Любовь навсегда

– Отстань! Не прикасайся! Заканчивай с ней, или я с тобой очень быстро закончу! – Карина оттолкнула его так сильно, что Андрей вскинул брови.

– Проясни. У нас что-то изменилось?

Карина не ответила, лишь скривила губы.

Они молча простояли минут пятнадцать.

– Пошли спать, уже поздно, – Андрей провел рукой по ее плечу.

– Отвали! Иди к себе.

– Куда к себе? Что ты несешь? Что случилось-то?

– Ничего! Иди к своей жене. Хотел мебель переставлять – вот и иди, займись делом.

– Ну ты же знаешь…и уже очень поздно…

– Ничего я знать не хочу! Иди отсюда. Тебе здесь больше делать нечего.

Андрей что-то доказывал, размахивая руками, пока не зацепил статуэтку. Сувенир, привезенный из Греции, упал, задел вазу, и всё это великолепие с дребезгом разбилось.

Арзуманян посмотрела на Дмитриева как следователь НКВД на врага народа.

– Прости, я не специально, – Андрей начал собирать осколки.

Карина устроила ему большую «чистку», высказав всё, что о нем думала. После таких слов Андрей чуть не хлопнул дверью, но вместо этого заставил себя улыбнуться:

– Карина, не стоит так нервничать из-за ерунды. Пошли спать.

– Ерунды?! Ты себя слышишь? Спать ты здесь сегодня не будешь! И вообще, как ты еще что-то говоришь после всего?! – строго выговорила она.

Ближе к полуночи Карина почти силой выставила Андрея за дверь, несмотря на все его уговоры и попытки помириться.

Глава 2

Осколки

Дверь захлопнулась за спиной с тихим, но окончательным щелчком. Андрей замер на площадке, прислушиваясь к звенящей в ушах тишине. Из-за двери не донеслось ни шагов, ни всхлипа – лишь запах ее духов, «Красная Москва», сладковатый и удушливый, преследовал его, смешиваясь с пылью в подъезде. Он медленно, будто выверяя каждый шаг по скользкому кафелю, начал спускаться.

Квартира Карины осталась позади – музей собственной их истории, заставленный кричащими сувенирами с югов и пухлыми бархатными подушками. Пройти там, не опрокинув хрустального лебедя или фарфорового пастушка, было подвигом. Сегодня он этот подвиг не совершил – задел плечом этажерку, и теперь в памяти стоял мелодичный, ядовитый перезвон.

На улице его обняла ночная прохлада, пахнущая мокрым асфальтом и опавшими листьями. Воздух был жидким и чистым, в отличие от спертой атмосферы ссоры. Внутри всё еще кипело, адреналин стучал в висках ровным, глухим ритмом. «Умная, рассудительная Карина… Где ты?» – пронеслось в голове. Образ сдержанной коллеги, с которой можно было обсуждать чертежи за чашкой чая, рассыпался, обнажив другую – женщину с глазами-щелочками и искаженной обидой гримасой. Ей сейчас ничего не докажешь. Логика разбивалась о стену её чувств, как те дурацкие фарфоровые безделушки.

Он засунул озябшие руки в карманы куртки и зашагал быстрее, тень от его фигуры то растягивалась, то съеживалась под редкими, мертвенно-желтыми фонарями. Улицы были пустынны. Организм, привыкший к режиму – свет выключен в одиннадцать, – начинал бунтовать: веки тяжелели, в горле стоял комок усталости. Андрей зевнул, и в этот миг из темного провала между гаражами вышли трое.

Не столько вышли, сколько материализовались – беззвучные, в раздутых ветром кожаных куртках, лица пустые, как неэкспонированная пленка.

– Закурить есть? – голос у первого был сиплым, без интонации.

– Нет, – Андрей попытался обойти их, сердце екнув предчувствием.

– А что так? – второй, помоложе, с глазами тусклого стекла, ловко зацепил пальцами ремешок его старой кожаной сумки. Хватка была мертвой, цепкой. – Борзый какой.

Запах перегара, дешевого табака и пота ударил в нос.

– Идите своей дорогой, – сказал Андрей, пытаясь высвободить ремешок. Напряжение в плохо гнувшейся правой руке отозвалось тупой болью. – Я не курю.

– А мы курим, – первый встал так близко, что Андрей видел прыщик на его щеке и чувствовал тепло дурного дыхания. – Сейчас пойдешь в ларек, купишь пачку «Бонд Стрит». Каждому. Понял, дед?

Слово «дед» прозвучало как пощечина. Последняя спица в колесе этого вечера. Что-то внутри, и без того натянутое до предела, лопнуло.

– Сам иди, – сквозь зубы процедил Андрей и рывком дернул сумку.

Удар в скулу пришел неожиданно – не больно, сначала. Только оглушительный хруст, белые искры в глазах и теплая солоноватая влага на губе. Инстинктивно он попытался сгруппироваться, оттолкнуть нападающего, но нога, та самая, с вечно ноющей лодыжкой, подкосилась. Его повалили в грязную, пахнущую бензином лужу. Удары сыпались на спину, по ребрам, в живот – тупые, тяжкие. Он не дрался, он пытался закрыться, свернуться калачиком, мир сузился до вони асфальта, хриплого дыхания сверху и нарастающего, знакомого гула в голове. Головокружение. Вот оно. Земля поплыла…

Увидев алую полоску на его лице, они отскочили. «Чиканулся!» – кто-то азартно крикнул, и троица, смеясь, растворилась в темноте. Звон в ушах. Андрей лежал, глотая холодный воздух, чувствуя, как по щеке стекает что-то теплое и липкое. Он думал не о боли, а о том, как нелепо: в двадцать восемь – «дед». И как Карина теперь скажет: «Так тебе и надо».

Людмила открыла дверь в плиссированном синем халате, с тряпкой в руке. От нее пахло «Хозяйственным мылом» и скипидаром. Увидев Андрея, Людмила не вскрикнула. Лицо ее, обычно спокойное, будто выстиранное, исказилось, словно на спокойную поверхность воды упала капля масла – гримаса испуга, недоумения и тут же, моментально, скрытого упрека.

– Где ты был? Что это?

– В жизни всякое бывает, – хрипло выдохнул Андрей, переступая порог. Домашний теплый воздух, пахнущий щами и натертым полом, ударил в лицо. – Маленькое недоразумение.

– Маленькое?! – Людмила потянулась к его лицу, но он уклонился. – Давай обработаю.

– Само заживет. Просто помыться.

Людмила не отставала, следуя за ним в ванную. Ее монолог лился, ровный и неумолимый, как вода из крана: «Кто в такую пору по городу шляется… Нормальные люди дома сидят… Сам напросился, наверное…»

Андрей закрыл глаза, подставив лицо под струю. Вода смешалась с кровью, окрашиваясь в розовый. «Пусть это останется на их совести», – пробормотал Андрей, но говорил это себе. Их совесть была чиста, как тот асфальт, на котором они его оставили.

На работе Андрей появился в крупных темных очках, скрывающих фингал. Офис встретил его гулкой тишиной, запахом типографской краски и старой пыли.

Карина находилась уже на месте. Ее взгляд, острый как булавка, сразу нашел его.

– Ой-ой, – ее голос прозвенел фальшивой сладостью. – Супруга не одобряет поздние прогулки?

– Хулиганы напали, – коротко бросил Андрей, снимая пиджак.

– Правда? – Карина прищурилась, и в ее улыбке мелькнуло что-то хищное. – А, по-моему, так тебе и надо. Справедливость.

Андрей не ответил. Он сел за свой стол, включил сетевой фильтр и нажал кнопку питания сетевого блока. Двадцать минут сидел, уставясь в экран, не видя строк. Потом взял ватман и карандаш. Чертеж не клеился, линии плыли. Сдавшись, Андрей отправился в медпункт.

Наталья в белом, чуть поношенном халате встала, увидев его. Не спросила, не ахнула. Ее большие, спокойные глаза просто стали серьезнее.

– Что случилось?

– Напали вчера.

– Кто?

– Гопота местная. Мелочь.

– Мелочь, которая больно кусается, – без лишних слов она жестом пригласила его сесть. Её движения были мягкими, точными. Вата, спирт, йод. Она обрабатывала ссадины старательно, с такой сосредоточенной заботой, от которой неловко сжималось сердце. От неё пахло ромашкой и чем-то простым, аптечным.

– Кофе хочешь? – спросила она, закончив.

– Не откажусь. Ночью почти не спал.

– Посиди, я сейчас. – Она достала из тумбочки не просто чашки, а тонкие, с цветочками, явно из дома. И конфеты – «Мишка на Севере», завернутые в шуршащую фольгу. – Немного сладкого для настроения.

Они пили кофе молча. Это молчание было не тягостным, а мирным. Не нужно было ничего объяснять, оправдываться.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Вечером, после работы, жду. По плану – текстовый редактор.

– Может, отложим? Тебе плохо.

– Рот работает, – он попытался улыбнуться и поморщился от боли. – Одно другому не мешает.

Занятие началось после шести. Карина, демонстративно перебирая бумаги у своего стола, источала волны холодной ярости. От неё бил в нос резкий, конфликтный шлейф духов – она явно обновила его с утра. Она не поднимала головы, но каждый её вздох, каждый стук папки по столу был пунктиром её неодобрения.

Андрей и Наталья погрузились в мир зеленых букв экране. Он объяснял азы текстового редактора, она, склонившись к монитору, ловила каждое слово, аккуратно нажимая клавиши. Её пальцы были неуверенными, но упорными.

Два часа пролетели незаметно, в тишине, нарушаемой только стуком клавиш и его спокойными пояснениями.

– Ну всё, – наконец сказал Андрей, ощущая приятную усталость. – На сегодня хватит. Ты отлично справляешься.

– Правда? – ее лицо осветилось такой искренней, детской радостью, что ему стало тепло. – Спасибо! Кажется, начинает получаться.

Он проводил ее до автобусной остановки. Автобус, как обычно, не пришел.

– Давай я тебя провожу, – предложил он. – Негоже так поздно одной.

Они шли по темным улицам, разговаривая об учебе, о медицине, о чем-то отвлеченном и простом. У её подъезда пахло сиренью, хотя сезон уже прошел.

Потом он зашел в гастроном. Купил бутылку «Каберне» и сетку ярких, словно игрушечных, заграничных апельсинов. Жест примирения. Язык, который Карина когда-то понимала.

Она открыла дверь. В ее глазах не было ни удивления, ни смягчения.

– Давай посидим. Отдохнем, – сказал он, протягивая покупки.

Молчание.

– Я со стенкой разговариваю?

– Долго это будет продолжаться? – ее голос был ледяной иглой.

– Что именно?

– Ты! – она резко обернулась. – У тебя хватает наглости после всего

являться сюда? Смотри на меня! Ты что, не понимаешь?!

Он понимал. Понимал слишком хорошо. И это его выводило из себя.

– Если ты про занятия – их осталось штук двадцать. Она не может освоить всё за неделю. Я дал слово.

– Наталья, – имя на ее губах звучало как ругательство. – Забудь это имя. Пошли ее ко всем чертям. Или ты не в состоянии?

– Это глупо, Карина. Я не могу так.

– Тогда знаешь что? Пошел ты. Вон отсюда.

Андрей стоял, чувствуя, как рушится что-то хрупкое и важное, что они годами строили. Раздражение, усталость, ощущение дикой несправедливости – всё смешалось в нем. Андрей махнул рукой в немом отчаянии, задел цепочку с амулетом, подаренным ею же, попытался поймать ее – и локтем зацепил панно из ракушек, висевшее на стене.

Оно полетело вниз с душераздирающим, безнадежным грохотом, рассыпаясь на тысячу перламутровых осколков. Звук, поставил точку.

Оба замерли, глядя на осколки их былого отпуска у моря.

– Всё, – прошептала она, и в этом шёпоте была сталь. – Всё, Андрей. Уходи. И чтобы твоей тени здесь больше не было.

– Ты не серьезно.

– Я сказала – свободен!

Андрей вышел, не оглядываясь. Дверь не захлопнулась. Она закрылась с тихим, вежливым щелчком. Это было хуже.

Андрей продолжил занятия. Каждый вечер по два-два с половиной часа. Это был его островок нормальности, смысла в этой абсурдной войне. Карина объявила ему холодный бойкот, а затем и горячий – сцену при Наталье.

Это случилось в пятом часу. Карина, надевая пальто, встала над ним, как монумент.

– Пошли домой.

– У меня занятие.

В этот момент вошла Наталья, светлая, с улыбкой. «Здравствуйте!»

– Ты что, опять?! – голос Карины взрезал тишину, не оставляя места для иллюзий. – Никаких занятий! Встал и пошел!

– Я не в рабочее время. Я сам решаю.

– Я запрещаю! – она ударила ладонью по столу. Зазвенела кружка. —

– Забудь дорогу сюда! – это уже было обращено к Наталье, которая стояла, побледнев, с испуганно округлившимися глазами.

– Но мне нужно… для института…

– Учись где хочешь! Не здесь!

Карина схватила сумку, развернулась и вышла. Дверь хлопнула так, что с полки слетели папки. В наступившей тишине Андрей и Наталья переглянулись.

– Продолжаем, – тихо, но твердо сказал он. – Садимся.

Вечером, проводив Наталью, он пошел к Людмиле. Дома пахло воском и одиночеством. Она стояла на табуретке у входной двери, с остервенением терла начищенную уже до зеркального блеска ручку.

– Хватит, отдохни.

– Мне звонили, – сказала она ровно, не оборачиваясь, продолжая водить тряпкой по непорочной поверхности. – Дама. Карина.

Андрей похолодел.

– Она спросила, как меня зовут. Потом сказала, что у моего мужа на заводе появилась любовница.

В воздухе повисла тягучая, липкая пауза. Только скрип тряпки по металлу.

– Имя назвала.

Он молчал. Язык прилип к нёбу.

– И фотографию подкинула. В ящик.

Людмила слезла с табуретки, движением автомата вытерла руки. Подошла к комоду, достала конверт. Два снимка. Первый – они с Натальей за компьютером. Кадр срезан, снят тайком, уголок кривой. Они сидят близко, голова Натальи склонена к монитору, его профиль обращен к ней. Фотография выглядела компрометирующей.

Вторая фотография заставила его дыхание перехватить. Обнаженное женское тело на чужой, цветастой простыне. Голова вне кадра. Почерк Карины – жесткий, беспощадный. Но это была не Наталья. Тело другое. Где она его взяла? Сняла кого-то? Или…

– Молчишь? – голос Людмилы дрогнул, в нем впервые за годы прорвалась не упрекающая, а живая, кровоточащая боль.

– Люда – это неправда, все не так…

– Ничего слышать не хочу! – она вдруг взвизгнула, швырнув тряпку в угол. Ее лицо, обычно бледное, стало багровым. – Вон! Собирай свои вещи и проваливай к своей… заводской шлюхе! Чтобы духу твоего тут не было!

Он стоял, глядя на знакомые стены, на эту женщину, которая была частью его жизни и вдруг стала чужой, кричащей фурией. Мысль пронеслась холодная и четкая: «Значит, и здесь мне нет места».

Андрей не стал ничего собирать. Вышел в том, что было на нем. Прямо к Карине.

Она открыла не сразу. Стояла в проеме, заслоняя вход.

– Что тебе?

– Пустишь.

– Зачем?

– Неужели всё? Всё, что было, – вот этими методами? Фотографии?

Голое тело? Ты с ума сошла!

– Это ты всё сделал! – ее глаза горели мрачным торжеством. – Что, жена выгнала? Ну что, Андрюша, почувствовал?

Он смотрел на нее, и в нем не было уже ни злости, ни боли. Только леденящее недоумение и отвращение.

– Это ты? Тот человек, с которым я… оказывается я тебя совсем не знаю.

– Хм, – фыркнула она.

– Пусти. Поговорим.

– Нет. Естественно. Выбирай: либо завтра же увольняешься и больше ни секунды с этой… медичкой не общаешься. Либо мы закончили навсегда. И ты мне больше не мужчина, ты – никто. Ты тряпка…

Он смотрел на её красивое, искаженное властным упрямством лицо, на плотно сжатые губы. Её ультиматум висел в воздухе между ними, как окопная растяжка.

– Ты понимаешь, что говоришь? У меня проект. Работа.

– Мне без разницы. Зато ты от нее отлипнешь. Она к тебе как банный липнет. Мертвой хваткой.

– Карина! Карина…

– Что «Карина»?! Завтра – в отдел кадров. Или уходи сейчас и не возвращайся. Всё.

Он долго смотрел на нее. Искал в этих глазах хоть искру сомнения, жалости, хоть тень той женщины, которую любил. Не нашел. Только холодную, негнущуюся сталь.

– Ты не права, – тихо вымолвил Андрей.

– О, оказывается, я виновата! – ее смех был коротким и ядовитым. —

Последний раз: заявление или прощай?

– Мне нечего больше тебе сказать, – едва слышно произнес Андрей.

– Тогда вали. Иди к своей хорошей слабовольный человек. И больше на глаза не попадайся.

Андрей развернулся и пошел вниз по лестнице. На этот раз он не слышал щелчка замка. Он слышал только гулкую тишину в собственной голове и чувствовал под ногами зыбкую, ненадежную почву. Весь его мир – дом, любимая женщина, работа – только что рухнул, рассыпался, как то дурацкое панно из ракушек. И он остался один на холодной улице, с окровавленной скулой и пустотой внутри, не зная, куда идти, и есть ли вообще в этом городе место, куда его пустят.

Глава 3

Пристанище

После той ночи с разбитым панно мир Андрея раскололся надвое. Была работа – островок рутины, где царила холодная, звонкая тишина Карины. И были вечера – те два с половиной часа, когда воздух в кабинете сгущался не от тяжести обид, а от сосредоточенного тепла. От стука клавиш под неуверенными пальцами Натальи, от тихого скрипа его стула, когда он наклонялся, чтобы поправить положение её руки на мышке. Запах её духов – лёгкий, травянистый, в противовес тяжёлым, удушающим нотам «Красной Москвы».

Карина к себе его больше не пускала. Трижды он приходил к её двери, от которой теперь веяло чужим холодом. Трижды он пытался говорить сквозь дерево – оправдываться, объяснять, просить. Ответом был лишь резкий щелчок поворачиваемого изнутри ключа, звук, отсекающий прошлое. Андрей стоял на лестничной площадке, чувствуя, как по щеке ползёт тень от решётки лифта, и понимал: мост сожжён. Не им – ею. И пепел был горьким на вкус.

Ночевать было негде.

Три ночи он провёл на работе, соорудив ложе из сдвинутых стульев. Жёсткая обивка вдавливалась в рёбра, ныло под шеей. Он укрывался старым плащом, пахнущим пылью. По утрам, умываясь в ледяной воде заводского туалета, он ловил в потрескавшемся зеркале отражение незнакомца – с тенями под глазами и щетиной, прораставшей жёсткой серой травой. «Отращиваю бороду философа», – отшучивался он перед зеркалом, но в глазах у этого человека была не философия, а глухая, животная усталость.

Наталья перемены заметила сразу. Видела, как он потягивается, разминая затекшую спину, как в его чашке исчезли дорогие сорта чая, приносимые Кариной, и появился бледный, горьковатый растворимый кофе из жестяной банки. Но она молчала. Её молчание было не равнодушием, а тактом – тёплым, ненавязчивым пространством, куда он мог прийти, не объясняясь.

На четвёртый вечер, после занятия, она, собирая тетради, не подняла глаз.

– Андрей… Можно тебя попросить? Проводи ещё раз. Сегодня – особенно.

В её голосе была лёгкая, едва уловимая дрожь. Не кокетство, а искренняя робость.

– Я ведь и так всегда провожаю, – улыбнулся он, чувствуя, как усталость отступает.

– Сегодня темнота какая-то… густая, – она наконец посмотрела на него, и в её серых глазах он увидел не притворный, а настоящий, детский страх. Страх той самой улицы, тёмных провалов между гаражами, откуда могут выйти люди с пустыми лицами. Страх за него.

Они шли медленнее обычного. Осенний воздух был холодным и звонким, как хрусталь, фонари рисовали на асфальте длинные, дрожащие тени. Она шла рядом, и её плечо иногда, на поворотах, касалось его руки. Лёгкое, тёплое прикосновение сквозь ткань пальто.

У её подъезда она замедлила шаг, поколебалась.

– Пойдём наверх. Хоть поужинаешь нормально. Я вижу, ты ничего не ел.

– Ты откуда знаешь? – он искренне удивился.

Наталья улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики мелких морщинок.

– А что, я слепая? Ты сегодня три раза поправлял очки – это ты делаешь, когда голоден и устал. И… на стуле сидишь как-то боком, будто спину щадишь.

Он смотрел на неё, и комок незнакомой, щемящей нежности подкатил к горлу. За ним так давно и так просто никто не наблюдал.

– Если можно… – он запнулся, чувствуя себя незваным гостем, бродягой.

– Не «можно», – она мягко перебила, открывая дверь. – Нужно.

Квартира Натальи встретила Андрея теплом и тишиной. Не богатством, а уютом, сотканным из мелочей. Чистые, пахнущие мылом половички, выцветшие от солнца шторы, аккуратно расставленные на полках книги в потёртых переплётах. На кухне – герань на подоконнике, кружевная салфетка под хлебницей. Здесь пахло яблоками, корицей и покоем. Таким покоем, который не купишь, а можешь только создать изо дня в день. Это был полный антипод выставочной, нагруженной безделушками клетке Карины и стерильной, вымытой до скрипа казарме Людмилы.

За ужином – простой картошкой с котлетой и солёным огурцом – они разговорились. Сначала о работе, о компьютерах, потом тишина между ними стала иной – насыщенной, доверительной.

– Андрей, оставайся, – вдруг тихо сказала она, не поднимая глаз от тарелки. – Сегодня. Просто переночевать.

– Неудобно… – пробормотал он, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Неудобно – это спать на стульях, – её голос стал твёрже. – Слушать, как по ночам гудит вентиляция в коридоре. Мёрзнуть. Давай не будем друг друга обманывать. Ты мне нравишься. И тебе – я. Разве нет?

Андрей посмотрел на неё – на её простые, красивые руки, на прядь волос, выбившуюся из скромного пучка, на рот, который сейчас был не сжат в обиде или презрении, а мягко приоткрыт в ожидании. В её словах не было игры, кокетства, манипуляции. Была простая, страшная и прекрасная правда.

Они не помнили, кто сделал первый шаг. Словно магнитное поле, невидимое и непреодолимое, стянуло их. Он встал, обошёл стол. Она подняла к нему лицо. Они потянулись друг к другу медленно, почти не веря, и слились в поцелуе. Не страстном и жадном, как с Кариной вначале, а долгом, глубоком, исследующем. Поцелуе, в котором было знакомство, вопрос, благодарность и обретение пристанища после долгого плавания. Он гладил её волосы, чувствуя под пальцами шелковистую теплоту, вдыхал её простой, чистый запах – мыла, кожи, женственности.

Ночь была не просто жаркой. Она была тихой, глубокой, как чёрная вода. В темноте её комнаты, где единственным светом были полосы от уличного фонаря на потолке, не было места прошлому, обидам, страхам. Было только настоящее – тепло её тела, стук сердца под его ладонью, прерывистое дыхание у самого уха. Это был не побег. Это было возвращение домой, в место, которого он не знал, но которое всегда искал.

Утром его разбудил не треск будильника, а лёгкое движение рядом и запах настоящего кофе, свежезаваренного, плывущий из кухни. Он открыл глаза. Наталья, в просторной домашней футболке, сидела на краю кровати и смотрела на него.

– Мне с тобой так хорошо, – прошептала Наталья, и её голос был хрипловатым от сна. Она наклонилась, и её поцелуй был тёплым, солёным, домашним. – Что я никуда тебя теперь не отпущу. Что бы ни случилось.

Андрей обнял её, прижал к себе, чувствуя, как что-то каменное и скованное внутри него тает, сменяясь трепетной, почти болезненной нежностью.

– И я никуда, – сказал он в её волосы. – Я, кажется, впервые в жизни понял, что такое «хорошо». Ты необыкновенная.

За завтраком, за простой яичницей с колбасой, реальность, мягкая и тёплая внутри этих стен, начала обретать острые углы.

– Сложилась у нас непростая ситуация, – осторожно начала Наталья, наливая ему кофе.

– Не то слово, – он вздохнул, ловя её взгляд.

– Но мы справимся, – она положила свою ладонь поверх его руки. Её прикосновение было твёрдым и уверенным. – Правда?

– Правда, – он переплел пальцы с её пальцами. – Я встретил тебя. Всё остальное… преодолимо.

Андрей рассказал ей всё, ничего не скрывая. Про скоропалительный брак с Людмилой, выросший из желания устроиться, а не из чувства. Про пустоту, которую они вдвоём не смогли заполнить ни вещами, ни тишиной. Про Карину – её блеск, её интеллект, её постепенное превращение в надзирателя, для которого он стал проектом, а не человеком.

Наталья слушала, не перебивая, лишь иногда кивая. Потом настала её очередь.

– Муж у меня служит. Скоро должен вернуться, – она отпила из чашки, глядя в окно. – И нет, я его не люблю. Это даже не вопрос.

Наталья рассказала историю, похожую на дурной анекдот. Мальчик, младше её на четыре года, вечный источник проблем. Женитьба как акт социальной реабилитации под давлением матерей и подруг: «Он остепенится с такой, как ты!». А потом – побег в армию прямо из-под носа милиции, после того как он чуть не забил насмерть парня в пьяной драке.

– Он… незрелый, – подбирала она слова, и в её голосе звучала не злоба, а усталое отвращение. – Его мир – это посиделки в гараже, дешёвое пиво и девочки, которые над ним хохочут. Я не нянька. И не касса взаимопомощи.

Андрей слушал, и его охватывало странное чувство. Не ревность, а яростное, защитное желание оградить её от всего этого грязного, непутевого мира, в который она угодила по глупости и доброте.

– Мы с тобой, – сказал Андрей, – как два потерпевших кораблекрушение. Выплыли на один берег.

– Теперь надо строить плот, – она слабо улыбнулась. – Я с ним разведусь. Решение твёрдое. Жить в постоянном страхе и вечном долгу – не для меня. Ты?

– Я подам на развод. Думаю, Людмила только обрадуется, – Андрей помолчал. – Детей нет… Это упрощает.

– Значит, мы будем свободны, – Наталья сказала это без пафоса, просто как констатацию факта, и встала, чтобы обнять его со спины, прижавшись щекой к его голове. – Как птицы.