Чёрная вода

На диване сидела девочка, вжавшись спиной в подушку. Светлые волосы были собраны неровным хвостом, одна прядь налипла на щёку. Худое лицо ещё сохраняло детские округлости, но взгляд у неё был прямой, настороженный. Слишком длинные рукава тёмной толстовки прятали кисти. На столике лежал открытый учебник, прижатый пустой чашкой; страница была одна и та же уже, вероятно, давно.

— Лаура, — представил её Петер и сразу добавил: — Иди к брату.

Девочка не шевельнулась.

— Päivää, — сказал Элиас.[2]

— Здравствуйте.

Лаура ответила коротко, на том же языке, без всякой приветливости. Голос у неё был низковат для её возраста.

— Я сказал, наверх, — повторил Петер.

— А я сказала, что останусь.

— Мы говорим с полицейским.

— О маме. Я слышала.

Мужчина обхватил ладонью край спинки кресла. Рука у него была широкая, с короткими ногтями и небольшим порезом возле большого пальца.

Элиас снял пальто, аккуратно повесил на свободный крючок.

— Я задам несколько вопросов, которые вы оба можете услышать, — сказал он. — Потом нам понадобятся отдельные разговоры. Лаура, если что-то вспомнишь, не обязательно говорить при всех. Мы найдём способ спокойно побеседовать.

— Я не боюсь говорить при всех.

Петер уже открыл рот, но Элиас повернулся к нему:

— Для начала это займёт немного времени. Хорошо?

— Садитесь.

Хозяин указал на кресло, стоявшее между журнальным столиком и дверью в холл. Элиас сел, положил блокнот на колено. Отсюда было видно и лестницу, и кухонный проход, и лицо девочки. Петер остался у окна, словно гостиную целиком пришлось уступить инспектору.

— Одиннадцатое ноября, пятница, — начал Элиас. — Вечером вы ужинали вместе?

— Да.

— Все четверо?

— Микко сначала был с нами. Потом ушёл наверх. Анна почти не разговаривала.

— А обычно?

— С детьми — всегда. Спросит, как в школе, напомнит про уроки. В пятницу сидела и смотрела в тарелку.

Лаура поправила чашку на учебнике. Только передвинула на пару сантиметров, а потом вернула туда же.

— Вы помните, ела ли она?

— Немного. Я не следил.

— Вы ссорились в тот вечер?

— Нет.

Петер сел наконец на другой край дивана, оставив между собой и дочерью место для третьего человека.

— Не в пятницу. У нас были споры раньше. Деньги, моя работа. Все об этом знают, теперь, наверное.

— Мне рассказали о ваших словах, — сказал Элиас. — Я хочу понять последовательность. Когда вы пришли домой?

Петер назвал приблизительное время. Элиас отметил его как оценку, не как установленный факт.

— После ужина?

— Включил новости. Анна сказала, что ей нужно выйти.

— Как сказала?

— Просто: «Я выйду ненадолго».

— Время?

— Половина восьмого, может, позже. Я не смотрел на часы.

— Она назвала место?

— Хотела пройтись.

— Одна?

— Да. Думаю, одна.

— Она часто выходила вечером?

— Бывало. Не нужно каждую прогулку превращать в событие.

— В пятницу был дождь. Она всё равно выходила?

Петер посмотрел на него как на человека, нарочно задающего глупые вопросы.

— А вы бы не вышли? Не сидеть же под одной крышей, если нечего сказать друг другу.

— Вот это я и пытаюсь понять. Вы оба не хотели оставаться дома?

— Я этого не говорил.

Элиас кивнул. Не спорил. В протоколе найдётся место для точной формулировки, без догадок о намерениях.

— Что было на ней?

— Тёмное пальто. Шарф. Кажется, серый.

— Сумка?

— Не обратил внимания.

— Телефон?

— Наверное, взяла.

— «Наверное» — значит, вы не видели?

— Да. Не видел.

Лаура снова начала тереть шов на рукаве. Элиас заметил движение лишь потому, что девочка делала это, когда отец отвечал слишком быстро.

— Когда вы убедились, что Анна не ночевала дома? — спросил он.

— Утром в субботу. Кровать была пустая.

— Почему не сообщили?

— Случалось, что она уходила после ссоры. Оставалась у подруг.

— Кому позвонили?

— Нескольким людям.

— Их имена запишем. И примерное время звонков, если вспомните. Потом проверим по данным связи, когда их получим установленным порядком.

— Вы правда собираетесь проверять мои звонки?

— Мы пытаемся восстановить поиски, которые вы уже предприняли. Это обычная проверка.

Петер посмотрел на дочь; Лаура смотрела на стену за его плечом. Наверху раздался лёгкий скрип половицы. Петер прислушался. Микко, вероятно, стоял у лестницы, но Элиас его не видел и не собирался делать предположения о том, что мальчик слышал.

— Я могу показать вам фотографии Анны? — спросил инспектор.

— У вас уже есть фотография.

— У меня есть одна. Мне полезно увидеть, с кем она проводила время. Если вы согласны.

Петер махнул рукой в сторону книжной полки.

Рамки были разного размера и ни одна не стояла идеально ровно. На одной семья сидела за рождественским столом: перед Микко лежала гора мандариновых корок, Анна смотрела не в камеру, а на ребёнка. На другой — берег моря, две куртки на песке, Лаура с растрепавшимися волосами. Был и старый снимок трёх человек: Анна, Петер и совсем маленькая девочка перед дверью незнакомого дома. Муж держал руку на плече жены. Анна повернула голову к дочери в самый момент съёмки.

— Где это было?

— В две тысячи втором. День рождения знакомых. Точно не скажу у кого.

— Фотографировал кто?

— Кто-нибудь из гостей. Я не помню.

Элиас не стал выяснять на месте, насколько крепко стояли супруги друг к другу на снимке. Положение рук зависело от десятка причин, включая необходимость удержать ребёнка перед камерой. Значение имело другое: Петер действительно не мог назвать людей, с которыми семья была близка девять лет назад. В дальнейшем список можно будет восстановить по альбомам и контактам. Но не сейчас.

— Анна рассказывала о клинике «Медика Норд»?

До этого момента Петер стоял рядом с полкой. Теперь отступил, чтобы между ними оказался столик.

— Рассказывала, что ходила туда.

— Зачем?

— Не сказала.

— Вы спрашивали?

— Ещё бы. Она ответила, что это личное.

— Как вы отнеслись?

— Как должен был? — Петер раздражённо потёр висок. — Разве у моей жены не было права на личное?

— Было. И я не прошу вас открывать её медицинские сведения. Меня интересует, обсуждали ли вы поездки и с кем она могла там встречаться.

— Она ничего не объяснила.

Из кухни щёлкнул термостат чайника. Петер обернулся на звук, словно проверял, не нужно ли уйти выключить плиту, хотя плита была выключена.

— Вы хотите искать Анну или доказать, что у нас был плохой брак?

— Первое. Для этого мне нужно выяснить, зачем она вышла и с кем рассчитывала увидеться.

— Она не рассчитывала. Она просто ушла пройтись.

— Вы уверены?

— Она не из тех, кто пугается и бежит.

— Анна вообще чего-нибудь боялась?

— Анна ничего не боялась.

— Папа врёт, — сказала Лаура.

Петер резко повернулся. Локтем задел маленькую рамку на полке. Элиас подхватил её прежде, чем стекло ударилось о край стола, и поставил обратно. На фотографии Микко улыбался из-под огромного спасательного жилета, в котором едва мог повернуть голову.

— Лаура. Хватит.

Девочка встала, потянула на плечо сползшую толстовку. Лицо у неё покраснело, но взгляд оставался упорным.

— Она не пошла гулять. Она хотела с кем-то встретиться.

— Ты понятия не имеешь, что говоришь.

— Тогда пусть инспектор спросит меня.

Элиас закрыл блокнот пальцем на пустой странице.

— Откуда ты знаешь о встрече?

— Мама говорила по телефону. В спальне.

— Ты слышала весь разговор?

— Нет. Я шла в ванную. Дверь была приоткрыта. Она думала, что я уже сплю.

— В пятницу?

— Да. Я помню пятницу. Суббота была без школы.

— Это было до ужина или после?

Лаура наморщила лоб, потом сердито выдохнула.

— Не знаю. Я всё время пытаюсь вспомнить, а теперь путаюсь. Там было темно, но ещё не поздно. По-моему.

— Хорошо. Не нужно угадывать. Какие слова ты запомнила точно?

— «Я приду».

— Ты слышала имя?

— Нет. Она ещё говорила, но я не разобрала. Потом замолчала. Долго слушала.

Лаура потянула рукава ниже, до кончиков пальцев, и села обратно. Элиас подождал.

— А потом заплакала. Почти неслышно. Не так, как когда человеку очень больно, — девочка осеклась, не сумев найти слово. — Она старалась не шуметь. Я ушла, чтобы она не увидела меня.

Петер шагнул к дочери.

— Почему ты мне не сказала?

— Ты бы поверил?

Он положил ей руку на плечо. Не ударил, не тряхнул. Просто сжал, и Лаура мгновенно стряхнула ладонь.

— Не надо этого при посторонних.

— Это ты вызвал полицию, папа.

Элиас почувствовал, что разговор подходит к границе, после которой воспоминания девочки будут зависеть от отцовских реплик. Он закрыл блокнот.

— Лаура, спасибо. Ты рассказала важное. Мы позже поговорим с тобой отдельно, спокойно, с подходящим взрослым рядом. Сейчас я больше не буду спрашивать про звонок. И ты не обязана обсуждать его с кем-либо до этой беседы.

Петер провёл рукой по лицу.

— Прекрасно. Теперь и ребёнка будете допрашивать.

— Мы обязаны выслушать человека, который мог что-то видеть или слышать. Она дочь Анны.

Лаура подняла на отца глаза.

— А ты сказал, что мама уже не вернётся.

Он замер.

— Ты не так поняла.

— В субботу. Я спросила, надо ли нам её искать. Ты сказал: «Она не вернётся».

— Я сказал, что не знаю, вернётся ли она.

— Нет. — Лаура сделала шаг назад. — Ты сказал, что не вернётся. Ты даже не посмотрел на меня.

Петер попытался что-то ответить, но девочка уже обошла кресло и ушла в холл. Она взбежала по лестнице быстро, почти не касаясь перил. Дверь наверху закрылась с сухим стуком. Через несколько секунд там послышались другие, более лёгкие шаги; вниз никто не пришёл.

На экране телевизора сменился сюжет. Элиас только теперь заметил, что из-за беззвучной трансляции слышен тикающий над дверью кухни часовой механизм. Одна стрелка отставала от другой на маленьком декоративном циферблате, но часы продолжали идти.

Петер опустился на диван. Разгладил ладонями брюки на коленях, потом снова смял ткань.

— Вы действительно сказали дочери, что жена не вернётся?

— Она вырывает слова. Подростки так делают.

— Какими были ваши слова?

Петер посмотрел в окно. По стеклу медленно стекала вода, а за ней покачивалась мокрая ветка сосны.

— Она спросила в субботу, где Анна. Я сказал, что не знаю. Потом спросила, вернётся ли. Я ответил: «Может быть, нет». Я был зол. И сам не понимал, что происходит.

— Почему вы так решили?

— Потому что Анна не уходила просто так.

— Вы сказали, что раньше она оставалась у знакомых после ссор.

— Это другое.

— Объясните.

Петер потёр большим пальцем порезанную кожу возле ногтя. Элиас видел, как края маленькой ранки разошлись, но мужчина будто не чувствовал боли.

— В прошлый раз, когда она ушла, — сказал Петер тихо, — я тоже знал, что она не вернётся.

Элиас не успел спросить, что это значит. Петер сидел, уставившись в руки, и было ясно, что следующую фразу придётся ждать. За потолком снова скрипнула ступень. Возможно, Лаура слушала из коридора. Возможно, дом просто был старым.

— Когда был этот прошлый раз? — спросил Элиас.

Петер открыл рот и закрыл. Покачал головой.

Элиас оставил в блокноте свободную строку. Они ещё вернутся к этому. Пока инспектор мог записать лишь то, что действительно прозвучало, без предположений о чужом прошлом.

· · ·

После полудня в управлении пахло разогретыми обедами и мокрыми рукавами курток. В коридоре переговаривались двое патрульных; один пытался достать из принтера лист, застрявший поперёк лотка. Бумага порвалась, и он произнёс слово, которого Элиас не стал бы повторять при начальнике. На стене у лифта ещё висело объявление о пожарных учениях, расползшееся по углам от сырости.

Элиас принёс из Кулосаари записи о времени ухода Анны, о разговоре по телефону и о словах мужа. На первой странице блокнота стояло: «19:30 — приблизительно». Рядом: «сумка — не помнит», «телефон — не видел». Эти последние два ответа были куда менее удобны для ориентировки, чем могли показаться человеку, не ищущему пропавших: проверка личных вещей могла показать, что женщина действительно взяла с собой, а что осталось дома. Он направил коллегам просьбу уточнить это во время согласованного осмотра, не устраивая в квартире лишнего движения.

Разговор с Лаурой он отделил от показаний Петера. Записал фразу «Я приду» дословно и рядом поставил вопросительный знак возле времени звонка. Девочка не знала, кто был на другом конце, и не могла знать, что этот человек говорил. Её плачущую мать Элиас тоже не собирался превращать в свидетельство угрозы. Дети подслушивают взрослых чаще, чем взрослым хотелось бы; услышанное может быть точным и при этом означать совсем не то, что им кажется.

Он передал информацию о несовершеннолетних свидетелях сотруднику, который должен был организовать отдельные беседы. С Лаурой следовало поговорить до того, как дом наполнится советами родственников и собственными объяснениями отца. С девятилетним Микко — тоже, но без спешки и без вопросов, подсказанных чужими догадками.

На отдельном листе Элиас выписал:

ПЯТНИЦА, 11 НОЯБРЯ. ОКОЛО 19:30 — СО СЛОВ ПЕТЕРА.

ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР — СО СЛОВ ЛАУРЫ. ВРЕМЯ НЕ УСТАНОВЛЕНО.

ОБРАЩЕНИЕ В ПОЛИЦИЮ — ПОНЕДЕЛЬНИК, 14 НОЯБРЯ, УТРО.

Это выглядело почти смешно: три строки, которыми ещё нельзя было заполнить даже один день. Но если что-то изменится позже, именно к ним придётся возвращаться. Он помнил дела, где ошибка в полчаса успевала превратиться в безупречное алиби, потому что её слишком много раз переписывали из одного рапорта в другой.

Петер сказал: «В прошлый раз, когда она ушла, я тоже знал, что она не вернётся». Элиас не исправлял эту фразу на удобное «она уходила раньше». В словах мужа было какое-то различие, а какое — пока никто не объяснил. Возможно, речь шла о разлуке, после которой супруги помирились. Возможно, о совсем другой истории. Инспектор не собирался делать из неё сенсацию до следующего разговора.

Он включил настольную лампу. Снаружи свет неяркого дня уже стал серым; под потолком в коридоре кто-то погасил одну лампу, чтобы перестала мигать. Виртанен сдвинул мокрые рукавицы коллеги с общей батареи, положил рядом свой шарф, вернулся к столу.

В 14:17 на служебный телефон поступило сообщение из группы, продолжавшей осмотр дома Линдов. В спальне, за задней стенкой шкафа, обнаружили старую фотографию. Криминалист указал место находки и сообщил, что снимок зафиксирован до изъятия. Элиас попросил прислать изображения лицевой и оборотной сторон, а оригинал сохранить в соответствующей упаковке.

Фотографии пришли через несколько минут.

Сначала он увидел воду. Светлое озеро, низкий берег, гладкую полосу неба над деревьями. Затем людей: пять женщин стояли плечом к плечу, почти одинаково щурясь на солнце. Две обнимались, третья держала руку у груди — может быть, поправляла цепочку. У четвёртой выбилась прядь волос. Пятую он узнал не сразу. Анна Линд — моложе, чем на снимке из ориентировки, с тем же разрезом глаз и упрямой складкой возле губ. Она смотрела не прямо в камеру. На лице было что-то от сдерживаемой улыбки, словно кто-то рядом говорил не вполне подходящую для фотографии глупость.

Ни одна из женщин не выглядела испуганной. Элиас специально заставил себя это отметить: после истории с вырезанной фигурой соблазн находить угрозу на каждой старой бумажке был слишком велик.

На обороте стояла дата: «18 июля 1991 года».

Двадцать лет. Если дата верна, Анне было около двадцати. Он открыл учётные сведения и пересчитал ещё раз — не потому, что не умел вычитать, а потому, что в этот момент важно было не перепутать проверенный возраст с возрастом, который женщина могла назвать при знакомстве. Полицейские данные подтверждали лишь, что такое лицо могло принадлежать ей. Они ещё не подтверждали, когда сделан сам отпечаток и кем проставлена дата.

Он приблизил нижний край изображения.

Слева, почти за пределами кадра, была детская рука. Ладонь и несколько пальцев. Ребёнок не попал в объектив, и невозможно было определить ни пол, ни возраст по одному этому фрагменту. Рука могла тянуться к женщине. Могла оказаться там случайно, если ребёнок бежал мимо фотографа.

Элиас проверил увеличение ещё раз. Вместо пальцев появились серые квадраты пикселей. Он вернул исходный масштаб.

Позвонил криминалисту.

— Виртанен. Снимок получил. Мне нужен оригинал для сравнения и нормальная копия оборота. Есть возможность установить тип бумаги, следы обрезки, другие отпечатки с того же негатива?

— С бумагой посмотрим. Негатива у нас нет, если он вообще сохранился.

— Понимаю. Ещё люди на фотографии. Нужно установить всех, не только Анну.

— Мы уже сделали общие кадры. Отдельные крупные планы подготовим.

— Внизу есть детская рука. Не забудьте включить её в описание.

— Там почти ничего не видно.

— Так и напишите. Я не прошу угадывать, чья она.

После разговора он убрал трубку и ещё некоторое время рассматривал женщин. Пятеро, двадцать лет назад. Не факт, что близкие подруги. Не факт даже, что все знали друг друга хорошо. И всё же кто-то берег этот снимок настолько, чтобы спрятать его за шкафом. Почему Анна хранила его там, где не нашёл бы муж? Или снимок спрятала не она?

Элиас записал эти вопросы отдельно. Ответов пока не было.

Он вернулся к фотографии Анны для ориентировки. Летний свет на одном снимке и на другом был разным: в первом случае она стояла одна, взрослой женщиной, уже матерью двух детей, во втором — среди людей, чьи имена следствие только собиралось выяснить. Он подумал, что люди способны годами хранить отдельные части собственной биографии в разных комнатах. А иногда их за них прячут другие.

Телефон зазвонил. Внутренняя линия.

— Виртанен.

— Лахти. У старых портовых складов нашли тело женщины.

Элиас подвинул блокнот ближе.

— Личность?

— Пока нет. Осмотр идёт. Туда уже выехали наши.

— Почему ты звонишь мне?

Юкка ненадолго отвлёкся. На заднем плане кто-то назвал номер телефона и попросил повторить. Потом комиссар снова заговорил:

— При погибшей обнаружили фотографию.

Элиас перестал листать записи.

— Какую?

— Пять женщин на берегу озера.

Он посмотрел на открытый файл. Женщины всё ещё стояли в ряд, в том жарком июльском дне, который существовал двадцать лет назад и ничего не знал о понедельнике в полицейском управлении.

— Это тот же отпечаток?

— Не знаю, — сказал Лахти. — Композиция совпадает. О сравнении бумаги и изображения будем говорить после работы лаборатории.

— Снимок из дома Линдов у меня на экране. Отправь на место осмотра его данные и номер изъятия, если ещё не сделали.

— Сделаем. Ты поедешь?

— Сейчас.

Элиас выключил монитор, взял пальто и проверил карман с блокнотом. Вопрос о том, кто мог прийти на встречу с Анной, не исчез. К нему прибавилась мёртвая женщина, найденная у воды, и фотография, похожая на ту, которую кто-то прятал за шкафом. Сходство ещё ничего не доказывало. Игнорировать его тоже было нельзя.

На лестнице от приоткрытого окна тянуло холодом. Из двора донеслось несколько коротких ударов: кто-то сбивал грязный снег с подошв о металлическую решётку, хотя снег здесь почти сразу таял. Элиас прошёл площадку и остановился. Вернулся к подоконнику, раскрыл блокнот на странице со снимком.

Под записью «ПЯТЬ ЖЕНЩИН. 18.07.1991 — ДАТА НА ОБОРОТЕ» он написал:

«Кто стоял за камерой?»

Закрыл блокнот. Внизу хлопнула наружная дверь, и на лестницу пахнуло дождём и мокрым асфальтом. До стоянки было всего несколько десятков шагов.

Глава 2. Человек у пристани

Хельсинки. Понедельник, 14 ноября 2011 года.

До старых портовых складов Элиас добирался дольше, чем рассчитывал. На развязке у гавани перекрыли полосу, и машины по одной вылезали из узкого проезда, пропуская грузовик с поднятым кузовом. Водитель фургона впереди дважды выходил посмотреть на колёса, хотя проблема была не в них. Когда наконец удалось повернуть к воде, на приборной панели мигало предупреждение о низком уровне топлива. Утром Элиас его заметил и решил заехать на заправку по пути домой.

Теперь это было некстати.

Он поставил машину за патрульным автомобилем, где проезд ещё оставался свободным. Ветер дул с залива не порывами, а почти без перерыва. По бетону катились мелкие сухие снежинки, застревали в трещинах, таяли возле канализационного люка. От ближайшего причала тянуло дизельным топливом и водорослями. Элиас застегнул пальто до горла, достал из кармана удостоверение и направился к ленте.

Молодой патрульный пытался привязать её к стойке с облупившейся краской. Узел развязывался всякий раз, когда он убирал пальцы. Полицейский посмотрел на подошедшего мужчину, перевёл взгляд на удостоверение и отступил.

— Где вход для группы осмотра?

— Со стороны склада. Там по чистому участку, — патрульный показал за угол. — Только осторожно, справа ещё следы снимают.

— Людей от воды убрали?

— Рыбака посадили в машину погреться. Двое рабочих хотели пройти к своему контейнеру. Им объяснили.

Элиас кивнул и обошёл склад. Здесь бетон был покрыт старой краской, которая отходила чешуйками. Под стеной лежала пластиковая стяжка и обрывок упаковочной ленты. В обычный день никто бы на них не посмотрел. Сегодня каждый предмет приходилось обходить, пока криминалисты не закончат с общими снимками.

На открытом участке уже работали трое. Один ставил шкалу рядом с отпечатком подошвы. Второй делал фотографии, придерживая локтем капюшон куртки, чтобы тот не съезжал на объектив. Третий, стоявший чуть дальше, узнал Элиаса и поднял руку.

— Виртанен. Нам сказали, что приедешь.

Это был Кари Лехтинен, криминалист, с которым они пересекались во время двух расследований в прошлом году. Кари редко говорил больше необходимого. Сейчас его нос покраснел от ветра, а в уголке рта застряла белая нитка от одноразовой маски.

— Начните с того, где её нашли, — попросил Элиас.

Кари показал на открытое место в нескольких метрах от края пристани.

Женщина лежала на спине. Правая рука чуть отведена от тела, левая согнута в локте. Тёмные туфли с низкими каблуками были суховатыми на подъёме и грязными по бокам; ни для мокрого бетона, ни для прогулки у воды такая обувь не годилась. Пальто расстёгнуто, один край подогнулся под бедро. Светлая блузка выбилась из-под пояса. Волосы прилипли к виску — то ли от снега, то ли от прежней влаги. Лицо Элиас узнал бы не сразу, даже если бы видел эту женщину раньше.

Он остановился там, где проходила отметка группы осмотра.

— Кто обнаружил?

— Рыбак. По его словам, около двух часов. Точное время звонка уже взяли у дежурной службы. Подошёл с дальнего причала, сначала решил, что это манекен.