тяжёлый, вооружённый.

Вика замерла.

Мужчина остановился в трёх шагах. Он был в доспехах — кожаный мускульный панцирь, бронзовые наголенники, шлем под мышкой. Лицо — грубое, с квадратной челюстью, шрамом через бровь и глазами, которые смотрели не на неё, а сквозь неё. Как смотрят на вещь.

— Госпожа, — сказал он на латыни — и Вика поняла каждое слово, словно знала этот язык всю жизнь. — Император возвращается из Остии. Нарцисс приказал передать: вы должны быть готовы к встрече.

Вика сглотнула.

— Я готова, — ответила она тем же низким голосом.

Стражник не ушёл. Он стоял и смотрел — теперь на неё, на её тело, просвечивающее сквозь шёлк, на обнажённые плечи, на изгиб талии.

— Ты что-то хотел ещё, преторианец? — спросила Вика, вкладывая в голос всё презрение, какое смогла собрать. В голове стучало: «Господи, господи, я в Риме, я в теле римской императрицы, передо мной римский солдат, и он пялится на мои сиськи».

Стражник дёрнул щекой. У него был пористый нос человека, который всю жизнь пил дешёвое вино, и глаза торговца на рынке рабов: оценивающие, спокойные, привыкшие считать чужое тело в сестерциях.

— Император, — повторил он, словно она не расслышала, — возвращается из Остии до рассвета. Нарцисс приказал передать: вы должны быть готовы. Он сказал — «готова» — и ухмыльнулся, как собака, которая нашла добычу и ждёт, кому её отдать.

Вика медленно поднялась с ложа. Она сделала это не спеша, как учила её когда-то — нет, не её, а то тело, чью память она теперь носила, — как делает женщина, которая знает цену каждой секунде, каждому дюйму своего тела. Шёлк скользнул вдоль бёдер. Она подошла к стражнику вплотную, взяла его за подбородок двумя пальцами — тонкими, с голубыми венами — и заставила посмотреть себе в глаза.

— Передай Нарциссу, — сказала она тихо, почти ласково, — что если он ещё раз пошлёт ко мне солдата смотреть на меня, как на лошадь на торгах, я прикажу выжечь ему глаза раскалённой палочкой. Императрице Рима не нужно разрешение вольноотпущенника, чтобы смотреть на кого-то свысока. Умри он — и я всё равно останусь. Умру я — и он не проживёт и дня. Так что мы квиты. Мы, кажется, поняли друг друга, преторианец?

Стражник побледнел. Он сглотнул — кадык дёрнулся — и отступил на шаг.

— Да, госпожа.

— Тогда иди.

Он вышел, пятясь. Шаги затихли в коридоре, но Вика ещё долго стояла посреди комнаты, стараясь не дышать слишком громко, потому что сердце колотилось, как молот о наковальню.

«Вика, — сказала она себе. — Ты только что угрожала выжечь глаза человеку. Ты. Которая плачет над бездомными котами и не может придавить таракана тапком. Что с тобой происходит?»

Но она знала, что с ней происходит. Это было не её тело, не её голос, не её рефлексы. Это было тело женщины, которая правила Римом железной рукой в бархатной перчатке — и умела делать страшные вещи мимоходом, не повышая голоса. Вика лишь одолжила это тело. Но, как любой хороший адвокат, быстро училась использовать чужие активы по назначению.

Стражник вернулся на пороге — Вика вздрогнула, но виду не подала.

— Госпожа... — Он мялся, переступая с ноги на ногу. — Нарцисс велел также сказать: Гая Силия казнят на рассвете. Если госпожа желает проститься...

Вика почувствовала, как внутри — глубоко, в чужих мышцах, в чужой памяти — что-то оборвалось. Боль, не её, но ослепительно реальная. Она не знала Гая Силия. Никогда его не видела. Но тело, в котором она застряла, помнило его — каждое прикосновение, каждое слово, каждое дыхание.

— Нет, — сказала Вика. — Я не желаю проститься.

Стражник кивнул и вышел. Шаги затихли в коридоре.

Вика осталась одна.

Она опустилась на ложе, взяла в руки серебряное зеркало и долго смотрела на отражение. Чёрные волосы, тёмные глаза, губы, к которым уже прикасалась смерть — и, возможно, прикоснётся снова.

— Ну что ж, — сказала она вслух на латыни, и слова давались ей так же легко, как родные русские. — Давайте знакомиться. Я Виктория Сергеевна Соколова, адвокат. И, судя по всему, теперь ещё и императрица Рима. Коллеги, готовьте платок — дело обещает быть громким.

Она усмехнулась — некрасиво, криво, как привыкла в зале суда, — и отложила зеркало.

Где-то в глубине дворца завыла собака. Или волчица. Или сама судьба, принявшая обличье римской гончей.

Вика легла на пурпурное покрывало, закрыла глаза и попыталась вспомнить всё, что знала о Мессалине из книг, — и понять, какого чёрта ей теперь делать.

За окнами, на тёмных улицах Вечного города, бряцало оружие. Приближался рассвет. А с ним — первая кровь.

Глава 1: Дело о наследстве

Закон есть паутина: муха запутается, шершень прорвёт. Но в Риме паутину плетут не пауки, а вдовы — и нити их тянутся через столетия, к тем, кто ещё не рождён.

— Приписывается Квинтилиану, «Наставления оратору», кн. XII (апокриф)

Палатинский дворец не спал.

Вика поняла это, едва открыла глаза, — по звукам, которые никогда не услышишь в современной Москве. Где-то под окнами бренчала сбруя, кричал погонщик мулов, перекликались стражники; над головой, ровно и мерно, гудел мраморный свод, проветриваемый горячим воздухом из гипокауста; а снаружи, сквозь узкое окно, тянуло утренней прохладой, смешанной с запахом лошадей, жареного хлеба и — неизбежно — гарума.

Вика лежала на пурпурном покрывале и смотрела в потолок, расписанный нимфами и сатирами, и пыталась вспомнить, кто она такая.

— Виктория Сергеевна Соколова, — прошептала она одними губами. — Адвокат. Кандидат юридических наук. Тридцать два года. Живу в Москве, на Профсоюзной. — Пауза. — Но это было вчера.

Сегодня она была Валерией Мессалиной, императрицей Рима, женой Клавдия — и, судя по тому, как ныло всё тело, только что пережившей очень странную ночь.

Она села на ложе. В комнате было светло — утро уже перевалило за половину. Две рабыни, застывшие у стены, ожили, увидев, что госпожа проснулась: одна поднесла серебряный кубок с водой, другая — таз и полотенца. Вика машинально приняла кубок, сделала глоток. Вода была тёплой и отдавала глиной. Она поморщилась.

— Принесите холодной, — сказала она на латыни и сама удивилась, как легко слова сошли с языка. — И... что сегодня?

Рабыни переглянулись. Первая, постарше, с сединой в волосах, ответила осторожно:

— Госпожа, сегодня шестой день до октябрьских календ. Император вернулся из Остии вчера к ночи. Он изволил спросить о вас.

Вика внутренне собралась. Клавдий. Император. Её муж. Мужчина, который — если верить историям — подписал брачный договор собственной жены с любовником, приняв это за шутку. Мужчина, который забыл, что жена умерла, и наутро спросил, почему она не приходит.

Она вспомнила его — не лицом к лицу, а по тому, что осталось от прошлой ночи, как отпечаток на коже. Она не помнила всех подробностей — помнила только тяжесть его тела, тепло его дыхания у шеи, его руки, большие, неуклюжие, которые в темноте становились почти нежными. Помнила, как он вошёл без стука, ещё в дорожной тунике, пахнущий лошадьми и вином, и как его лицо — простая, добродушная физиономия человека, которого сама судьба сделала императором, — осветилось при виде неё.

«Валерия, — сказал он ей тогда. — Я так соскучился. Остия — такая долгая дорога. Позволь мне...»

Он не договорил — он так и не мог договорить до конца, потому что задыхался от волнения и от вина, — но она всё поняла. Она поднялась ему навстречу, потому что не знала, какой надо быть: Мессалина, скандальная и жадная, или Вика, адвокат, которая никогда никого не впускала так близко, чтобы не показать шрамов.

А потом он оказался рядом, у её постели, — и его ладони, мозолистые от перьев и от тяжёлых свитков, легли ей на плечи, а губы прижались к её шее, и Вика, к своему собственному удивлению, не отстранилась.

Во всём этом было что-то странно трогательное. Он был неуклюж, тороплив, почти неловок — и при этом нежен, как человек, который три недели в дороге мечтал об одном. Он целовал её жадно и неумело, и она, закрыв глаза, позволила себе подумать, что и в этом чужом браке, в этой чужой жизни, есть — может быть — капля тепла, которую можно украсть, ничего не разрушая.

— Ну что ты, — услышала она свой собственный шёпот, когда он замер, боясь спугнуть её. — Ты же дома. Я дома.

— Ты — моё счастье, — выдохнул он, уткнувшись носом ей в висок, как делают дети, когда хотят доверить самую большую тайну. — Ты не представляешь, Валерия, какое ты счастье.

Она не знала, что ответить. Она просто обняла его, прижала к себе — этого смешного, доброго, слабого человека, который был её мужем по чужой судьбе, — и почувствовала, как его дыхание становится спокойнее, как тело расслабляется у неё на руках, как он засыпает, как ребёнок, убаюканный теплом и покоем.

Он не требовал страсти. Он не требовал искусства. Он просил только этого — маленького тепла, чувства, что дома его любят. И Вика, которая всю ночь не могла уснуть, глядя в расписной потолок, водила пальцами по его взъерошенным волосам и думала.

«Так вот ты какой, мой муж, — думала она. — Такую меня ты любишь. А я — кто тебе? Чужая женщина в теле твоей жены, юрист из другого века, которой просто стало жаль тебя. Прости меня, Клавдий. Но тепла, которое я тебе даю, — я даю его от себя. От Вики, которая никогда никого не впускала так близко».

Она поцеловала его в макушку и, наконец, закрыла глаза.

Утром он ушёл раньше неё — ушёл на заседание, к своим свиткам, к своим вольноотпущенникам, — и оставил ей на подушке маленький золотой браслет, снятый с собственного запястья. Подарок. Знак. Неловкая попытка сказать «спасибо за эту ночь».

Вика подержала браслет в ладони, взвесила его на пальцах и надела на запястье.

— Странный муж, — сказала она вслух пустой комнате. — Странный брак. Странная жизнь. Но, кажется, я могу в ней жить. Если постараться.

— Император, — повторила она. — Да. Мне нужно к императору.

Рабыни помогли ей одеться. Процесс был долгим и, с точки зрения Вики, варварски запутанным: сначала тонкая туника, потом стола с поясом, потом палла, которую драпировали вокруг плеч с точностью, достойной скульптора. Всё это — шёлк, лён, золотые нити, жемчуг. Вика смотрела на свои руки — белые, холёные, с яркими перстнями — и не могла поверить, что эти руки ещё вчера сжимали папку с делом «Петров против Петровой».

«А если я просто сплю? — подумала она. — Если это сон — самый дурацкий сон в моей жизни — и я сейчас проснусь в своём кабинете с затекшей шеей и недопитой чашкой чая?»

Она ущипнула себя за предплечье. Больно. Но во сне тоже бывает больно, напомнила она себе.

— Госпожа, — сказала старшая рабыня, — позвольте доложить. К вам с утра просится управляющий по имени Эпафродит. Он говорит, что дело неотложное — «о наследстве», так он сказал.

Вика замерла. Наследство. Её специальность. Сердце пропустило удар.

— Впусти.

Эпафродит оказался сухопарым греком лет шестидесяти, с лицом, изъеденным оспой, и глазами, которые смотрели на мир с выражением человека, который давно перестал удивляться. Он вошёл, низко поклонился и без лишних слов выложил перед Викой вощёную табличку.

— Госпожа, — сказал он, — у нас беда. Авл Секстий, богатейший всадник из Кампании, умер третьего дня, не оставив завещания. Вернее, оставил — но его оспаривают.

Вика взяла табличку. Пальцы сами нашли нужное место, глаза сами пробежали текст — латинская скоропись давалась ей, как родная, словно кто-то вложил ей в голову целый словарь вместе с душой.

— Наследники по закону, — прочитала она вслух, — вдова и двое сыновей. Завещание, составленное за день до смерти, передаёт всё... — она подняла глаза, — ...цирковой танцовщице Вибии Пассе. Это так?

— Так, госпожа.

— И кто оспаривает?

— Вдова. Она утверждает, что Авл Секстий был не в своём уме — что его опоили зельем, и что завещание — подделка.

Вика откинулась на спинку кресла. Чужие пальцы — длинные, унизанные кольцами — барабанили по столу. Внутри неё боролись два существа: юрист Вика, который уже видел три типовые схемы подделки завещаний, и императрица Мессалина, которая видела совсем другое.

— Эпафродит, — сказала она медленно. — Зачем это дело принесли мне? У императрицы Рима есть сотни других занятий, кроме разбора имущественных споров всадников.

Грек поджал губы.

— Госпожа, потому что вчера, перед самой смертью, Авл Секстий послал к вам гонца. Он хотел говорить с вами лично. Гонец прибыл — но Авл уже умер. А сегодня утром гонца нашли в Тибре. С перерезанным горлом.

Тишина повисла в комнате. Даже рабыни у стены перестали дышать.

Вика медленно положила табличку на стол.

— Значит, — сказала она, — это не имущественный спор. Это предупреждение.

— Поэтому я и пришёл, госпожа. — Эпафродит поклонился ещё ниже. — Вы единственная, к кому покойный хотел обратиться. И вы единственная, кто может найти правду, не спрашивая разрешения у вольноотпущенников.

«Вольноотпущенников» — сказано было с такой интонацией, что Вика сразу поняла: речь о Нарциссе и Паланте, теневых хозяевах дворца, которых Мессалина вчера — то есть недавно, в прологе её жизни — успела оскорбить через стражника.