Комментарии на книги Α–Ζ Метафизики Аристотеля. Том 1 (кн. А - B)

985b23 Ἐν δὲ τούτοις καὶ πρὸ τούτων.

Ἐν τούτοις τοῖς χρόνοις γενόμενοι ἐν οἷς καὶ οἱ προλεχθέντες ἢ πρὸ τούτων οἱ καλούμενοι Πυθαγόρειοι τῶν μαθημάτων ἁψάμενοι πρῶτοι ταῦτα προῆγον, καὶ ἐντραφέντες τοῖς μαθήμασι τὰς τῶν μαθημάτων ἀρχάς, τουτέστι τοὺς ἀριθμούς, ὑπέλαβον ἀρχὰς τῶν ὄντων εἶναι πάντων. τῶν μὲν γὰρ ἄλλων ἔλεγον εἶναι πρώτους τοὺς ἀριθμούς. ἐδόκουν οὖν ἐν τοῖς ἀριθμοῖς πολλὰ ὁμοιώματα θεωρεῖν τῶν ὄντων, οἷον ἐν τῷ πέντε τὴν δικαιοσύνην, ὡς εἰρήκαμεν, ἐν τῷ ἑπτὰ τὸν καιρόν, ἐν τῷ δέκα τὸν κόσμον. πλέον οὖν ἐδόκουν θεωρεῖν ὁμοιώματα ἐν τοῖς ἀριθμοῖς ἤπερ ἐν πυρὶ καὶ ὕδατι καὶ γῇ, καὶ διὰ τοῦτο ἀρχὰς τοὺς ἀριθμοὺς ὑπετίθεντο, ὡς ἐλέγομεν ὅτι τὸ τοιόνδε πάθος τῶν ἀριθμῶν δηλοῖ δικαιοσύνην. καιρὸν οὖν ἔλεγον τὸν ἑπτά πάλιν· δοκεῖ γὰρ τὰ φυσικὰ τοὺς τελείους ἴσχειν καιροὺς καὶ γενέσεως καὶ τελειώσεως κατὰ ἑβδομάδα, ὡς ἐπ ἀνθρώπου. καὶ γὰρ τίκτονται ἑπταμηνιαῖα καὶ ὀδοντοφυεῖ τοσοῦτον μηνῶν. ἀλλὰ καὶ ἡβᾷ περὶ δευτέραν ἑβδομάδα καὶ γενεᾷ περὶ τὴν τρίτην. καὶ τὸν ἥλιον δέ, ἐπεὶ αὐτὸς δοκεῖ τῶν καιρῶν αἴτιος εἶναι, ἐνταῦθά φασιν ἱδρῦσθαι ἐν τῇ ἑβδόμῃ σφαίρᾳ κατὰ τοῦτο, καθὸ ὁ ἑπτὰ ἀριθμός ἐστιν, ὃν καιρὸν λέγουσιν· ἑβδόμην γὰρ αὐτὸν τάξιν ἔχειν τῶν περὶ τὸ μέσον καὶ τὴν ἑστίαν κινουμένων σωμάτων· κινεῖσθαι γὰρ μετὰ τὴν τῶν ἀπλανῶν σφαῖραν καὶ τὰς πέντε τῶν πλανήτων· μεθ ὃν ὀγδόην τὴν σελήνην καὶ τὴν γῆν ἐνάτην, μεθ ἣν τὴν ἀντίχθονα. ἐπεὶ δὲ οὔτε γεννᾷ τινα τῶν ἐν τῇ δεκάδι ἀριθμῶν ὁ ἑπτὰ οὔτε γεννᾶται ὑπό τινος αὐτῶν, διὰ τοῦτο καὶ Ἀθηνᾶν ἔλεγον αὐτόν. ὁ μὲν γὰρ δύο τὸν τέσσαρα, καὶ ὁ τρία τὸν ἐννέα καὶ τὸν ἕξ, καὶ ὁ τέσσαρα τὸν ὀκτὼ καὶ ὁ πέντε τὸν δέκα γεννᾷ, γεννῶνται δὲ ὁ τέσσαρα καὶ ἓξ καὶ ὀκτὼ καὶ ἐννέα καὶ δέκα· ὁ δὲ ἑπτὰ οὔτε τινὰ γεννᾷ οὔτε ἔκ τινος γεννᾶται τῶν ὑπὸ τὴν δεκάδα. τοιαύτη δὲ καὶ ἡ Ἀθηνᾶ· ἀμήτωρ γάρ, φασί. γάμον δὲ ἔλεγον τὸν ε, ὅτι ὁ γάμος σύνοδός ἐστιν ἄρρενος καὶ θήλεος. ἔστι δὲ κατ αὐτοὺς ἄρρεν μὲν τὸ περιττόν, θῆλυ δὲ τὸ ἄρτιον· πρῶτος δὲ οὗτος ἐξ ἀρτίου πρώτου τοῦ δύο καὶ περιττοῦ πρώτου τοῦ τρία τὴν γένεσιν ἔχει· τὸ μὲν γὰρ περιττὸν ἄρρεν αὐτοῖς, ὡς εἶπον, τὸ δὲ ἄρτιον θῆλυ. νοῦν δὲ καὶ οὐσίαν ἔλεγον τὸ ἕν· τὴν γὰρ ψυχὴν ὡς τὸν νοῦν εἶπον. διὰ τὸ ὅμοιον δὲ καὶ μόνιμον πάντῃ καὶ ἀρχικὸν εἶναι τὸν νοῦν μονάδα τε καὶ ἓν ἔλεγον· ἀλλὰ καὶ οὐσίαν, ὅτι πρώτη ἡ οὐσία. δόξαν δὲ τὰ δύο διὰ τὸ ἐπ ἄμφω μεταβλητὴν εἶναι· ἔλεγον δὲ καὶ κίνησιν αὐτὴν καὶ ἐπίθεσιν. τὰς δὴ τοιαύτας τῶν πραγμάτων πρὸς τοὺς ἀριθμοὺς ἐκλέγοντες ὁμοιότητας ἀρχὰς αὐτῶν τοὺς ἀριθμοὺς ὑπέθεντο, πάντα τὰ ὄντα ἐξ ἀριθμῶν συγκεῖσθαι λέγοντες. ἀλλὰ καὶ τὰς ἁρμονίας κατά ἀριθμούς τινας ὁρῶντες συγκειμένας καὶ τούτων ἀρχὰς ἐπρέσβευον τοὺς ἀριθμούς· ἡ μὲν γὰρ διὰ πασῶν ἐν διπλασίονί ἐστι λόγῳ, ἡ δὲ διὰ πέντε ἐν ἡμιολίῳ, ἡ δὲ διὰ τεσσάρων ἐν ἐπιτρίτῳ. ἔλεγον δὲ καὶ τὸν ὅλον οὐρανὸν κατὰ ἁρμονίαν συγκεῖσθαί τινα· τούτου γὰρ δηλωτικὸν αὐτῷ τὸ καὶ τὸν ὅλον οὐρανὸν ἁρμονίαν τινὰ εἶναι· ἐξ ἀριθμῶν γὰρ καὶ κατ ἀριθμοὺς αἱ ἁρμονίαι. τῶν γὰρ σωμάτων τῶν περὶ τὸ οὐράνιον σῶμα φερομένων ἐν ἀναλογίᾳ τὰς ἀποστάσεις

ἐχόντων, καὶ τῶν μὲν θᾶττον περιφερομένων, τῶν δὲ βραδύτερον, ποιούντων δὲ καὶ ψόφον ἐν τῷ κινεῖσθαι, τῶν μὲν βραδυτέρων βαρύν, τῶν δὲ ταχυτέρων ὀξύν, τοὺς ψόφους τούτους κατὰ τὴν τῶν ἀποστάσεων ἀναλογίαν γινομένους ἐναρμόνιον τὸν ἐξ αὐτῶν ἦχον ποιεῖν. διὰ τοῦτο οὖν φησιν ὅτι δὲ τῶν ἁρμονιῶν ἐν ἀριθμοῖς ὁρῶντες τὰ πάθη, ἡμιόλιον καὶ ἐπίτριτον, ὡς εἰρήκαμεν. ἐπειδὴ οὖν τὰ μὲν ἄλλα τοῖς ἀριθμοῖς ἐφαίνετο κατὰ τὴν φύσιν ὅμοια, οἱ δὲ ἀριθμοὶ κατ αὐτοὺς πάσης τῆς φύσεως πρῶτοι, τὰ τῶν ἀριθμῶν στοιχεῖα τῶν ὄντων στοιχεῖα πάντων ὑπέλαβον, καὶ τὸν ὅλον οὐρανὸν ἁρμονίαν εἶναι καὶ ἀριθμόν. ὅσα οὖν εἶχον ὁμολογούμενα δεικνύναι ἔν τε τοῖς ἀριθμοῖς καὶ ταῖς ἁρμονίαις πρὸς τὰ τοῦ οὐρανοῦ πάθη καὶ μέρη καὶ πρὸς τὴν ὅλην τοῦ παντὸς διακόσμησιν, ταῦτα συνάγοντες ἐφήρμοττον πρὸς τοὺς ἀριθμούς· καὶ εἴ τι ἐνέλειπεν, ἐπεθύμουν συνάψαι, τοῦ τελείαν διὰ τῶν ἀριθμῶν δεῖξαι τὴν πραγματείαν. οἷον ὡμολόγητο παρ αὐτοῖς, ὅτι τέλειος ἀριθμὸς ἡ δεκάς, ἐπεὶ πᾶσαν περιείληφε τὴν τῶν ἀριθμῶν φύσιν. διό φασιν ὅτι καὶ ἐν τῷ οὐρανῷ δέκα σφαῖραι ὑπάρχουσιν· αἱ δὲ φανεραὶ ἐννέα σφαῖραι ὑπάρχουσιν· διὰ γοῦν τοῦτο προστιθέασι καὶ τὴν ἀντίχθονα. διώρισται δὲ ἡμῖν περὶ τούτων ἀκριβέστερον ἐν τοῖς Περὶ οὐρανοῦ.

986a13

Но ради чего мы предпринимаем [это исследование].

Цель сказанного теперь очевидна из изложенного: ведь Аристотель хочет изложить мнения древних — как физиков, так и пифагорейцев, — чтобы мы через них узнали, какие начала сущего они полагали: только ли материальное, или также действующее, или и остальные начала. Итак, вот что он говорит: ради этого мы предпринимаем [изложение] мнений древних, чтобы и от них взять, какие начала сущего они полагают и как они попадают в названные причины, то есть в материальную, или действующую, или какую-либо иную такого рода.

986a13 Ἀλλ οὗ δὴ χάριν ἐπερχόμεθα.

Ὁ σκοπὸς τῶν νῦν λεγομένων προφανὴς ὑπάρχει διὰ τῶν λεχθέντων· βούλεται γὰρ ὁ Ἀριστοτέλης ἐκθέσθαι τὰς τῶν παλαιοτέρων δόξας φυσικῶν τε καὶ Πυθαγορείων, ἵνα γνῶμεν δι αὐτῶν, ποίας ἀρχὰς ὑπετίθεντο τῶν ὄντων, πότερον ὑλικὴν μόνην ἢ καὶ ποιητικὴν ἢ καὶ τὰς ἄλλας ἀρχάς. τοῦτο οὖν ἐστιν ὃ λέγει, ὅτι τούτου χάριν ἐπερχόμεθα τὰς τῶν παλαιοτέρων δόξας, ὅπως λάβωμεν καὶ παρὰ τούτων, τίνας ὑποτίθενται ἀρχὰς τῶν ὄντων, καὶ πῶς ἐμπίπτουσιν εἰς τὰς εἰρημένας αἰτίας, τουτέστιν ὑλικὴν ἢ ποιητικὴν ἤ τινα ἄλλην τοιαύτην.

986a15

И вот эти, по-видимому, также считают число началом.

Отсюда он переходит к пифагорейцам и говорит: из того, что сказали пифагорейцы, видно, что они полагают числа началами сущего — и как материальное начало, и как свойство, и как склад. Ибо они говорили, что элементы числа — нечётное и чётное, и через чётное символически полагали материю, а через нечётное — вид. Поскольку же чётное число делимо, а такова же и материя — делимая до бесконечности, и она становится причиной разделения видов (ибо вид неделим, но, возникая в материи, делится и вместе с ней разделяется на ноги, руки, голову и всё прочее такое), — по этой причине они через двоицу символически называли материю, а через нечётное — вид: ведь как нечётное число неделимо, так и сам вид сам по себе неделим. Недаром он и сам [вид] ограничивает и полагает предел материи, бесконечной по своему [собственному] основанию; поэтому и каждая часть семени имеет совершенное основание вида. Впрочем, и то, что вид неделим, очевидно и отсюда: мы видим, что и на большом круге, и на малом — один и тот же вид, подобно же и у животных. А если бы он был делим, то большой круг должен был бы иметь один вид, а малый — другой. Так что снова через нечётное число они символически обозначали вид. Затем чувственно они обозначали через двоицу материю, через монаду — вид, через единое — производящую природу; умопостигаемо же через двоицу — беспредельность, поскольку и в умопостигаемом есть беспредельность по продвижению, то есть по потенции, а через монаду — предел, поскольку они не разорваны друг от друга, но соединены, говорит он, неизреченным единением. Поэтому прекрасно говорит поэт: «золотую цепь»; и снова Парменид: «Не было [его] и не будет, но всё вместе есть, только одно». А через единое [обозначали] первейшую и отделённую причину: «Внемли, славное число, отец блаженных и мужей».

986a15 Φαίνονται δὲ καὶ οὗτοι τὸν ἀριθμὸν νομίζοντες ἀρχὴν εἶναι.

Ἐντεῦθεν ἐπὶ τοὺς Πυθαγορείους ἔρχεται καί φησιν ὅτι ἐξ ὧν εἰρήκασιν οἱ Πυθαγόρειοι, φαίνονται τοὺς ἀριθμοὺς ἀρχὰς τῶν ὄντων ὑποτιθέμενοι καὶ ὡς ὑλικὸν αἴτιον καὶ ὡς πάθος καὶ ἕξιν. ἔλεγον γὰρ ὅτι στοιχεῖα τοῦ ἀριθμοῦ ὑπάρχουσι τὸ περιττὸν καὶ τὸ ἄρτιον, καὶ διὰ μὲν τοῦ ἀρτίου τὴν ὕλην συμβολικῶς ὑπετίθεντο, διὰ δὲ τοῦ περιττοῦ τὸ εἶδος. ἐπεὶ τοίνυν ὁ ἄρτιος ἀριθμός ἐστι διαιρετός, τοιαύτη δὲ καὶ ἡ ὕλη ἐπ ἄπειρον διαιρετή, καὶ αὕτη γίνεται αἰτία τῆς τῶν εἰδῶν διαιρέσεως (ἀδιαίρετον γὰρ ὑπάρχει τὸ εἶδος, γινόμενον δὲ ἐν τῇ ὕλῃ διαιρεῖται καὶ συνδιίσταται εἰς πόδας καὶ χεῖρας καὶ κεφαλὴν καὶ ὅσα ἄλλα τοιαῦτα), διὰ ταύτην οὖν τὴν αἰτίαν διὰ μὲν τῆς δυάδος συμβολικῶς τὴν ὕλην ἔλεγον, διὰ δὲ τοῦ περιττοῦ τὸ εἶδος· ὥσπερ γὰρ ὁ περιττὸς ἀριθμὸς ἀδιαίρετος ὑπάρχει, οὕτω καὶ τὸ εἶδος αὐτὸ καθ αὑτὸ ἀδιαίρετον ὑπάρχει. ἀμέλει τοι καὶ αὐτὸ διορίζει καὶ περατοῖ τὴν ὕλην ἄπειρον οὖσαν τῷ ἑαυτῆς λόγῳ· ὅθεν ἕκαστον μέρος τοῦ σπέρματος τέλειον ἔχει τὸν τοῦ εἴδους λόγον. ἄλλως τε δὴ ὅτι ἀδιαίρετον ὑπάρχει τὸ εἶδος, προφανὲς καὶ ἐντεῦθεν· ὁρῶμεν γὰρ ὅτι καὶ ἐπὶ μεγάλου κύκλου καὶ ἐπὶ μικροῦ τὸ αὐτὸ εἶδός ἐστιν, ὁμοίως δὲ καὶ ἐπὶ τῶν ζῴων. εἰ δὲ ὑπῆρχε διαιρετόν, ἔδει ἄλλο εἶδος ἔχειν τὸν μέγαν κύκλον καὶ ἄλλο τὸν μικρόν. ὥστε πάλιν διὰ τοῦ περιττοῦ ἀριθμοῦ συμβολικῶς τὸ εἶδος ἐδήλουν. αὖθις δὲ αἰσθητῶς ἐδήλουν διὰ μὲν τῆς δυάδος τὴν ὕλην, διὰ δὲ τῆς μονάδος τὸ εἶδος, διὰ δὲ τῆς ἑνάδος τὴν φύσιν τὴν προαγωγόν· νοητῶς δὲ διὰ τῆς δυάδος τὴν ἀπειρίαν, ἐπειδὴ καὶ ἐν τοῖς νοητοῖς ἀπειρία ἐστὶ κατὰ τὴν πρόοδον ἤγουν κατὰ τὴν δύναμιν, διὰ δὲ τῆς μονάδος τὸ πέρας, ἐπειδὴ οὐ διεσπασμένα ἀπ ἀλλήλων ὑπάρχουσιν ἀλλ ἡνωμένα ἀφράστῳ, φησίν, ἐνώσει· διὸ παγκάλως φησὶν ὁ ποιητὴς τὸ «σειρὴν χρυσείην»· καὶ πάλιν ὁ Παρμενίδης «οὐ γὰρ ἔην, οὐκ ἔσται ὁμοῦ πᾶν, ἔστι δὲ μοῦνον». διὰ δὲ τῆς ἑνάδος τὴν πρωτίστην καὶ ἐξῃρημένην αἰτίαν· «κλῦθι, κύδιμ ἀριθμέ, πατὴρ μακάρων τε καὶ ἀνδρῶν».

986a18

Из этих...

Он говорит, что из числа одно они называли ограниченным, а другое — беспредельным: ограниченным — нечётное, поскольку через него обозначали вид, а вид есть предел, если уж он и полагает предел материи; чётное же они называли беспредельным, поскольку через него обозначали материю, которая делима до бесконечности. Единое же, говорит он, они называли [состоящим] из обоих этих [начал], — вернее, оба [происходят] из единого. Что он говорит именно это, ясно показал, прибавив: «а число — из единого»; а число — это нечётное и чётное, так что нечётное и чётное существуют из единого: ведь всё существует из первейшей причины. А числами, как сказано, они полагали весь небесный свод: ведь как космос способен принимать виды, так и число десять имеет в себе все числа, будучи как бы декадой. Итак, полезно ему знать, к какой из причин возводили начала и пифагорейцы: из того, что они говорили, видно, что число у них — начало сущего как материя: ведь из сочетания их они производили всё остальное. А [число] как свойства и склады было бы указанием на то, что числа у них — производители и причины и свойств, и складов, что было бы [числом] как действующей причиной: ведь по различиям в них возникают свойства и склады у того, что из них составлено. Ибо свойства и склады чисел — причины свойств и складов в сущем, например, двойное, сверхтретное, полуторное. Итак, всякое число — материя, свойство — чётное, склад — нечётное как вид, а единое — из обоих; поэтому и монада — чётно-нечётная; и потому, что из единого, составленного из нечётного и чётного, — возникновение числа. Он разъяснил их мнение через слова «ограниченное и беспредельное»: ведь беспредельное — материя, а предел — вид.

986a18 Τούτων δέ.

Φησὶν ὅτι τοῦ ἀριθμοῦ τὸ μὲν πεπερασμένον ἔλεγον, τὸ δὲ ἄπειρον· πεπερασμένον μὲν τὸ περιττόν, ἐπεὶ τὸ εἶδος ἐδήλουν δι αὐτοῦ, ἔστι δὲ πέρας τὸ εἶδος, εἴ γε καὶ περατοῖ τὴν ὕλην· τὸ δὲ ἄρτιον ἄπειρον ἔλεγον εἶναι, ἐπεὶ τὴν ὕλην ἐδήλουν δι αὐτοῦ, ἥτις ἐπ ἄπειρόν ἐστι διαιρετή. τὸ δὲ ἕν, φησίν, ἔλεγον ἐξ ἀμφοτέρων εἶναι τούτων, μᾶλλον δὲ ἀμφότερα ἐκ τοῦ ἑνός. ὅτι γὰρ τοῦτο λέγει, σαφῶς ἐδήλωσεν ἐπαγαγὼν «τὸν δὲ ἀριθμὸν ἐκ τοῦ ἑνός»· ἔστι δὲ ἀριθμὸς τὸ περιττὸν καὶ τὸ ἄρτιον, ὥστε τὸ περιττὸν καὶ τὸ ἄρτιον ἐκ τοῦ ἑνὸς ὑπάρχουσιν· πάντα γὰρ ἐκ τῆς πρωτίστης αἰτίας ὑπάρχουσιν. ἀριθμοὺς δέ, καθάπερ εἴρηται, τὸν ὅλον οὐρανὸν ὑπετίθεντο· ὥσπερ γὰρ ὁ κόσμος δεκτικός ἐστι τῶν εἰδῶν, οὕτω καὶ ὁ δέκα ἀριθμὸς ἐν ἑαυτῷ ἔχει πάντας τοὺς ἀριθμούς, οἷον δεκάς τις οὖσα. χρήσιμον οὖν αὐτῷ τὸ γνῶναι εἰς τί τῶν αἰτίων ἀνήγαγον καὶ οἱ Πυθαγόρειοι τὰς ἀρχάς· φαίνεσθαι δὲ ἐξ ὧν ἔλεγον, ὅτι ὁ ἀριθμὸς αὐτοῖς ἀρχὴ τῶν ὄντων ὡς ὕλη· ἐκ γὰρ τῆς τούτων συνθέσεως τὰ ἄλλα πάντα ἐγέννων. τὸ δὲ ὡς πάθη τε καὶ ἕξεις εἴη ἂν δηλωτικὸν τοῦ τοὺς ἀριθμοὺς αὐτοῖς καὶ τῶν παθῶν καὶ τῶν ἕξεων εἶναι γεννητικοὺς καὶ αἰτίους, ὅπερ εἴη ἂν τὸ ὡς ποιητικὸν αἴτιον· κατὰ γὰρ τὰς ἐν τούτοις διαφορὰς τὰ πάθη τε καὶ τὰς ἕξεις ἐγγίνεσθαι τοῖς ἐξ αὐτῶν συγκειμένοις. τὰ γὰρ πάθη τε καὶ αἱ ἕξεις τῶν ἀριθμῶν τῶν ἐν τοῖς οὖσι παθῶν τε καὶ ἕξεων αἴτια, οἷον τὸ διπλάσιον, τὸ ἐπίτριτον, τὸ ἡμιόλιον. ἅπας οὖν ἀριθμὸς ὕλη, πάθος δὲ τὸ ἄρτιον, ἕξις δὲ τὸ περιττὸν ὡς εἶδος, τὸ δὲ ἓν ἐξ ἀμφοῖν· διὸ καὶ ἀρτιοπέριττον ἡ μονάς· καὶ ὅτι ἐκ τοῦ ἑνὸς συγκειμένου ἐκ περιττοῦ τε καὶ ἀρτίου ἡ γένεσις τῷ ἀριθμῷ. ἐσαφήνισε δὲ τὴν δόξαν αὐτῶν διὰ τοῦ εἰπεῖν πεπερασμένον καὶ ἄπειρον· τὸ γὰρ ἄπειρον ἡ ὕλη, τὸ δὲ πέρας τὸ εἶδος.

[986a22] О десяти началах пифагорейцев

986a22 986a22

Другие же из этих самых философовфилософов говорят, что начал десять.

Некоторые другие пифагорейцы полагают, что есть десять начал благ и десять началначал зол; не потому, что зло существует в самостоятельной ипостаси, но меньшее он называет злом. Например: предел — при благе, беспредельное — при противоположном; нечётное — благо, чётное — противоположное; единое — благо, множество — не прекрасно; правое — прекрасно, левое — противоположное; мужское — благо, женское — противоположное; покоящееся — благо (поэтому и первая причина неподвижна), движущееся — противоположное (не потому, что зло, но меньшее благо, если уж природа — в движении); прямое — благо, кривое — противоположное; свет — благо, тьма — зло; четырёхугольное — благо, разностороннее — противоположное, как не равностороннее. Итак, они полагали десять, поскольку это число совершенно. К этим началам, стало быть, они возводили всё сущее. Он сообщает, что и Алкмеон Кротонский высказался тем же способом, что и они: ведь и он пытался каждое из сущего возводить к некоторой противоположности, как будто противоположности суть начала. И либо он перенял это у пифагорейцев, либо пифагорейцы — у него: ведь Алкмеон застал Пифагора старцем. Итак, он высказался сходно с ними, говоря, что многое из сущего — двояко, потому что вещи в возникновении и уничтожении состоят из противоположностей; поэтому, говоря о противоположностях, он полагал их не определёнными, как эти пифагорейцы, но называл случайные, например, белое — чёрное, сладкое — горькое, благо — зло, малое — великое. Итак, неопределённо он высказался об остальных противоположностях: ведь он не сказал ни сколько их, ни какие, но только что они противоположны; а пифагорейцы объявили и сколько, и какие естьесть противоположности. Итак, общее у пифагорейцев, которые держались этого мнения, и у Алкмеона — говорить, что начала сущего противоположны; а сколько их и какие — это собственно пифагорейцев. Так что от обоих них можно взять только то, что противоположности — начала сущего. А сколько и какие — от других, как сказано. Он сообщает, что они называли число началом и причиной как материю, — не потому, что они прямо так высказались (ибо, говорит он, они сами ничего об этом не разъяснили), но как следующее из того, что они говорили: ведь из этого, говорят они, слагается и состоит всё сущее. Поэтому он говорит: «по-видимому, они располагают элементы в виде материи»: ведь из них, как наличных в вещах, состоит и «вылеплена» сущность. И разумно он употребил при таком возникновении слово «вылеплена»: ведь такое возникновение подобно лепке, не имея ничего разумного. Итак, Аристотель всюду добивается ясности учений и говорит: вам следовало сказать расчленённо то, что теперь говорится символически; что вам следовало сказать так, как говорю я. Поэтому он не говорит, что они назвали действующую причину, но материальную, поскольку они сказали, что остальное возникает из чисел, а «из чего» указывает на материю. Впрочем, пожалуй, вернее сказать, он опровергает их как говорящих нехорошо, хотя это и не кажется нашему философу Аристотелю.

986a22 Ἕτεροι δὲ τῶν αὐτῶν τούτων τὰς ἀρχὰς δέκα λέγουσιν εἶναι.

Ἄλλοι τινες Πυθαγόρειοι ὑποτίθενται δέκα ἀρχὰς εἶναι τῶν ἀγαθῶν καὶ δέκα τῶν κακῶν· οὐχ ὅτι τὰ κακὰ ἐν ὑποστάσει εἰσίν, ἀλλὰ τὰ ἥττονα κακὰ λέγει. οἷον πέρας πρὸς τῷ ἀγαθῷ, ἄπειρον πρὸς τῷ ἐναντίῳ, περιττὸν ἀγαθόν, ἄρτιον ἐναντίον, ἓν ἀγαθόν, πλῆθος οὐ καλόν, δεξιὸν καλόν, ἀριστερὸν ἐναντίον, ἄρρεν ἀγαθόν, θῆλυ ἐναντίον, ἠρεμοῦν ἀγαθόν (διὸ καὶ τὸ πρῶτον αἴτιον ἀκίνητον), κινούμενον ἐναντίον (οὐχ ὅτι κακόν, ἀλλ ἧττον ἀγαθόν, εἴγε ἡ φύσις ἐν κινήσει ἐστίν), εὐθὺ ἀγαθόν, καμπύλον ἐναντίον, φῶς ἀγαθόν, σκότος κακόν, τετράγωνον ἀγαθόν, ἑτερόμηκες ἐναντίον ὡς μὴ ἰσόπλευρον. δέκα οὖν ὑπετίθεντο, ἐπεὶ τέλειος οὗτος ὑπάρχει ὁ ἀριθμός. εἰς ταῦτα οὖν ἀνῆγον πάντα τὰ ὄντα. ἱστορεῖ δὲ ὅτι καὶ Ἀλκμαίων ὁ Κροτωνιάτης τὸν αὐτὸν τρόπον τούτοις ἀπεφήνατο· εἰς γὰρ ἐναντίωσίν τινα ἕκαστον τῶν ὄντων ἀνάγειν ἐπειρᾶτο καὶ οὗτος, ὡς ἀρχῶν οὐσῶν τῶν ἐναντιώσεων. καὶ ἢ οὗτος παρὰ τῶν Πυθαγορείων παρέλαβεν ἢ οἱ Πυθαγόρειοι παρὰ τούτου· καὶ γὰρ κατέλαβεν ὁ Ἀλκμαίων γέροντα τὸν Πυθαγόραν. ἀπεφήνατο οὖν αὐτοῖς παραπλησίως, λέγων εἶναι δύο τὰ πολλὰ τῶν ὄντων, διότι τὰ ἐν γενέσει καὶ φθορᾷ ἐξ ἐναντίων συνίστανται· ὅθεν λέγων τὰς ἐναντιότητας οὐχ ὑπετίθετο διωρισμένας, ὥσπερ καὶ οὗτοι οἱ Πυθαγόρειοι, ἀλλὰ τὰς τυχούσας ἔλεγεν, οἷον λευκὸν μέλαν, γλυκὺ πικρόν, ἀγαθὸν κακόν, μικρὸν μέγα. ἀδιορίστως οὖν ἀπεφήνατο περὶ τῶν λοιπῶν ἐναντιώσεων· οὔτε γὰρ ποσόν τι αὐτῶν εἶπεν οὔτε ποιόν, ἀλλ ὅτι μόνον ἐναντία· οἱ δὲ Πυθαγόρειοι καὶ πόσαι καὶ τίνες αἱ ἐναντιώσεις ἀπεφήναντο. κοινὸν οὖν τῶν Πυθαγορείων, οἳ ταύτης τῆς δόξης ἐγένοντο, καὶ Ἀλκμαίωνος τὸ ἐναντίας λέγειν εἶναι τὰς ἀρχὰς τῶν ὄντων· πόσαι δὲ καὶ τίνες αὗται τῶν Πυθαγορείων ἴδιον. ὥστε παρ ἀμφοτέρων τούτων τοσοῦτον ἔστι λαβεῖν, ὅτι τὰ ἐναντία ἀρχαὶ τῶν ὄντων. τὸ δὲ ὅσαι καὶ ποῖαι παρὰ τῶν ἑτέρων, ὡς εἴρηται. ἱστορεῖ δὲ ὅτι ἀρχὴν καὶ αἴτιον τὸν ἀριθμὸν ἔλεγον ὡς ὕλην, οὐχ ὡς ἄντικρυς μὲν ἀποφηναμένων αὐτῶν οὕτως (οὐδὲν γὰρ περὶ τούτου, ὥς φησιν, αὐτοὶ διεσάφησαν), ὡς δὲ ἑπόμενον αὐτοῖς ἐξ ὧν ἔλεγον· ἐκ γὰρ τούτων συγκεῖσθαι καὶ συνεστάναι φασὶ πάντα τὰ ὄντα. διό φησιν ἐοίκασι δὲ ὡς ἐν ὕλης εἴδει τὰ στοιχεῖα τάττειν· ἐκ τούτων γὰρ ὡς ἐνυπαρχόντων συνεστάναι καὶ πεπλάσθαι τὴν οὐσίαν. εὐλόγως δὲ ἐχρήσατο ἐπὶ τῆς τοιαύτης γενέσεως τῷ «πεπλάσθαι»· πλάσματι γὰρ ἔοικεν ἡ τοιαύτη γένεσις, οὐδὲν εὔλογον ἔχουσα. ὁ Ἀριστοτέλης τοίνυν πανταχοῦ σαφηνείας ἀντιποιεῖται τῶν δογμάτων καί φησιν ὅτι ἔδει ὑμᾶς διηρθρωμένως εἰπεῖν, ὅτι νῦν συμβολικῶς λέγονται· ὅτι οὕτως ἔδει ὑμᾶς εἰπεῖν ὡς ἐγὼ λέγω. διὸ οὐ λέγει αὐτοὺς εἰπεῖν ποιητικὸν αἴτιον, ὑλικὸν δέ, ἐπειδὴ εἰρήκασιν ἐκ τῶν ἀριθμῶν γίνεσθαι τὰ ἄλλα, τὸ δὲ «ἐξ οὗ» τὴν ὕλην δηλοῖ. τάχα δέ, ἀληθέστερον εἰπεῖν, διελέγχει αὐτοὺς ὡς μὴ καλῶς λέγοντας, εἰ καὶ μὴ δοκεῖ τῷ ἡμετέρῳ φιλοσόφῳ.

986b8

Итак, из древних, которые говорили и о большем числе элементов.

Он говорит, что из древнейших, которые говорили и о большем числе элементов природы, — из сказанного достаточно усмотреть [их] мысль: одни полагали материальную причину, другие — и действующую; «большее число элементов природы» — вместо «того, что происходит по природе». «Большее» же он говорит либо [о] материальных [началах], либо [о] элементах, — я имею в виду причины: ведь помимо материи некоторые назвали и действующую причину. Другие же были (он имеет в виду Парменида, Мелисса и Ксенофана, учителя Парменида), которые высказались о целом как об одной природе. Ведь Парменид говорил, что сущее едино, неподвижно и ограничено, Мелисс — едино, неподвижно и беспредельно, Ксенофан — только едино; поэтому он говорит: «но не одинаковым способом все, ни в отношении прекрасного, ни в отношении природного». Более же прав Парменид, говоря «ограниченное», потому что природа полагает некоторый предел и вид, а не беспредельность. Поэтому он и сказал лучше и прекраснее: в этом он последовал и природе. Мелисс же — напротив, говоря «беспредельное». Поэтому и в «Физике» он говорил, что рассуждение Мелисса более грубо. Итак, никоим образом в нынешнем исследовании причин не подобает говорить о них: ведь если сущее едино, ясно, что они не полагали никакой причины — ни материальной, никакой-либо иной; ибо они не производят ничего из единого, как физиологи, которые полагают единое материальной причиной и производят из него остальное. Поэтому и в «Физике» он говорил, что рассуждение об этом «шестиугольно» [т. е. уклончиво]. Итак, их мнение бесполезно для исследования причин: ведь они не полагали единое началом и причиной, как те, кто называет воду, или огонь, или воздух и производит из единого как материи остальное, — как Фалес производил остальное из воды. Они же говорят иным способом: те физики прибавляют движение и так производят остальное из материальной причины, а эти говорят, что [единое] неподвижно. Однако не одинаковым способом высказались оба о целом, называя его единым, — ни в отношении прекрасного, ни в отношении природного. В отношении природного — потому что один из них смотрел на природу как на материю, другой — как на вид; в отношении прекрасного — потому что один из них [сказал] прекраснее, другой — хуже. Ведь Парменид, взирая на логос и вид, сказал, что сущее едино и ограничено: ведь ограничивающее принадлежит логосу и виду, в котором оно [сущее] есть. Мелисс же устремился к материи, поэтому полагал его беспредельным: ибо беспредельность — [свойство] материи.

986b8 Τῶν μὲν οὖν παλαιῶν καὶ πλείω τὰ στοιχεῖα λεγόντων.

Φησὶν ὅτι τῶν παλαιοτέρων καὶ εἰρηκότων πλείονα στοιχεῖα τῆς φύσεως, ἐκ τούτων τῶν εἰρημένων ἱκανόν ἐστι θεωρῆσαι τὴν διάνοιαν, ὅτι οἱ μὲν ὑλικὸν αἴτιον ὑπετίθεντο, οἱ δὲ καὶ ποιητικόν· πλείω δὲ στοιχεῖα τῆς φύσεως ἀντὶ τοῦ τῶν τῇ φύσει γινομένων. πλείω δὲ λέγει ἤτοι τὰ ὑλικὰ ἢ τὰ στοιχεῖα, φημὶ δὴ τὰ αἴτια· πρὸς γὰρ τῇ ὕλῃ τινὲς καὶ τὸ ποιητικὸν εἰρήκασιν αἴτιον. ἕτεροι δὲ γεγόνασιν (λέγει δὲ Παρμενίδην καὶ Μέλισσον καὶ Ξενοφάνην τὸν διδάσκαλον Παρμενίδου), οἵτινες περὶ τοῦ παντὸς ὡς περὶ μιᾶς φύσεως ἀπεφήναντο. ὁ μὲν γὰρ Παρμενίδης ἔλεγεν ἓν εἶναι τὸ ὂν καὶ ἀκίνητον καὶ πεπερασμένον, ὁ δὲ Μέλισσος ἓν καὶ ἀκίνητον καὶ ἄπειρον, ὁ δὲ Ξενοφάνης ἓν μόνον· διό φησι τρόπον δὲ οὐ τὸν αὐτὸν πάντες, οὔτε τοῦ καλῶς οὔτε τοῦ κατὰ φύσιν. μᾶλλον δὲ κατορθοῖ ὁ Παρμενίδης λέγων πεπερασμένον, διότι ἡ φύσις ὅρον τινὰ καὶ εἶδος περιτίθησιν, οὐκ ἀπειρίαν. ὅθεν οὗτος μᾶλλον καὶ καλῶς εἶπε· κατὰ τοῦτο γὰρ καὶ τῇ φύσει ἠκολούθησεν. ὁ δὲ Μέλισσος τὸ ἐναντίον, λέγων ἄπειρον. διὸ καὶ ἐν τῇ Φυσικῇ ἔλεγεν ὅτι φορτικώτερος ὁ τοῦ Μελίσσου λόγος ὑπάρχει. οὐδαμῶς οὖν ἐν τῇ νῦν σκέψει τῶν αἰτίων ἁρμόττει περὶ αὐτῶν λέγειν· εἰ γὰρ ἓν τὸ ὄν, φανερὸν ὅτι οὐδὲν ὑπετίθεντο αἴτιον οὔτε ὑλικόν οὔτε ἄλλο τι· οὔτε γὰρ γεννῶσί τι ἐκ τοῦ ἑνός, καθάπερ οἱ φυσιολόγοι οἱ ὑποτιθέμενοι ἓν εἶναι τὸ ὑλικὸν αἴτιον καὶ τὰ ἄλλα ἐξ αὐτοῦ γεννῶντες. διὸ καὶ ἐν τῇ Φυσικῇ ἔλεγεν ὅτι ἐξαγώνιός ἐστιν ὁ περὶ τούτων λόγος. ἄχρηστος οὖν ἡ τούτων δόξα εἰς τὴν περὶ τῶν αἰτίων ζήτησιν· οὐ γὰρ ἀρχὴν καὶ αἰτίαν τὸ ἓν ἐτίθεντο οὗτοι, ὡς οἱ ὕδωρ ἢ πῦρ ἢ ἀέρα λέγοντες καὶ γεννῶντες ὡς ἐξ ὕλης τοῦ ἑνὸς τὰ ἄλλα, ὥσπερ ὁ Θαλῆς ἀπὸ τοῦ ὕδατος ἐγέννα τὰ ἄλλα. ἕτερον δὲ τρόπον λέγουσιν· ἐκεῖνοι μὲν γὰρ οἱ φυσικοὶ προστιθέασι κίνησιν καὶ οὕτως γεννῶσι τὰ ἄλλα ἐκ τοῦ ὑλικοῦ αἰτίου, οὗτοι δὲ ἀκίνητον εἶναί φασιν. οὐ μὴν τὸν αὐτὸν τρόπον ἀπεφήναντο ἀμφότεροι περὶ τοῦ παντός, ἓν αὐτὸ λέγοντες εἶναι, οὔτε τοῦ καλῶς οὔτε τοῦ κατὰ φύσιν. τοῦ κατὰ φύσιν μέν, ὅτι ὁ μὲν αὐτῶν ἐπὶ τὴν ὡς ὕλην φύσιν ἔβλεψεν, ὁ δὲ ὡς εἶδος· τοῦ δὲ καλῶς, ὅτι ὁ μὲν αὐτῶν κάλλιον, ὁ δὲ χεῖρον. ὁ μὲν γὰρ Παρμενίδης ἐπὶ τὸν λόγον βλέψας καὶ τὸ εἶδος εἶπε τὸ ὂν ἓν εἶναι καὶ πεπερασμένον· τοῦ γὰρ λόγου καὶ τοῦ εἴδους τὸ περατοῦν τοῦτό ἐστιν ἐν ᾧ ἔστιν. Μέλισσος δὲ ἐπὶ τὴν ὕλην ἠνέχθη, ὅθεν ἄπειρον αὐτὸ ὑπετίθετο· ἡ γὰρ ἀπειρία τῆς ὕλης.

[986b17] О Ксенофане, Пармениде и Мелиссе

986b17 986b17

Однако настолько это близко нынешнему исследованию.

Он говорит, что в остальном излагать мнение тех, кто называет всёвсё единым, не близко рассуждению о причинах: ведь говорящие так не полагают единое ни как начало, ни как причину. Но настолько полезна и история их мнений, что и из них один, взирая на материю, назвал сущее беспредельным, а другой, взирая на вид, — ограниченным. Поэтому он говорит: Парменид, по-видимому, прикоснулся к единому по логосу, — я имею в виду единоеединое по виду: ведь предел — при виде. Ибо в причинах и материя, и вид; так что если они и не называют единоеединое причиной, то, по крайней мере, называют материю и вид. Он сообщает, что Ксенофан первым прикоснулся к этому мнению: ведь Парменид был его учеником. Поэтому он говорит: «Ксенофан же первый из них, объединив» (вместо «сказав единое»), «ничего совершенно не разъяснил и ни одной из двух природ не коснулся»: ведь он не полагал сущее ни беспредельным, ни ограниченным; но, взирая на весь небесный свод (то есть космос), говорит, что Бог един. Он же говорит оо космосе неправильно: ведь демиург космоса — Бог. Итак, мы говорим, что он называл Бога единым — первую причину: ведь он не был настолько глуп, как говорит наш философ, чтобы полагать весь космос и Богом, и называть его единым. Итак, эти, как не полагающие причин, «шестиугольны» для нынешнего исследования; два же из них — и совершенно, как бы будучи несколько более грубыми, потому что не рассуждали должным образом. Он имеет в виду Ксенофана и Мелисса: и в «Физической лекции» он говорил, что рассуждение Мелисса более грубо и не содержит затруднения. Рассуждение же Парменида кажется разумным. Ведь он говорил так: «То, что помимо сущего, — не-сущее; не-сущее — ничто; следовательно, сущее едино». И Платон принимает эту посылку, гласящую «то, что помимо сущего, — не-сущее»: ведь поистине сущим он называл умопостигаемое, а сущее немыслимое есть не-сущее. Ибо в собственном смысле сущим является умопостигаемое, как и всегда сущее. «Что есть сущее всегда, не имеющее возникновения, и что есть возникающее, но никогда не сущее». Так что чувственное по отношению к умопостигаемому есть не-сущее. Посылку же, гласящую «не-сущее — ничто», он не принял. Ведь не потому, что чувственное есть не-сущее, оно уже и совершенно не существует: оно существует — в одном отношении сущее, в другом — не-сущее. А то, что никоим образом и никак не существует, ни мыслимо, ни представимо. Поэтому и первое началоначало он называет сущим, говоря, что оно никоим образом и никак не есть, как превзошедшее всякий вид и находящееся по ту сторону сущего. Аристотель же придирается к двум посылкам. Ведь плохо, говорит он, ты говоришь, что сущее — не-сущее: ведь сущее в одном отношении есть сущее, в другом — не-сущее: например, человек как человек — сущее, как конь — не-сущее. Так что, беря сущеесущее просто как существующее, ты обманываешься, говоря, что сущее — не-сущее. И снова: «не-сущее — ничто» ты говоришь нехорошо: ведь человек есть не-сущее по отношению к коню, и однако существует. Итак, он говорит, что Парменид более тех прав: ведь полагая, что помимо сущего не-сущее — ничто, он по необходимости считает сущее единым и ничем иным, — о чём яснее мы сказали в «Физической лекции». Вынуждаемый же, говорит он, следовать явлениям, он называл единое по логосу множественным по ощущению: ведь он полагал огонь и землю, из которых происходит возникновение чувственного. Итак, мы говорим: в разделе о мнении, поскольку он рассуждал о чувственном, он полагал два элемента — огонь и землю (и промежуточные с ними связываются), и из них полагал всё чувственное. Когда же он рассуждал об умопостигаемом, он говорил, что сущее едино, обозначая единое начало всего, из которого всё; поэтому он говорит: «Не было егоего и не будет, но всё вместе есть, только одно, цельнорослое». Итак, говоря обоб огне и земле, он называл тёплое сущим, а холодное — не-сущим, как худшее и лучшее. Итак, из сказанного и из мнениймнений тех, кто собрал и потрудился над рассуждениями мудрецов, мы это приняли.