Константин – разрушитель мифов

Они били недолго, но методично. Потом остановились. Он лежал, прижавшись щекой к холодной, мокрой земле.

– Завтра лучше не приходи, – сказал сверху голос Шурыгина, ровный, без злобы. Просто констатация факта. – Понял?

Плевок шлёпнулся рядом с его головой. Потом шаги затихли.

Он лежал, не в силах пошевелиться. Боль разлилась горячими волнами. Он чувствовал, как опухает губа, ноет ребро, пульсирует ссадина на скуле.

Подняться?

А зачем?

Идти домой? И видеть страх в глазах матери? Стыд в глазах отца?

Слушать их разговоры о «нужно что-то делать»?

Мысль о доме была невыносимее боли.

Он встал, пошатываясь. Вытер кровь с грязного рукава. Куртка была в пыли и в том самом фиолетовом клее. Он был разбит, унижен и абсолютно один.

Ноги сами понесли его прочь от школы, от дома, от всего этого мира. Он шёл через спальные районы, где в окнах зажигались жёлтые квадраты чужого уюта, мимо гаражей, пахнущих маслом и одиночеством, дальше и дальше, на самую окраину, где город сдавался, уступая место пустырям и скелетам старых деревьев.

Заброшенный парк. Когда-то здесь были аллеи, фонари, смех. Теперь – грудой лежали сгнившие лавочки, асфальт растрескался, и из щелей вырывалась буйная крапива. Пахло прелой листвой, сырой землёй и тишиной. Настоящей, глубокой, как в могиле.

Он сел на единственную уцелевшую скамейку, скрипнувшую под ним жалобно. Сумерки сгущались, окрашивая мир в синие, потом в фиолетовые тона. Где-то далеко каркала ворона. Он сидел, склонив голову на руки, и думал. Мысли были тяжёлыми, вязкими, как дёготь. Всё – школа, дом, эти лица – опостылело до тошноты. Мир был устроен неверно, криво, подло. Он был лишним в этой конструкции. Ненужным винтиком, который всё время выскакивает и мешает работать отлаженному, тупому механизму.

Что делать? – этот вопрос стучал в висках. Бежать? Но куда? Исчезнуть? Но как?

Полчаса, час… время потеряло смысл. Темнота стала почти абсолютной. Лишь бледный серп месяца слабо освещал очертания мёртвых деревьев. И тогда он увидел его.

В глубине парка, за зарослями дикого шиповника, стояло старое кирпичное здание. То ли бывшая котельная, то ли насосная станция. Окна были выбиты, дверь – огромная, деревянная, облезлая до серой древесины, – висела на одной петле.

Константин подошёл ближе. От здания веяло холодом и забытьём. Он потянул за железную ручку, покрытую шершавой ржавчиной. Дверь с пронзительным, скрежещущим звуком, будто разбуженный страж, отворилась внутрь.

Из чёрного проёма пахнуло. Не просто сыростью. Это был сложный, древний запах: влажная, спящая земля под полом, сладковатая гниль дерева, тонкая, горьковатая нота мха и… чего-то ещё. Чего-то, чего нет в обычном мире. Запах тайны.

Сердце Константина заколотилось, но уже не от страха. От чего-то другого. От предвкушения. От зова.

Он переступил порог.

Темнота поглотила его с головой. Она была не просто отсутствием света – она была живой, плотной, бархатной. Воздух внутри был прохладнее, тишина – глубже, словно это место вобрало в себя все звуки мира и перемололо их в беззвучие.

И тогда он почувствовал это. Физическое ощущение, идущее из груди, – лёгкое, трепетное щекотание, будто кто-то провёл по душе перышком. Тревога? Да. Но и восторг. Ощущение, что он на краю. Не пропасти. А чего-то. Внутренний холодок страха смешивался с тёплой волной любопытства, и вместе они создавали странную, почти магическую эйфорию. Он чувствовал себя не жертвой, не изгоем. Он чувствовал себя… первопроходцем.

Дрожащими от холода и волнения руками он достал из кармана старый, потрёпанный фонарик – тот самый, что всегда носил с собой на случай отключения электричества или ночных чтений под одеялом. Щёлкнул кнопкой.

Луч света, жёлтый и нерешительный, прорезал тьму, выхватывая из небытия облака пыли, свисающие с балок паутины, груды непонятного хлама на полу. И дальше, в глубине, – тёмный проход, ведущий куда-то вглубь здания.

Константин Калашников сделал шаг вперёд. Шаг из своего старого мира. Он ещё не знал, что назад дороги не будет.

Глава 3

В жизни каждого происходит важное событие

Луч фонарика, жёлтый и тощий, выхватил из мрака в конце коридора нечто неожиданное: не стену, а узкую железную дверь. Она была выкрашена в цвет, который когда-то, наверное, был зелёным, но теперь напоминал плесень на древнем камне – потускневший, болотный, поглощающий свет. На её поверхности, чуть ниже уровня глаз, кто-то начертал мелом небрежную, почти стёршуюся букву «П». Она казалась не предупреждением, а приглашением. Или знаком, который он должен был узнать, но не узнал.

Константин замер, прислушиваясь. Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была плотной, тяжёлой, как вода на глубине. Воздух стоял неподвижный и прохладный, пахнущий вековой пылью и камнем, который никогда не видел солнца. Он оглянулся – лишь чёрная пустота коридора за его спиной, поглощающая собственный свет фонаря.

Он толкнул дверь. Она не поддалась. Железо было холодным и мёртвым под его ладонью. Он упёрся плечом, надавил всем весом. Сначала ничего. Потом раздался скрежет – низкий, протяжный, будто проснулся и застонал механизм, спавший столетия. Дверь отворилась, пропустив его внутрь с долгим металлическим вздохом.

За ней открылся новый коридор, но уже совсем другой. Стены здесь были сложены не из кирпича, а из массивных, грубо отёсанных камней. Камней таких огромных, что мысль о том, как их сюда доставили и уложили, казалась абсурдной. Они были тёмными, почти чёрными, и на их шершавой поверхности поблёскивала влага, как пот на коже гиганта. Константин прислонился ладонью. Камень был ледяным, но в этом холоде чувствовалась древняя, безмолвная сила. «Очень древняя», – промелькнуло у него, и эта мысль была больше чувством, сжавшим сердце одновременно страхом и благоговением.

Он двинулся вперёд. Фонарик выхватывал лишь шаг впереди. Шаги отдавались приглушённо, будто каменные стены впитывали звук, не желая делиться им с миром. Пройдя метров двадцать, он упёрся в развилку. Перед ним было три абсолютно одинаковые деревянные двери, тёмные, массивные, без ручек и каких-либо знаков. Они просто стояли, встроенные в каменную кладку, как три судьбы.

Разум закричал об осторожности. Но в груди Константина что-то дрогнуло – не страх, а азарт. Чувство, что он уже прошёл точку невозврата. Он не стал раздумывать. Не стал искать подсказок. Просто выбрал правую дверь, потянул на себя… и она беззвучно поддалась. Не была заперта.

Он переступил порог.

И мир ушёл из-под ног.

Это не было похоже на падение. Это было растворение. Пол исчез. Стены растворились. Даже темнота перестала быть просто тьмой – она стала безвоздушным пространством, океаном небытия, где не было ни верха, ни низа. Он не летел, его несло. Неведомая сила, мягкая и неумолимая, как течение подводной реки, обвила его и потащила вглубь. Фонарик выскользнул из ослабевших пальцев и исчез во мраке без следа, словно его никогда и не было.

Сначала его охватила паника, острая и слепая. Он закричал, но звук застрял где-то в горле, не в силах пробить эту плотную пустоту. Но затем… затем что-то изменилось. Скорость не уменьшилась, но исчезло ощущение опасности. Паника отступила, сменившись странной, неестественной безмятежностью. Будто кто-то большой и тёплый обнял его и прошептал: «Всё в порядке. Отдыхай». Его дыхание выровнялось. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, успокоилось. Он закрыл глаза, поддавшись этому странному покою.

И в тот момент, когда он перестал бороться, мир вокруг отозвался.

Темнота за его закрытыми веками начала светлеть. Не появился свет – скорее, сама тьма наполнилась мягким, перламутровым сиянием. Он почувствовал тепло. Оно исходило не откуда-то извне, а рождалось прямо в воздухе, обволакивая его, как пуховое одеяло. И запах… Пахло теперь не сыростью, а тёплым воском, сухими травами и чем-то сладким, как мёд на солнце.

Константин открыл глаза.

Он уже не падал. Он мягко парил в центре… комнаты? Пространства? Сложно было назвать это словом. Стены вокруг были живыми. Вернее, они были историей. На них, не нарисованные, а словно выросшие из самого камня, переплетались фрески невероятной сложности. Слои изображений накладывались друг на друга, создавая иллюзию глубины. Там были существа с крыльями стрекоз и глазами, полными звёздной пыли. Рядом – воины в доспехах, сплетённых из корней и света. Они не были статичны.

Если смотреть боковым зрением, казалось, что они движутся, шепчутся, живут своей вечной жизнью в этом каменном полотне. Шёпот был почти слышен – тихий, как шелест страниц в древней библиотеке, рассказывающий саги о забытых королях и потерянных дорогах.

Константин почувствовал взгляд. Физически ощутил его на своей коже – не колючий, не враждебный, а… заинтересованный. Так смотрят на редкую бабочку или на первый росток сквозь асфальт. В глубине комнаты, в углу, где сходились тени самых причудливых фресок, сидела фигура.

Он не сразу разглядел очертания фигуры. Она словно состояла из того же полумрака и мерцающего света фресок.

Высокая, с плечами, казавшимися невероятно широкими в покое. Длинные, совершенно белые волосы, лишённые какого-либо оттенка, спадали прямым водопадом. И глаза… Сначала Константину показалось, что это просто два источника мягкого, золотистого света. Но, присмотревшись, он увидел в них глубину – бездонную, тихую, полную немыслимого спокойствия и знания. Они светились изнутри, и этот свет был тёплым, как отдалённое солнце.

– Добро пожаловать, Константин, – произнёс незнакомец.

Голос был подобен звуку. Но не просто звуку речи. Он был похож на тихую, совершенную музыкальную ноту, которая, возникнув, наполнила собой всё пространство, заставив воздух вибрировать. В этом голосе не было ни возраста, ни пола – лишь чистая, умиротворяющая сила.

У Константина перехватило дыхание.

Вопрос «Кто вы?» застрял комом в горле, и он с трудом выдавил его шёпотом.

– Я – Проводник, – ответила фигура, и слово прозвучало не как должность, а как сама сущность. – Я здесь для того, чтобы открыть тебе путь.

Проводник медленно поднялся. Его движения были абсолютно беззвучны и плавны, будто он перемещался не в пространстве, а между его слоями. Он был одет в простые одежды неопределённого серого оттенка, которые, казалось, впитывали и отражали свет стен.

– Путь… куда? – наконец спросил Константин, чувствуя, как под ногами возникает твёрдая, прохладная поверхность. Он стоял.

– В мир, где тоска по чуду находит свой берег, – сказал Проводник. – Где острые углы твоих мыслей не ранят, а становятся инструментом. Где мечты перестают быть дымом и обретают плоть, кровь и голос.

Внутри Константина что-то оборвалось и поплыло. Он физически почувствовал, как знакомый мир – с его духотой кухни, ядовитыми взглядами в школе, тяжестью собственного тела – начинает блёкнуть, растворяться, как старая фотография в воде. Это не было страшно. Это было… освобождением. Перед его внутренним взором, медленно, с торжественной неотвратимостью, начала разворачиваться новая вселенная. Безграничная. Полная не красок даже, а возможностей цвета, которых он ещё никогда не видел.

– Как… – его голос сорвался. – Как это возможно? Волшебство… его же нет.

Проводник едва заметно склонил голову.

– Оно есть. Просто твой старый мир разучился его видеть. Он заковал его в мифы, упаковал в учебники, разменял на суеверия. Здесь же волшебство – не сюжет для сказки, а воздух, которым дышат. Закон, по которому растут деревья и зажигаются звёзды. Мир полный неожиданностей, да, но главное – мир, который дарит не иллюзии, а надежду. Настоящую. Тот строительный материал, из которого ты сможешь возвести всё, что захочешь.

В голове у Константина, словно испуганная стая, забились вопросы. Почему я? Что будет со мной? А школа? А мама? Они метались, стучались в стены черепа, но звучали уже как-то глухо, неубедительно. Как эхо из другого, очень далёкого места.

– Не бойся, Константин, – сказал Проводник, и его слова словно погасили последние всполохи тревоги. Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними исчезло без движения. Он протянул руку. Рука была обычной, человеческой, но кожа казалась прозрачной, словно подсвеченной изнутри тем же тёплым светом.

– Откуда вы знаете моё имя? – выдохнул Константин, глядя на протянутую руку.

– В этом мире имена – не просто ярлыки. Они – суть, мелодия души. Твоя мелодия здесь звучит чётко. Моя задача – слышать такие звуки и проводить тех, кто их издаёт, к месту, где они смогут стать песней.

– Где это место? Где я? – Константин почувствовал, как его собственный голос звучит чужим, потерянным. Он огляделся, ища хоть что-то знакомое – трещину на стене, пылинку, – но находил лишь совершенную, пугающую своей красотой инопланетность.

– Ты стоишь на пороге. Одной ногой – в Зазеркалье. Другой – в мире Эйдоса, – произнёс Проводник, и эти слова повисли в воздухе, как магические формулы.

– Эйдос… – Константин попытался понять. Ничего. Пустота. Это имя не цеплялось ни за одну известную ему ассоциацию.

– Здесь нет места страху, который сковывает, – голос Проводника приобрёл оттенок незыблемой уверенности. – Здесь приветствуется только смелость вопрошать и решимость искать. Твоё будущее, ожидающее тебя здесь, в тысячу раз интереснее и полнее, чем самое смелое воображение может нарисовать.

Константин посмотрел на свою руку, затем на руку Проводника. Внутри всё дрожало – но уже не от страха. От напряжения струны, которую вот-вот тронут смычком. От предвкушения.

– Что… что мне делать? – спросил он, и в его голосе, сквозь искусственную равнодушную маску, прорвалась та самая, детская, ненасытная жажда чуда.

Проводник улыбнулся. Это не было движением губ. Это было изменением всего его сияющего облика, будто внутри него вспыхнула ещё одна маленькая, добрая звезда.

– Пойдём со мной, – сказал он просто. – И я покажу тебе, на что способна мечта, когда ей разрешают дышать полной грудью.

И в тот самый миг, когда Константин, не раздумывая больше ни секунды, положил свою ладонь в протянутую руку, с него будто стянули невидимое, невероятно тяжёлое покрывало. Одеяло серых будней, тупой боли, ожидания удара в спину. Его охватило чувство, которого он никогда не знал: благоговейный, всепоглощающий трепет.

Он понял. Он нашёл не просто заброшенную постройку на окраине города. Он отыскал щель. Трещину в самой ткани скучного мира. И через эту трещину ему протянули Ключ. Ключ от дверей, за которыми молча, терпеливо и с бесконечным любопытством ждали целые миры. Готовые распахнуться перед ним и поглотить с головой, унося в пучину неизведанных возможностей. Путешествие началось.

Глава 4

Пробуждение Судьбы

На несколько мгновений после ухода Проводника Константин остался в полном одиночестве. Но одиночество это было иным – не гнетущей пустотой, а тихим, наполненным ожиданием пространством. Комната (если это была комната) дышала вокруг него. Воздух, пахнущий тёплым камнем, сухими травами и едва уловимым ароматом, похожим на озон после грозы, казался вкуснее самого чистого горного воздуха. Он сделал шаг, и каменный пол под его ногами оказался идеально гладким и тёплым, как отдалённый жар печки.

Он позволил себе просто быть. Не думать о том, что произошло, не пытаться анализировать. Он бродил по залам, которые, казалось, подстраивались под его движение. Один зал был похож на гигантскую оранжерею, где под прозрачным, словно стеклянным, но невидимым потолком росли цветы невероятных форм и цветов – от нежно-сиреневых шаров, светящихся изнутри, до чёрных лиан, усыпанных серебристыми, как роса, бусинами. Пахло там густо и сладко, как в сердцевине самого спелого плода.

Другой зал представлял собой библиотеку, но полки здесь были не из дерева, а из какого-то тёмного, мерцающего металла, а книги не стояли, а парили в воздухе на разной высоте, медленно вращаясь, будто планеты в уменьшенной галактике. Тишину нарушал лишь едва слышный шелест их страниц, переворачивающихся самих по себе.

Всё было непривычным, чуждым его опыту, но в этой чуждости не было угрозы. Было обещание. И всё же, когда он остановился в небольшом, уютном помещении, больше похожем на кабинет учёного, с массивным деревянным столом и глобусом странных очертаний, его охватило знакомое чувство – острая, колючая неуверенность. Он был здесь, но кто он здесь? Всё тот же Константин Калашников, которого не замечают в школе?

И тут Проводник появился снова. Не вошёл в дверь – он просто проявился из воздуха, словно вышел из-за складки пространства. Свет в комнате не изменился, но присутствие этого существа сделало его мягче, глубже. Длинные белые волосы Проводника теперь казались не просто белыми, а сотканными из лунного света, а его одежды – простой серый плащ – переливались, как перламутр. Его глаза, эти два источника тихого золотистого сияния, смотрели на Константина с бездонным пониманием.

– Ты пришёл, – произнёс Проводник, и его голос прозвучал не громко, но с такой ясностью, будто слова рождались прямо в сознании Константина.

– Это… конечный пункт? – спросил Константин, пытаясь звучать твёрже, чем чувствовал.

– В какой-то мере, да, – ответил Проводник, и уголки его глаз смягчились, будто в улыбке. – Если быть точнее – здесь ты сделаешь паузу. Остановишься, чтобы осмотреться, прежде чем сделать следующий шаг.

Константин фыркнул – звук получился грубым и неуместным в этом совершенном месте.

– И что здесь будет делать зачуханный школьник Костя Калашников, которого все презирают? – он нарочно выкривил губы в сардоническую усмешку и посмотрел на Проводника прямым, вызывающим взглядом, каким смотрел на учителей, ожидая привычного раздражения.