Комментарии на книги Α–Ζ Метафизики Аристотеля. Том 1 (кн. А - B)

984b32

Поскольку и противоположности благам оказывались [в сущем] наличными.

Поскольку он видел, что наличны и противоположности природе благ, и не только порядок и прекрасное, но и беспорядок и постыдное, и [что] зла больше, чем блага, и дурного больше, чем прекрасного, — Эмпедокл и в действующих началах полагал действующее начало зол. Итак, поскольку в сущем есть и зло, Эмпедокл полагал в причинах не только начало благ, каковое есть Дружба, но и [начало] зол, каковое есть Вражда. Ведь если кто-либо [станет] понимать его мысль из того, что он говорит, а не [исходя из того], к чему он, запинаясь, ведёт речь, — он найдёт, что, по [Эмпедоклу], Дружба есть причина благ, а Вражда — зол; так что если кто скажет, что Эмпедокл [признаёт] началами и зло, и благо, — пожалуй, он скажет хорошо, если только причина всех благ — само благо, а зол — зло. Сказав же сам о благе, о зле он оставил нам добавить, что, по Эмпедоклу, [его] причина — [Вражда]: ведь о благе он сказал [его] причину, а о зле — уже нет. «Запинаться» же он сказал [в смысле] «говорить неясно»: ведь так говорят запинающиеся. Итак, если кто, говорит он, обратит внимание на глубину мысли этого мужа, то найдёт, что он это говорит.

984b32 Ἐπειδὴ καὶ τὰ ἐναντία τοῖς ἀγαθοῖς ἐνόντα ἐφαίνετο.

Ἐπειδὴ ἑώρα καὶ τὰ ἐναντία τῇ φύσει τῶν ἀγαθῶν ἐνόντα, καὶ οὐ μόνον τάξις καὶ τὸ καλόν, ἀλλὰ καὶ ἀταξία καὶ τὸ αἰσχρόν, καὶ πλείονα τὰ κακὰ τῶν ἀγαθῶν καὶ τὰ φαῦλα τῶν καλῶν, ὁ Ἐμπεδοκλῆς ἐν ταῖς ποιητικαῖς ἀρχαῖς καὶ τὴν τῶν κακῶν ποιητικὴν ἀρχὴν ἔθετο. ἐπεὶ οὖν ἐν τοῖς οὖσίν ἐστι καὶ τὰ κακά, Ἐμπεδοκλῆς ἐν τοῖς αἰτίοις ἔθετο οὐ μόνον τὴν τῶν ἀγαθῶν ἀρχήν, ἥτις ἐστὶν ἡ φιλία, ἀλλὰ καὶ τὴν τῶν κακῶν, ἥ ἐστι τὸ νεῖκος. εἰ γάρ τις ἐξ ὧν φησι τὴν διάνοιαν αὐτοῦ ἐκλαμβάνοι καὶ μὴ πρὸς ἃ ψελλίζεται λέγων Ἐμπεδοκλῆς, εὑρήσει τὴν μὲν φιλίαν αἰτίαν οὖσαν τῶν ἀγαθῶν κατ αὐτόν, τὸ δὲ νεῖκος τῶν κακῶν· ὥστε εἴ τις φαίη τὸν Ἐμπεδοκλέα καὶ τὸ κακὸν καὶ τὸ ἀγαθὸν ἀρχὰς (λέγειν), τάχα ἂν καλῶς λέγοι, εἴπερ τὸ τῶν ἀγαθῶν ἁπάντων αἴτιον αὐτὸ τὸ ἀγαθόν ἐστι καὶ τῶν κακῶν τὸ κακόν. εἰπὼν δὲ αὐτὸς περὶ τοῦ ἀγαθοῦ, περὶ τοῦ κακοῦ ἡμῖν προσθεῖναι κατέλιπε λέγειν τὸ αἴτιον κατ Ἐμπεδοκλέα· ἐπὶ μὲν γὰρ τοῦ ἀγαθοῦ εἶπεν αἴτιον, ἐπὶ δὲ τοῦ κακοῦ οὐκέτι. ψελλίζεσθαι δὲ εἶπε τὸ μὴ σαφῶς λέγειν· οὕτω γὰρ οἱ ψελλιζόμενοι λαλοῦσιν. ἐάν τις οὖν, φησί, προσσχῇ τῷ βάθει τῆς διανοίας τοῦ ἀνδρός, τοῦτο αὐτὸν εὑρήσει λέγοντα.

[985a10] Об Эмпедокле, Анаксагоре и других

985a10 985a10

Итак, эти, как мы говорим...

Их, говорит он, — Эмпедокла, Анаксагора, а также Гермотима и из поэтов Гесиода и Парменида — мы утверждаем, что они прикоснулись к двум причинам: материальной и действующей; об этих причинах мы сказали в сочинениях «О природе», что причин четыре: материальная, действующая, формальная, целевая. И разберём, не сможем ли мы найти их говорящими о какой-либо иной причине сверх тех, что мы назвали, и это отложить. Но они не всё назвали, а только два вида причин, и то сказали нерасчленённо, — как, говорит он, кулачные бойцы. Ведь как слабые в кулачном бою, часто носясь наудачу, по некоторой случайности наносят смертельный удар по необходимому органу, так и эти о двух причинах сказали по некоторой случайности и не научно. Недаром Анаксагор в некоторых вопросахвопросах, затрудняясь указать причины, называл Ум причиной целого; а доходя до частного, — как говорит и Платон в «Федоне», — снова указывал материальные причины, нигде не упоминая Ума, как не имеющий знания. Ведь следовало всюду его ставить и всё делать его причиной. Итак, они упомянули только о материальной и действующей причине, и то смутно и неясно, — но как неопытные в битвах. Ведь и те, часто кружась, наносят удары, способные повредить, как сказано. Но ни те делают это по знанию, ни эти, по-видимому, не знают того, что говорят: ибо они пользовались действующими причинами, можно сказать, в очень малом числе случаев, — чего не следовало, но ихих должно было ставить во всём. «Механически» же он сказал, что Анаксагор пользуется Умом, как в трагедиях боги выводятся с помощью механического приспособления в затруднениях, например, в «Ипполите» явилась Артемида затрудняющемуся Тесею; так и Анаксагор, когда по какой-либо причине необходимо затрудняется относительно устроения космоса, тогда притягивает Ум. А в частном он всё что угодно делает причиной, а не Ум. Эмпедокл же больше, чем Анаксагор, пользуется действующими причинами, но и он не говорит достаточно. Ибо он называет Дружбу причиной соединения, а Вражду — разделения; но часто мы видим обратное: Дружбу — причиной разделения: ведь она, по нему, разделяет виды из материи и создаёт сферос. И снова Вражда соединяет элементы: ведь огонь, находящийся здесь и там, она собирает в одно и снова накладывает виды на материю. Так что и он, говорит онон, недостаточно находит согласованное: следовало, чтобы Дружба во всём была для него причиной соединения, а Вражда — разделения; но он этого не делает, а во многом у него Дружба разделяет, а Вражда соединяет. И он говорит, в чём именно: когда под действием Вражды из единого происходит разделение на элементы, разделение и обособление, тогда ранее смешанные друг с другом частицы элементов (так ведь всё было единым) соединяются и собираются в одно: частицы огня — так, чтобы быть друг с другом, и частицы воздуха — так же, подобно и в каждом из остальных; так ведь происходит разделение единого на элементы. И таким образом у него Вражда оказывается причиной не разделения, а скорее соединения. И снова Дружба сама сначала разделяет, раздробляет и различает эти тела: ведь она не сохраняет их целыми, ибо иначе те же вещи остались бы; а так не было бы изменения. Итак, Эмпедокл, в отличие от предшественников, первым выделив эту причину зол, ввёл её, сделав действующее начало не одним, но двумя противоположными друг другу — началом благ и началом зол, — тогда как предшественники его ничего такого не сделали. И снова материальные элементы — четыре — он первым ввёл, однако пользуется ими не как четырьмя, но как двумя: ибо огонь он называет тёплым, а остальные — холодными, как сказано нами в сочинении «О возникновении и уничтожении». И это можно найти изложенным в его стихах.

985a10 Οὗτοι μὲν οὖν ὥσπερ λέγομεν.

Τούτους, φησίν, Ἐμπεδοκλέα τε καὶ Ἀναξαγόραν καὶ ἔτι Ἑρμότιμον καὶ τῶν ποιητῶν Ἡσίοδόν τε καὶ Παρμενίδην φαμὲν δύο αἰτίων ἐφάψασθαι, ὑλικοῦ τε καὶ ποιητικοῦ, περὶ ὧν αἰτίων ἡμεῖς εἰρήκαμεν ἐν τοῖς Περὶ φύσεως λόγοις, ὅτι τέσσαρα ὑπάρχουσι τὰ αἴτια, ὑλικόν, ποιητικόν, εἰδικόν, τελικόν. καὶ διεξέλθωμεν εἰ ἄρα δυνηθείημεν αὐτοὺς εὑρεῖν ἄλλο τι αἴτιον λέγοντας πλέον ὧν ἡμεῖς εἰρήκαμεν καὶ τοῦτο ἀποθέσθαι. οὔτε δὲ πάντα εἰρήκασιν, ἀλλὰ μόνον δύο, καὶ ταῦτα ἀδιαρθρώτως εἰρήκασιν, καθάπερ, φησίν, οἱ πυκτεύοντες. ὥσπερ γὰρ οἱ ἀσθενῶς ἔχοντες ἐν τῷ πυκτεύειν πολλάκις εἰκῇ φερόμενοι κατὰ τύχην τινὰ παρέχουσι καιρίαν πληγὴν κατὰ ἀναγκαίου μορίου, οὕτως καὶ οὗτοι περὶ τῶν δύο αἰτιῶν κατὰ τύχην τινὰ εἰρήκασι καὶ οὐκ ἐπιστημονικῶς. ἀμέλει τοι Ἀναξαγόρας ἔν τισιν ἀπορῶν ἀποδοῦναι τὰς αἰτίας, τὸν νοῦν αἴτιον ἔλεγεν τοῦ παντός· ἐρχόμενος δὲ εἰς τὰ κατὰ μέρος, ὥς φησι καὶ Πλάτων ἐν Φαίδωνι, αὖθις ὑλικὰ αἴτια ἀπεδίδου, μηδαμοῦ μνημονεύων τοῦ νοῦ, ὡς μὴ ἔχων ἐπιστήμην. ἔδει γὰρ πανταχοῦ τάττειν αὐτὸν καὶ πάντων αἴτιον αὐτὸν ἀποδεικνύναι. μόνον οὖν τοῦ ὑλικοῦ αἰτίου ἐμνημόνευσαν καὶ τοῦ ποιητικοῦ, καὶ τούτων ἀμυδρῶς καὶ οὐ σαφῶς, ἀλλ ὥσπερ οἱ ἀγύμναστοι ἐν ταῖς μάχαις. καὶ γὰρ ἐκεῖνοι πολλάκις περιφερόμενοι παρέχουσι πληγὰς δυναμένας ἀδικεῖν, ὡς εἴρηται. ἀλλ οὔτ ἐκεῖνοι τοῦτο ποιοῦσιν ἐξ ἐπιστήμης, οὔτε οὗτοι ἐοίκασι λέγειν εἰδέναι ἃ λέγουσι· σχεδὸν γὰρ ἐν μικροῖς πάνυ κέχρηνται τοῖς ποιητικοῖς αἰτίοις, ἅπερ οὐκ ἔδει, ἀλλ ἐπὶ πάντων τάττειν. μηχανῇ δὲ τὸν Ἀναξαγόραν εἶπε τῷ νῷ χρῆσθαι, ὥσπερ ἐν ταῖς τραγῳδίαις οἱ δαίμονες παράγονται ἀπὸ μηχανῆς [καὶ] ἐν τοῖς ἀπόροις, οἷον ἐν τῷ Ἱππολύτῳ ἐφάνη ἡ Ἄρτεμις ἀποροῦντι τῷ Θησεῖ· οὕτως οὖν καὶ ὁ Ἀναξαγόρας ἡνίκα ἀπορεῖ πρὸς τὴν κοσμοποιίαν διά τινα αἰτίαν ἐξ ἀνάγκης, τότε ἕλκει τὸν νοῦν. ἐν δὲ τοῖς κατὰ μέρος πάντα μᾶλλον αἰτιᾶται ἤπερ τὸν νοῦν. Ἐμπεδοκλῆς δὲ πλέον μὲν ἢ κατὰ Ἀναξαγόραν κέχρηται τοῖς ποιητικοῖς αἰτίοις, οὐ μὴν οὐδὲ οὗτος ἱκανῶς λέγει. φησὶ γὰρ τὴν φιλίαν συγκρίσεως εἶναι αἰτίαν, τὸ δὲ νεῖκος διακρίσεως, πολλάκις δὲ τὸ ἐναντίον ὁρῶμεν γινόμενον· τὴν φιλίαν διακρίσεως· αὕτη γὰρ διακρίνει τὰ εἴδη ἐκ τῆς ὕλης κατ αὐτὸν καὶ ποιεῖ τὸν σφαῖρον. πάλιν τὸ νεῖκος συγκρίνει τὰ στοιχεῖα· τὸ γὰρ πῦρ τὸ τῇδε κἀκεῖσε ὑπάρχον εἰς ἓν συνάγει, καὶ τὰ εἴδη πάλιν τῇ ὕλῃ ἐπιτίθησιν. οὐδὲ αὐτὸν οὖν ἱκανῶς φησιν εὑρίσκειν τὸ ὁμολογούμενον· ἔδει γὰρ τὴν φιλίαν ἐν πᾶσι συγκρίσεως αὐτῷ αἰτίαν εἶναι, τὸ δὲ νεῖκος διακρίσεως· οὐ μὴν τοῦτο ποιεῖ, ἀλλὰ πολλαχοῦ αὐτῷ ἡ μὲν φιλία διακρίνει, τὸ δὲ νεῖκος συγκρίνει. καὶ λέγει ἐν τίσιν· ὅταν μὲν γὰρ ὑπὸ τοῦ νείκους ἐκ τοῦ ἑνὸς εἰς τὰ στοιχεῖα διίστηται καὶ διαιρῆται καὶ χωρίζηται, τότε τὰ τέως τῶν στοιχείων μόρια ἀνακεκραμένα ἀλλήλοις (οὕτως γὰρ ἦν ἓν τὰ πάντα) συγκρίνεται καὶ συνάγεται εἰς ταὐτόν, τὰ μόρια τὰ τοῦ πυρὸς ὡς εἶναι μετ ἀλλήλων, καὶ τὰ τοῦ ἀέρος ὡσαύτως, ὁμοίως καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων ἑκάστων· οὕτως γὰρ ἡ εἰς τὰ στοιχεῖα τοῦ ἑνὸς διαίρεσις. καὶ οὕτως μὲν αὐτῷ τὸ νεῖκος οὐ διακρίσεως μᾶλλον ἀλλὰ συγκρίσεως αἴτιον. πάλιν ἡ φιλία ταῦτα τὰ σώματα πρῶτον αὐτὴ διαιρεῖ καὶ κατακερματίζει καὶ διακρίνει· οὐ γὰρ δή γε ὁλόκληρα ὄντα φυλάττει, ἐπεὶ τὰ αὐτὰ ἔμενον· οὕτως δὲ οὐκ ἦν μεταβολή. Ἐμπεδοκλῆς οὖν παρὰ τοὺς πρότερον πρῶτος ταύτην τὴν αἰτίαν τῶν κακῶν διελὼν εἰσήγαγεν, οὐ μίαν ποιήσας τὴν ποιητικὴν ἀρχήν, ἀλλὰ δύο ἐναντίας ἀλλήλαις, τὴν τῶν ἀγαθῶν καὶ τὴν τῶν κακῶν, τῶν πρὸ αὐτοῦ μηδὲν τοιοῦτον ποιησάντων. πάλιν δὲ τὰ ὑλικὰ στοιχεῖα τέσσαρα πρῶτος εἰσηγήσατο, οὐ μὴν κέχρηται αὐτοῖς ὡς τέτρασιν, ἀλλ ὡς δυσίν· τὸ γὰρ πῦρ λέγει θερμόν, τὰ δὲ ἄλλα ψυχρά, ὡς εἴρηται ἡμῖν ἐν τῇ Περὶ γενέσεως καὶ φθορᾶς. καὶ τοῦτο ἔστιν εὑρεῖν κείμενον ἐν τοῖς ἔπεσιν αὐτοῦ.

985b4

Левкипп же и его товарищ Демокрит.

Он переходит к разбору мнений Эмпедокла и Анаксагора, затем — к Левкиппу и его ученику Демокриту. И говорит, что они называли материальными элементами сущего атомы и пустоту; и атомы они называли сущим, а пустоту — не-сущим. И говорили, что сущее не в большей мере [есть], чем не-сущее, поскольку и тело, то есть атомы, не в большем числе, чем пустота: ведь повсюду есть и пустота, и атомы. Так говорит и Платон в «Государстве», что не-сущее не в меньшей мере [есть], чем сущее; не-сущим же он называет [то, что существует] по инаковости: ведь оно прошло через всё сущее. Ибо всё сущее, будучи сопоставлено друг с другом, оказывается не-сущим: ведь человек есть не-сущее по отношению к коню. А то, что никоим образом и никак не есть, он говорит, ни высказать, ни помыслить нельзя, — о чём Демокрит и говорит, что [не-сущее] не в меньшей мере [есть], чем сущее. Итак, эти [философы] вокруг Демокрита полагают материальными причинами атомы и пустоту. И как, говорит он, те, кто делает подлежащую сущность единой, всё остальное производят из её состояний через разреженное и плотное, каковые суть действующие начала, — так и эти говорят, что различия суть причины остального. Этих [различий] они называют три: форма, порядок и положение, и говорят, что сущее различается ритмом, соприкосновением и поворотом, — на абдерских [словах]. Ритмом они называют форму, соприкосновением — порядок, поворотом — положение. И отсюда, говорят, образуются различные формы, и говорят, что одно различается формой, другое — порядком, третье — положением. А какова причина движения этого различия — не сказали, но и эти, как и другие, проявили беспечность: ведь причина того, что материя оформляется так-то и перестраивается, есть действующее [начало], о котором они совершенно ничего не сказали. Поэтому он и исправляет Эмпедокла, который называет Дружбу [причиной] сфероса, а Вражду — [причиной] чувственного космоса. Итак, он говорит ему: поскольку всё превзошло единое, скажи мне, какова просто причина этого? Итак, о двух причинах, по-видимому, настолько было исследовано ранее.

985b4 Λεύκιππος δὲ καὶ ὁ ἑταῖρος αὐτοῦ Δημόκριτος.

Εὐθύνας τὰς Ἐμπεδοκλέους δόξας καὶ Ἀναξαγόρου μετέρχεται λοιπὸν ἐπὶ τὸν Λεύκιππον καὶ τὸν μαθητὴν αὐτοῦ Δημόκριτον. καί φησιν ὅτι στοιχεῖα τῶν ὄντων ὑλικὰ ἔλεγον τὰς ἀτόμους καὶ τὸ κενόν· καὶ τὰς μὲν ἀτόμους ἔλεγον ὄν, τὸ δὲ κενὸν οὐκ ὄν. καὶ ἔλεγον ὅτι οὐκ ἔστιν ἐπὶ πλέον τὸ ὂν τοῦ μὴ ὄντος, ἐπειδὴ οὔτε τὸ σῶμα, τουτέστιν αἱ ἄτομοι, πλείονες ὑπάρχουσι τοῦ κενοῦ· πανταχοῦ γὰρ καὶ κενὸν καὶ ἄτομοι ὑπάρχουσιν. οὕτως φησὶ καὶ ὁ Πλάτων ἐν τῇ Πολιτείᾳ, ὅτι οὐκ ἔστιν ἐπ ἔλαττον τὸ μὴ ὂν τοῦ ὄντος· μὴ ὂν δὲ λέγει τὸ κατὰ τὴν ἑτερότητα· διὰ πάντων γὰρ τῶν ὄντων πεφοίτηκεν. πάντα γὰρ τὰ ὄντα ὡς πρὸς ἄλληλα παραβαλλόμενα μὴ ὄντα ὑπάρχουσιν· ὁ γὰρ ἄνθρωπος μὴ ὄν ἐστιν ὡς πρὸς ἵππον. τὸ δὲ μηδαμῇ μηδαμῶς ὂν οὔτε ῥητὸν λέγει εἶναι οὔτε δοξαστόν, περὶ οὗ ὁ Δημόκριτός φησι μὴ εἶναι ἐπ ἔλαττον τοῦ ὄντος. αἴτια οὖν ταῦτα ὑλικὰ ὑποτίθενται τὰς ἀτόμους καὶ τὸ κενὸν οἱ περὶ τὸν Δημόκριτον. καὶ καθάπερ, φησίν, οἱ ἓν ποιοῦντες τὴν ὑποκειμένην οὐσίαν τὰ ἄλλα γεννῶσι τοῖς πάθεσιν αὐτῆς διὰ τοῦ μανοῦ καὶ τοῦ πυκνοῦ, ὄντων ποιητικῶν ἀρχῶν, οὕτω καὶ οὗτοι τὰς διαφορὰς αἰτίας τῶν ἄλλων εἶναί φασιν. ταύτας δὲ τρεῖς εἶναι λέγουσι, σχῆμα καὶ τάξιν καὶ θέσιν, καὶ διαφέρειν φασὶ τὸ ὂν ῥυσμῷ καὶ διαθιγῇ καὶ τροπῇ, Ἀβδηριτικαῖς φωναῖς. τὸν οὖν ῥυσμὸν σχῆμα καλοῦσι, τὴν δὲ διαθιγὴν τάξιν, τὴν δὲ τροπὴν θέσιν. καὶ ἐντεῦθεν τὰ διάφορά φασι σχήματα ἀποτελεῖσθαι, καί φασιν ὅτι διαφέρει τὸ μὲν σχήματι, τὸ δὲ τάξει, τὸ δὲ θέσει. τί δὲ τὸ αἴτιον τῆς κινήσεως τῆς διαφορᾶς ταύτης οὐκ εἰρήκασιν, ἀλλὰ καὶ οὗτοι ὥσπερ οἱ ἄλλοι ἐρραθύμησαν· τὸ γὰρ αἴτιον τοῦ εἰδοποιεῖσθαι τοιῶσδε τὴν ὕλην καὶ μετατάττεσθαί ἐστι τὸ ποιητικόν, περὶ οὗ οὐδὲν παντελῶς εἰρήκασιν. διὸ καὶ Ἐμπεδοκλέα εὐθύνει λέγοντα τοῦ μὲν σφαίρου τὴν φιλίαν, τοῦ δὲ αἰσθητοῦ κόσμου τὸ νεῖκος. φησὶν οὖν πρὸς αὐτὸν ὅτι ἐπειδὴ πάντα τὸ ἓν ὑπερβέβηκεν, εἰπέ μοι, ποῖόν ἐστι τὸ ἁπλῶς αἴτιον τούτων; περὶ μὲν οὖν τῶν δύο αἰτίων ἐπὶ τοσοῦτον ἔοικεν ἐζητῆσθαι πρότερον.

985b23

А среди них и до них так называемые пифагорейцы.

Отсюда он снова переходит к пифагорейцам и говорит, что пифагорейцы полагали элементами сущего числа вместо огня, воды, земли и воздуха и старались всё возводить к числам. Мы же говорим, что пифагорейцы не желали делать свою мудрость явной и для сапожников. Ради этого они передавали учение символически, как и поэты говорили прикровенно, — и если кто остаётся при видимом [смысле], тот порождает вред душе. И они пользовались числами, поскольку из всех знаний первая, как мы узнали в «Аналитике», — арифметика: ведь геометр пользуется числами, а она величинами не пользуется. Итак, поскольку числа суть определяющие и ограничивающие для того, что ими исчисляется, а таковы и виды — определяющие и скрепляющие материю, — через числа они хотели обозначить природные виды, а вовсе не материю. Ведь как возможно, чтобы природные вещи слагались из чисел? Недаром они и число пять называли справедливостью, поскольку оно есть середина десяти, а десятка способна принимать все числа. Итак, поскольку число пять содержит середину целого, они называли его справедливостью, как бы неким разделением. И судья отсюда называется [δικαστής], как тот, кто разделяет [διχάζων] и определяет каждому по достоинству. И снова число семь они называли «временем», поскольку луна, когда ей семь дней, образует квадрат с солнцем: ведь она делает по два с половиной дня в каждом знаке зодиака. Поэтому и седьмой день есть решающий, и второй седьмой. И снова: семимесячные младенцы живут, и начало рождения — седьмой месяц. Сверх того, до семи лет дети теряют зубы. Затем до четырнадцати они начинают становиться юношами. Далее третья седмица делает их способными к семени. Итак, единицу они называли умом — из-за неделимости и первенства; двоицу называли душой, поскольку она имеет «куда» и «откуда»: ведь она начинается с посылок и заканчивается заключением. Число три называли мнением, поскольку оно не определено, но первое есть неделимое и не имеет твёрдо [решения], бессмертна ли душа или смертна, и вечен ли космос или разрушим, — как здесь и есть. Число четыре называли телом вообще. Пять — природным телом. Шесть — одушевлённым, поскольку шесть первое получается от умножения триады и двоицы, то есть нечётного и чётного. А душа [относится] к нечётному как неделимая, тело же — к чётному как делимое. Поскольку в сущем есть и единение, и подобие, и видеобразование, и тождество, а также инаковость, и неподобие, и всё такое, — единицу они называли началом единения, подобия, видеобразования, тождества и всякой непрерывности вообще, а двоицу называли началом инаковости, разделения и неподобия. Поэтому и материю называли двоицей, поскольку она есть причина разделения. Итак, просто причиной всего — и единения, и разделения, и подобия, и неподобия, и видеобразования — они называли начало и причину — единое, которое есть первая причина: ведь должно быть первое начало в сущем. Если бы мы предположили, что есть нечто иное вместе с ним, то [получилось бы] единение, а не единое; необходимо же, чтобы всецело одно было причиной, производящей всё сообща — и подобное, и неподобное. Ведь если число есть множество, составленное из единиц, и есть два, то необходимо есть и одно — единое, первая причина, производящая всё. Так что единое выше монады: ведь не может быть много первых. И снова: число десять они называли космосом, поскольку как число десять способно принимать всякое число, так и космос способен принимать все виды. «Некоторые же говорят, что пифагорейцы, желая показать, что есть десять сфер, — чтобы возвести небо к числу десять», — говорили, что есть [сфера] неподвижных [звёзд], и семь [сфер] семи планет, и подлунная (то есть четыре элемента), — вот девять, — и Антихтон: так ведь они её называли, как говорит Аристотель. Следует, однако, знать, что подлинные пифагорейцы Антихтоном называли лунную сферу, поскольку как земля, заслоняя, становится причиной затмения луны, так и луна, заслоняя солнце, заставляет его затмеваться.

985b23 Ἐν δὲ τούτοις καὶ πρὸ τούτων οἱ καλούμενοι Πυθαγόρειοι.

Ἐντεῦθεν πάλιν ἐπὶ τοὺς Πυθαγορείους ἔρχεται καί φησιν ὅτι οἱ Πυθαγόρειοι στοιχεῖα τῶν ὄντων τοὺς ἀριθμοὺς ὑπετίθεντο ἀντὶ πυρὸς καὶ ὕδατος καὶ γῆς καὶ ἀέρος, καὶ ἐσπούδαζον πάντα εἰς ἀριθμοὺς ἀνάγειν. λέγομεν δὲ ἡμεῖς ὅτι οἱ Πυθαγόρειοι οὐκ ἐβούλοντο κατάδηλον ποιῆσαι τὴν ἑαυτῶν σοφίαν καὶ σκυτεῦσι. τούτου χάριν συμβολικῶς παρεδίδοσαν τὰ μαθήματα, ὥσπερ οἱ ποιηταὶ περικεκαλυμμένως ἔλεγον, καὶ εἰ ἐμμένοι τις τῷ φαινομένῳ, λώβην γεννᾷ τῇ ψυχῇ. καὶ ἐκέχρηντο τοῖς ἀριθμοῖς, ἐπειδὴ πασῶν τῶν ἐπιστημῶν πρωτίστη ἐστίν, ὡς μεμαθήκαμεν ἐν τῇ Ἀποδεικτικῇ πραγματείᾳ, ἡ ἀριθμητική· κέχρηται γὰρ ὁ γεωμέτρης ἀριθμοῖς, αὕτη δὲ μεγέθεσιν οὐ κέχρηται. ἐπειδὴ τοίνυν οἱ ἀριθμοὶ ὁριστικοὶ καὶ περαντικοὶ ὑπάρχουσι τῶν ὑπ αὐτῶν ἀριθμουμένων, τοιαῦτα δὲ ὑπάρχουσι καὶ τὰ εἴδη, ὁριστικὰ καὶ συνεκτικὰ τῆς ὕλης, διὰ τῶν ἀριθμῶν τὰ εἴδη τὰ φυσικὰ ἐβούλοντο δηλοῦν· οὐ γὰρ δὴ καὶ τὴν ὕλην. πῶς γὰρ οἷόν τε ἐστὶν ἐξ ἀριθμῶν συγκεῖσθαι τὰ φυσικὰ πράγματα; ἀμέλει τοι καὶ τὸν πέντε ἀριθμὸν ἔλεγον δικαιοσύνην, ἐπειδὴ μέσος ἐστὶ τοῦ δέκα, ἥτις δεκὰς δεκτική ἐστι πάντων τῶν ἀριθμῶν. ἐπεὶ οὖν τὸ μέσον ἔχει τοῦ παντὸς ὁ πέντε ἀριθμός, ἐκάλουν αὐτὸν δικαιοσύνην οἷον δίχην τινὰ οὖσαν. καὶ δικαστὴς ἐντεῦθεν λέγεται, ὁ διχάζων καὶ ὁρίζων τὰ κατ ἀξίαν ἑκάστῳ. πάλιν δὲ ἐκάλουν τὸν ἑπτὰ ἀριθμὸν καιρόν, ἐπεὶ ἡ σελήνη, ἡνίκα ἐστὶν ἑπτὰ ἡμερῶν, τετραγωνίζει τὸν ἥλιον· δύο ἥμισυ γὰρ ἡμέρας ποιεῖ ἐν ἑκάστῳ ζῳδίῳ. διὸ καὶ κρίσιμός ἐστιν ἡ ἑβδόμη ἡμέρα καὶ ἡ δισέβδομος. πάλιν δὲ καὶ τὰ ἑπταμηνιαῖα βρέφη ζῶσι καὶ ἡ ἀρχὴ τῆς ἀποκυήσεώς ἐστιν ὁ ἕβδομος μήν. πρὸς ἐπὶ τούτοις μέχρι τῶν ἑπτὰ ἐνιαυτῶν ῥίπτουσιν οἱ παῖδες τοὺς ὀδόντας. εἶτα μέχρι τῶν δεκατεσσάρων ἄρχονται μειράκια γίνεσθαι. λοιπὸν ἡ τρίτη ἑβδομὰς ποιεῖ αὐτοὺς σπερμαίνειν. ἔλεγον οὖν τὴν μονάδα τὸν νοῦν διὰ τὸ ἀμερὲς καὶ τὸ πρῶτον, τὴν δὲ δυάδα ἔλεγον εἶναι τὴν ψυχήν, ἐπειδὴ ἔχει τὸ ποθὲν ποι· ἄρχεται γὰρ ἀπὸ προτάσεων καὶ τελευτᾷ ἐπὶ συμπέρασμα. τὸν δὲ τρία ἀριθμὸν ἔλεγον τὴν δόξαν, ἐπεὶ οὐχ ὥρισται, ἀλλὰ πρώτη ἐστὶν ἀδιαίρετος, καὶ οὐκ ἔχει βεβαίως εἴτε ἀθάνατός ἐστιν ἡ ψυχὴ εἴτε θνητή, καὶ εἴτε ἀίδιος ὁ κόσμος εἴτε φθαρτός, ὥσπερ ἐνταῦθα καὶ ἔστι. τὸν δὲ τέσσαρα ἀριθμὸν ἔλεγον τὸ σῶμα τὸ ἁπλῶς. τὸν δὲ πέντε τὸ φυσικὸν σῶμα. τὸν δὲ ἓξ τὸ ἔμψυχον, ἐπειδὴ ὁ ἓξ πρῶτός ἐστιν ἀπὸ τριάδος καὶ δυάδος πολυπλασιαζόμενος, τουτέστιν ἀπὸ περιττοῦ καὶ ἀρτίου. ἔστι δὲ ἡ ψυχὴ πρὸς τῷ περιττῷ ὡς ἀδιαίρετος, τὸ δὲ σῶμα πρὸς τῷ ἀρτίῳ ὡς διαιρετόν. ἐπεὶ οὖν ἐστιν ἐν τοῖς οὖσι καὶ ἕνωσις καὶ ὁμοιότης καὶ εἰδοποιία καὶ ταυτότης, ἔστι δὲ καὶ ἑτερότης καὶ ἀνομοιότης καὶ πάντα τὰ τοιαῦτα, τὴν μὲν μονάδα ἔλεγον ἀρχὴν εἶναι τῆς ἑνώσεως καὶ τῆς ὁμοιότητος καὶ τῆς εἰδοποιίας καὶ τῆς ταυτότητος καὶ πάσης συνεχείας ἁπλῶς, τὴν δὲ δυάδα ἔλεγον ἀρχὴν εἶναι τῆς ἑτερότητος καὶ διαιρέσεως καὶ ἀνομοιότητος. διὸ καὶ τὴν ὕλην δυάδα ἔλεγον, ἐπειδὴ αἰτία ἐστὶ τῆς διαιρέσεως. πάντων οὖν τὸ ἁπλῶς αἴτιον καὶ ἑνώσεως καὶ διαιρέσεως καὶ ὁμοιότητος καὶ ἀνομοιότητος καὶ εἰδοποιίας ἀρχὴν καὶ αἰτίαν ἔλεγον εἶναι τὴν ἑνάδα, ἥτις ἐστὶ τὸ πρῶτον αἴτιον· δεῖ γὰρ εἶναι πρῶτον αἴτιον ἐν τοῖς οὖσιν. εἰ γὰρ ὑποθοίμεθα εἶναί τι ἄλλο σὺν αὐτῷ, ἔσται οὕτως ἕνωσις καὶ οὐκέτι ἕν· ἀνάγκη δὲ πάντως ἓν εἶναι αἴτιον τὸ παρακτικὸν κοινῶς πάντων, καὶ ὁμοίων καὶ ἀνομοίων. εἰ γὰρ ἀριθμός ἐστι τὸ ἐκ μονάδων συγκείμενον πλῆθος, ἔστι δὲ δύο, ἀνάγκη εἶναι καὶ ἕν, ἥτις ἐστὶν ἡ ἑνάς, τὸ πρῶτον αἴτιον τὸ παρακτικὸν πάντων. ὥστε κρεῖττόν ἐστιν ἡ ἑνὰς τῆς μονάδος· πολλὰ γὰρ πρῶτα εἶναι οὐ δύναται. πάλιν τοίνυν δέκα ἀριθμὸν ἐκάλουν τὸν κόσμον, ἐπεὶ ὥσπερ ὁ δέκα ἀριθμὸς δεκτικός ἐστι παντὸς ἀριθμοῦ, οὕτω καὶ ὁ κόσμος δεκτικός ἐστι πάντων τῶν εἰδῶν. τινὲς δέ φασιν ὅτι οἱ Πυθαγόρειοι, βουλόμενοι δεῖξαι ὅτι δέκα σφαῖραι ὑπάρχουσι διὰ τὸ ἀναγαγεῖν τὸν οὐρανὸν εἰς τὸν δέκα ἀριθμόν, ἔλεγον εἶναι τὴν ἀπλανῆ καὶ τὰς ἑπτὰ τῶν ἑπτὰ πλανήτων, καὶ τὴν ὑπὸ σελήνην (τουτέστι τὰ τέσσαρα στοιχεῖα), ἰδοὺ ἐννέα, καὶ τὴν ἀντίχθονα· οὕτως γὰρ αὐτὴν ἐκάλουν, ὥς φησιν Ἀριστοτέλης. εἰδέναι μέντοι γε χρὴ ὅτι οἱ γνήσιοι Πυθαγόρειοι ἀντίχθονα ἐκάλουν τὴν σεληνιακὴν σφαῖραν, ἐπειδὴ ὥσπερ ἡ γῆ ἀντιφράττουσα αἰτία γίνεται τῆς ἐκλείψεως τῆς σελήνης, οὕτω καὶ ἡ σελήνη ἀντιφράττουσα τῷ ἡλίῳ ποιεῖ αὐτὸν ἐκλιμπάνειν.

985b23

А среди них и до них.

В эти времена, в которые были и вышеупомянутые, или до них, так называемые пифагорейцы, первые прикоснувшись к математическим [наукам], продвинули их вперёд и, воспитавшись на математике, начала математических [наук], то есть числа, предположили началами всего сущего. Ведь они говорили, что числа первее остального. Итак, казалось, что они усматривают в числах много подобий сущему, — например, в пяти — справедливость, как мы сказали, в семи — «время», в десяти — космос. Итак, казалось, что они усматривают больше подобий в числах, чем в огне, воде и земле, и поэтому полагали числа началами, — как мы говорили, что-такое-то свойство чисел обозначает справедливость. «Временем» же они снова называли семь: ведь кажется, что природные [вещи] имеют совершенные времена и возникновения, и завершения по седмице, — как [в случае] человека. Ибо и рождаются семимесячными, и приобретают зубы через столько месяцев. Но и возмужалость [наступает] около второй седмицы, и способность к семени — около третьей. И солнце, поскольку оно кажется причиной времён, они говорят, помещается на седьмой сфере — сообразно тому, что число семь есть то, что они называют «временем»: ведь оно имеет седьмой порядок среди тел, движущихся вокруг середины и очага; ибо оно движется после сферы неподвижных [звёзд] и пяти планет; после него восьмой — луна, а земля — девятая, после которой — Антихтон. А поскольку семь не рождает ни одного из чисел в декаде и не рождается ни от одного из них, поэтому и Афиной они его называли. Ведь два рождает четыре, три — девять и шесть, четыре — восемь, пять — десять; а рождаются четыре, шесть, восемь, девять и десять; семь же ни одного не рождает и ни от одного из [чисел] в декаде не рождается. Такова же и Афина: ведь она, говорят, безматерняя. Браком же называли пять, потому что брак есть соединение мужского и женского. А по ним мужское — нечётное, женское — чётное; и это [пять] первое имеет возникновение от первого чётного — двух и первого нечётного — трёх: ведь нечётное у них, как я сказал, — мужское, а чётное — женское. Умом же и сущностью они называли единое: ведь и душу они называли как ум. Из-за того, что ум подобен [себе], повсюду постоянен и начальствен, они называли его монадой и единым; но и сущностью — потому что сущность первая. Мнением — два, из-за изменчивости в обе стороны; называли его и движением, и наложением. Итак, выбирая такие подобия вещей к числам, они полагали числа началами их, говоря, что всё сущее слагается из чисел. Но и гармонии, видя, что они слагаются по некоторым числам, и их началами провозглашали числа: ведь октава — в двойном отношении, квинта — в полуторном, кварта — в сверхтретном. Говорили они и что весь небесный свод слагается по некоторой гармонии; указанием на это служит для него [Аристотеля] и то, что весь небесный свод есть некая гармония: ведь гармонии — из чисел и по числам. Ибо тела, движущиеся вокруг небесного тела, имея расстояния в пропорции, и одни обращаясь быстрее, другие медленнее, и производя при движении звук — медленные низкий, быстрые высокий, — эти звуки, возникающие по аналогии расстояний, создают из себя созвучный [строй]. Поэтому он и говорит, что, видя свойства гармоний в числах — полуторное и сверхтретное, как мы сказали. Итак, поскольку остальное казалось подобным числам по природе, а числа, по ним, первее всей природы, — элементы чисел они предположили элементами всего сущего и [говорили, что] весь небесный свод есть гармония и число. Итак, сколько они могли представить согласующегося в числах и гармониях с состояниями и частями неба и со всем устроением целого, — это они собирали и прилаживали к числам; а если чего недоставало, они стремились восполнить, чтобы показать через числа [своё] учение совершенным. Например, у них было признано, что совершенное число — декада, поскольку она охватила всю природу чисел. Поэтому они говорят, что и в небе есть десять сфер; а видимых сфер девять; поэтому они и прибавляют Антихтон. Впрочем, нами об этом точнее определено в [сочинении] «О небе».