Константин – разрушитель мифов

Артур Газаров

Константин – разрушитель мифов

Глава 1

Школьник

Тени осеннего вечера ползли по потолку кухни, окрашивая всё в сизый, безрадостный цвет. Запах остывшего борща – сладковатой свеклы и тушёной капусты – висел в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Константин задержался в дверном проёме, чувствуя, как отсыревшая куртка холодным пятном давит на плечи.

– Константин, ты где был? Так долго? Что опять произошло? – голос матери разрезал тишину, резкий, как стекло. Анастасия Петровна оторвалась от раковины, и её взгляд – пристальный, выжидающий – скользнул по его худощавой фигуре, задержался на слишком бледном лице и глазах цвета зимнего неба, казавшихся ещё прозрачнее от усталости.

Он сделал шаг внутрь, и скрип половиц прозвучал невыносимо громко.

– В книжном. Потом в букинистический зашёл, – его собственный голос прозвучал чужим: низко, с подхрипыванием, будто кто-то неумело водил смычком по старым струнам. Пятнадцать лет, а он всё ещё не мог договориться с собственными связками. – Ещё в библиотеке побывал. В читальном зале.

Мама вздохнула – долгий, уставший звук, знакомый до боли.

– Иди есть. Всё давно остыло. Сколько можно греть? – Она махнула рукой в сторону стола, где тарелка с борщом выглядела островком уныния в море полированной клеёнки. – Кстати, как у тебя дела в школе?

Он плюхнулся на стул, почувствовав, как дерево холодком проходит сквозь джинсы.

– Так себе, – он пожал плечами, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным, хотя каждое слово внутри него кричало и рвалось наружу.

– Так в чём же причина? – Она не отрывала от него взгляда. Этот взгляд видел всё. Всегда.

– Поспорил с учительницей истории. Она мне двойку влепила, – Константин сжал губы, покалывая языком заусенец на нижней. Солоноватый привкус крови смешался со вкусом безысходности.

– Нельзя же так! – В её голосе зазвенела знакомая металлическая нотка – смесь разочарования и укора.

– Что нельзя? Иметь своё мнение? – Он выпрямился, и сквозь усталость прорвался давно копившийся жар. – Я пытался привести факты! Всё разложил по полочкам! А она… она даже слушать не стала. Просто достала журнал…

– Костик! – Мама резко провела рукой по лбу, смахивая невидимую прядь. – Сколько раз я тебе говорила. Ты слишком принципиален. Будто мир должен гнуться под тебя. Иногда в жизни нужно просто… смолчать. Где-то сделать вид, что соглашаешься. Где-то… даже соврать. Ради собственного спокойствия.

– Своего спокойствия? – Он фыркнул, и звук вышел противным, детским. – Да я вообще не помню, что это такое! Я вечно вынужден молчать, мама! Везде! Сегодня рассказал в классе про своё видение причин падения Рима – меня чуть не побили. Хорошо, учитель физкультуры Геннадий Евгеньевич мимо шёл, иначе бы точно надавали. Зла нет! Почему все только и делают, что говорят одно, делают другое, а думают и вовсе третье?! – Он яростно вцепился в ложку, и металл со стуком ударился о фарфор. Красный, почти чёрный в полумраке борщ казался теперь не едой, а воплощением всей этой тягучей, лишенной смысла тоски.

– Знаешь, сынок, что я тебе скажу? – Голос матери внезапно стал мягким, врачебным. – Меньше читай и сиди в интернете. Больше гуляй. А ещё лучше – запишись в какую-нибудь секцию. Займись спортом. Выпусти пар.

– Мам, – он отломил кусок чёрствого хлеба, и крошки посыпались на стол, – ну зачем мне это всё? Спорт… секция… Это же сплошная ерунда. Бегать за мячиком, как щенок? Или тупо тягать железо? Я лучше книгу новую дочитаю.

– Нет, это не ерунда! – она резко встала и присела рядом, и от неё пахло моющим средством и усталостью. – Человек должен быть гармоничным. Развитым. Ты на себя в зеркало давно смотрел?

Константин отвёл взгляд к окну, где в чёрном стекле смутно отражалось его собственное лицо – бледное пятно с тёмными провалами глаз.

– А что со мной не так? – он всё же посмотрел на неё, вскинув светлые, почти выцветшие брови, которые всегда казались ему какими-то недоделанными.

– Всё не так, Костя. Худой, как спичка. Вечно сутулишься, будто тебя гнёт невидимая тяжесть. Лицо… бледное, восковое. Весь осунулся. Как будто из тебя жизнь по капле вытягивают.

В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов на стене. Тик-так. Тик-так. Отмеряя секунды его тоскливого существования.

– А каким я был… в детстве? – спросил он неожиданно для себя самого. Голос прозвучал тише, без прежней колючей защиты.

Мама посмотрела на него с удивлением, потом её взгляд смягчился. Она встала, молча убрала нетронутую тарелку и принесла новую – с макаронами и приплюснутой котлетой, от которых пахло вчерашним днём. Поставила на плиту закипать чайник. Его шипение стало первым уютным звуком за весь вечер.

– Хочешь правду услышать? – Она облокотилась о стол, и в уголках её глаз заплелась паутинка смешных морщинок.

Константин только кивнул, внезапно затаив дыхание.

– Ты с самого детства был… неудобным, – начала она, подбирая слова. – Ленивым, капризным, нервным. Обидчивым до невозможности – мог забиться под стол из-за разбитой чашки и просидеть там три часа. И ко всему этому… ты вытворял такое, что мы с папой и все наши родственники до сих пор вспоминаем твои проделки с содроганием.

– Неужели я был таким монстром? – в голосе Константина прозвучал неподдельный, детский интерес. Он отодвинул тарелку.

– Монстром? Нет. Стихийным бедствием, – мама усмехнулась. – Самое безобидное – ты делал только то, что хотел. Никого не слушался. Игрушки за тобой собирали мы. Всё, что попадалось под руку, – разбрасывал, ломал, прятал. А однажды… ты выбил зуб соседской девочке. Алиске. Ей тоже было три года.

– Как так? – Константин даже привстал.

– Мы стояли в подъезде, ты у меня на руках, она – у своей мамы. Умилялись, такие хорошенькие дети. Хотели, чтобы вы подружились. А ты вдруг как двинешь ногой – точнёхонько ей в лицо! Хрясь! И молочный зубик… на кафель. Ох, и ревела же она, бедняжка.

Константин сглотнул. В горле стоял ком. Он представил маленькую девочку с окровавленным ртом и… ничего не почувствовал. Ни вины, ни жалости. Пустота.

– Неужели я был таким чудовищем?

– Чудовищем? Нет. Ты был упитанным, розовощёким бутузом с ангельскими кудряшками. Все умилялись.

– Даже не верится… – он прошептал, глядя на свои худые, с выступающими костяшками пальцы.

– И куда всё это делось! – мама взмахнула рукой. – В другой раз ты вышвырнул табуретку с нашего балкона на втором этаже. Табуретка пролетела в сантиметрах от головы соседа, дяди Пети. Шестидесятилетний мужчина! Ох, и скандал был… А сколько ты техники угробил, посуды перебил… – Она прикрыла глаза, словно перед ней проплывали осколки дорогих сервизов и дымящиеся платы компьютеров.

– Весёлое детство, однако, – Константин натянуто улыбнулся. – Странно, что я ничего не помню.

– Куда тебе помнить, – мама открыла глаза, и они были полны нежности и лёгкой грусти. – У тебя в голове сейчас столько информации – из книг, из интернета, – что всё смешалось. Твоё настоящее детство там, – она ткнула пальцем в сторону его комнаты, где полки прогибались под тяжестью фолиантов. – А не здесь.

Она помолчала, наблюдая, как он ковыряет вилкой в макаронах.

– Сын, может, тебе правда записаться в секцию? В командный вид спорта. Хоть на волейбол.

– Зачем? – автоматически спросил он, хотя уже знал ответ.

– Как зачем? – её голос снова стал настойчивым. – Ты растешь замкнутым. Вечно один. Целыми днями в своих мирах: то в книжном, то в цифровом. Ты не общаешься! А там будешь с ребятами. Будет общее дело.

– Что в этом плохого? – он наконец поднял на неё взгляд, и в его голубых глазах вспыхнул холодный, отстранённый огонёк. – Мне хорошо. Мне не скучно.

– Хорошо? – она покачала головой. – У тебя нет друзей, Костя. Ни одного. Пора бы уже… ну, с девчонками хотя бы начать общаться. Тебе кто-то нравится в классе?

На щеках Константина вспыхнул жар, глупый и предательский. Он ненавидел этот румянец.

– Глупости какие. Мне это не нужно.

– А что тебе нужно? – голос матери внезапно сорвался. – Так и будешь всю жизнь в своей комнате сидеть?

– Мам, всё, достаточно! – он отодвинул тарелку с таким грохотом, что вилка подпрыгнула и упала на пол. – Я уже не маленький! Хватит читать нотации! Я сам разберусь, что мне нужно!

– Костик… – она попыталась взять его руку, но он дёрнулся. – Я старше. Я многое повидала. Прислушайся. Хотя бы к мелочам. Уроки, например, лучше не пропускай. Потом не догонишь.

– Не волнуйся, – он прошипел, поднимаясь. – Я в состоянии освоить материал самостоятельно. Просто в классе есть… определённые ученики. С которыми трудно.

Тишина стала густой, тяжёлой.

– Костик, – мама произнесла очень тихо. – Не молчи. Говори. Скажи, кто тебя обижает. Я завтра в школу пойду. Всё выясню.

Представление о том, как мама в её стёганой куртке будет выяснять отношения с Васькой Потаповым, таким же широким, как шкаф, было настолько нелепым и унизительным, что Константина передёрнуло.

– Думаю, не стоит, – пробормотал он, глядя в пол.

– Хочешь, папа пойдет? По-мужски с ними поговорит?

Образ отца, молчаливого и вечно уставшего, который попытается «поговорить по-мужски» с тремя отпетыми гопниками, был ещё страшнее. Это пахло уже не унижением, а настоящей бедой.

– Нет! – вырвалось у него резко и громко. – Не надо. Всё. Я пошёл. Спасибо за ужин.

Он рванулся к выходу из кухни, но голос матери догнал его, цепкий и печальный:

– Хоть глаза свои пожалей… красные, будто вообще не спишь. И постричься не мешало бы. Весь оброс, как леший.

Константин, не оборачиваясь, покосился на отражение в тёмном окне. Светло-русые, неопрятные пряди действительно падали на плечи, сливаясь с бледностью кожи. Он поплёлся по коридору, чувствуя, как за спиной на него смотрит немой укор старой фотографии на стене – там он, семилетний, улыбается с разбитой коленкой.

Его комната встретила знакомым хаосом и уютом. Он щёлкнул выключателем, и свет от торшера упал неровными пятнами. Воздух здесь пах старыми страницами, пылью и тишиной. Он плюхнулся на диван, и пружины жалобно заскрипели. Взял планшет, холодный и гладкий, провёл пальцем по экрану. Но буквы расплывались перед глазами. Он отшвырнул его в сторону.

Взгляд скользнул по комнате.

Книги.

Они были везде.

На полках, сложенные стопками на полу, на столе, под столом. Тяжёлые фолианты по истории и мифологии, потрёпанные научная фантастика, фэнтези с драконами на обложках. На стене висел большой постер с осенним лесом – буйство багрянца и золота, так не похожее на серый мир за окном. Вещи были разбросаны с небрежностью обречённого: джинсы, скомканные, как кожа змеи, на спинке кресла; футболка с полустёртым принтом, зацепившаяся за дверцу шкафа; куртка, нахально распластавшаяся на столе среди тетрадей.

Иногда, в такие вот тихие вечера, одиночество накатывало не печальной волной, а черной, удушающей яростью. Он чувствовал, как она поднимается из самого низа живота, холодная и густая, сжимает горло. Безысходность. Это слово он вычитал где-то и теперь носил в себе, как диагноз. Она парализовала волю. Захотелось встать – и не мог пошевелить ногой. Захотелось крикнуть – и голос застревал где-то внутри. Без всякой видимой причины мир тускнел, краски выцветали, звуки приглушались. И он погружался в это состояние, как в трясину, на день, на два, на неделю. Просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как время сочится сквозь пальцы, тяжёлое и липкое.

Единственным спасением были книги.

Он уходил в них с головой, как ныряльщик в глубины океана. Миры выдуманные оказывались ярче, честнее, справедливее. Там герои сражались со злом не потому, что так положено, а потому, что иначе нельзя. Там слова имели вес. Там можно было быть кем угодно – магом, воином, изгнанным принцем. Там он не был Константином Калашниковым, худым пятнадцатилетним неудачником. Он был… кем-то.

Мысль о завтрашнем дне впилась в сознание, как осколок стекла. Школа. Ему физически стало плохо. Не образно, а по-настоящему: живот свело спазмом.

Прогулять или нет?

Внутренний диалог закрутился, знакомый до зубной боли.

С одной стороны: мамины вздохи, папины «серьёзные разговоры» за закрытой дверью, взгляды учителей, полные немого вопроса «опять?».

С другой: Василий Потапов. Его туповатая, самодовольная рожа. Борька Машаков, похожий на обезьяну, с цепкими, неприятными руками. Вадим Шурыгин, самый опасный, с холодными глазами и тихой, подлой речью. Они не просто дразнили. Они выстраивали целую систему унижений: подножки в раздевалке, «случайные» толчки в столовой, краденые тетради, шепотки за спиной, которые обрывались, стоило ему обернуться. Они выискивали самое больное. Называли «ботаником», «доходягой», «маминым сынком». Последнее било точнее всего.

Убить бы. Просто взять и убить всех этих гадов.

Мысль пронеслась, чёрная и отчётливая, и он даже не испугался её. Она была просто констатацией факта: это был бы самый простой выход.

Весь вечер он метался по комнате, будто загнанный зверь. Ложился, вставал, подходил к окну, смотрел на фонарь, вокруг которого кружились мошки. Искал выход там, где его не было. Школа – больно. Не школа – ещё больнее.

К рассвету, когда за окном посветлело и птицы начали свой нелепый, слишком бодрый щебет, он пришёл к выводу. Идти. Надо идти. Перетерпеть. Сделать лицо каменной маской, через которую не просочится ни одна эмоция. Пройти мимо них, не видя, не слыша. Не отвечать. И вообще – кто они такие, чтобы их бояться?

Никто.

Пустое место.

А если прижмут по-настоящему?

Если оттеснят в туалет или в дальний угол спортзала?

Тогда… тогда он пойдёт к учителям. Нет, лучше сразу к директору. В кабинет. И расскажет всё. Всё-всё. Пусть у них будут проблемы. Пусть хоть раз почувствуют, что такое последствия.

Он представил себе эту картину во всех подробностях: он, прямой и спокойный, излагает факты. А они, Потапов с компанией, стоят в кабинете, потупившись. И на их рожах – растерянность и страх.

Да. Именно так. Точный, красивый план.

Он встал с дивана, подошёл к зеркалу. В тусклом утреннем свете его отражение казалось призрачным. Он попытался сделать лицо «каменным». Получилось жалко – просто напряжённая маска с дрогнувшей губой.

Пусть только сунутся. Пусть только попробуют. Я не хуже них. Я не… проклятый какой-то.

Последняя мысль прозвучала внутри не с вызовом, а с горькой, детской обидой. Он отвернулся от зеркала, стал собирать рюкзак, механически засовывая в него учебники. За окном окончательно рассвело, окрасив мир в серо-голубые, безрадостные тона.

День начинался.

Глава 2

Всё пошло не так

Утро началось с тишины – густой, звенящей, как натянутая струна. Константин не стал завтракать. Пустой желудок сводило холодной судорогой, но это ощущение было предпочтительнее тяжёлого взгляда матери через стол. Он лишь сделал несколько глотков воды прямо из-под крана – вода пахла железом и хлоркой, как слёзы. Быстро натянув куртку, пахнущую вчерашним дождём и пылью библиотечных полок, он выскользнул из квартиры, пока все ещё спали.

Школа встретила его запахом дешёвого моющего средства, старого линолеума и тысяч скучающих тел. Каждый шаг по длинному коридору отдавался эхом в его висках. Первый урок – литература. Тема: «Смысл жертвенности в классической драме». Он сидел за последней партой, пальцы непроизвольно сжимали край стола, оставляя влажные отпечатки на дереве. Учительница, Татьяна Степановна, говорила что-то о фатуме и долге голосом, напоминающим скрип мела по доске.

И вдруг внутри что-то щёлкнуло. Точка кипения была достигнута ещё до звонка.

– Извините, – его голос прозвучал громче, чем он планировал, разрезая сонную тишину класса. – Но разве самопожертвование не становится никчемным, если оно основано не на свободном выборе, а на слепом следовании устаревшему кодексу? Это не героизм, а… рабство у собственного мифа.

Класс замер.

Потом кто-то сдержанно хихикнул.

Татьяна Степановна медленно обернулась от доски. Её лицо, обычно бледное, стало восковым.

– Калашников, – произнесла она, растягивая каждую гласную. – Выйди из класса.

Он не двинулся с места. В ушах застучала кровь.

– Кем ты себя возомнил? – её голос взвизгнул. Она схватила указку, и тонкая пластиковая палочка затряслась в её руке, как прутик лозы у водоискателя. – Если считаешь себя умнее Гончарова и Островского – пожалуйста, иди и пиши свои книги! А пока ты здесь – ты учишь программу. Твои доморощенные теории здесь неуместны. Это не дискуссия, это демагогия!

Он поднялся. Ноги были ватными.

– Если вам нечего возразить, по существу, Татьяна Степановна, – сказал он, и собственное спокойствие испугало его, – то остаётся только апеллировать к авторитету. Вы даже не попытались вникнуть в суть. Вы просто испугались, что кто-то посмел усомниться в священной корове учебника.

В классе повисла гробовая тишина. Слышно было, как за окном каркает ворона.

– ВОН ИЗ КЛАССА! – Она не кричала. Она выдохнула эти слова с такой ледяной яростью, что у Константина похолодела кожа на спине. Её палец, указывающий на дверь, дрожал.

Он собрал вещи медленно, нарочито театрально, чувствуя на себе десятки глаз – одни с восхищением, большинство со страхом, несколько с плохо скрываемым злорадством. Равнодушное выражение лица было самой сложной ролью в его жизни. Он вышел, и дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком.

Тишина коридора оглушила. Он прислонился к холодной кафельной стене, закрыл глаза. Внутри всё дрожало – от гнева, от унижения, от странного, пьянящего чувства собственной правоты. Он был прав. Он знал это каждой клеткой.

На перемене его нашли.

Вернее, он сам, как магнит, притянул к себе беду. Запах дешёвого одеколона и пота – вот что он почувствовал сначала. Потом тень перекрыла свет от окна.

– Ну что, Калашников, обделался по полной?

Константин открыл глаза.

Перед ним стоял Вадим Шурыгин. Он вырос за лето, стал шире в плечах, а его лицо, всегда носившее выражение скучающей жестокости, теперь казалось высеченным из гранита. От него исходило тепло и угроза, как от работающего двигателя.

– Считаешь себя самым умным? – продолжил Шурыгин, склонив голову набок. – Тоже мне, вундеркинд с последней парты. Жди двойку в четверти. Тогда будешь знать, где раки зимуют.

Константин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Но отступать было некуда.

– Иди своей дорогой, воспитатель-самоучка, – сказал он, и его губы растянулись в кривую, невесёлую усмешку. – Смотри сам не облажайся.

Шурыгин не шелохнулся, только его глаза сузились.

– Ты допрыгаешься, ботаник. Серьёзно допрыгаешься.

– Сила есть – ума не надо, – процедил Константин, пытаясь встретить его взгляд. Взгляд Шурыгина был плоским, как у речного окуня – без мыслей, без эмоций, только холодная цель. – Иди уже.

– Ты ещё ответишь, – бросил Шурыгин исподлобья и, чуть плечом задев его, двинулся прочь, оставив за собой шлейф агрессии.

Сердце колотилось где-то в горле. Первый раунд. Ничья? Поражение? Он не знал.

Вторая перемена принесла новую атаку, более изощрённую. Вася Потапов, жилистый и юркий, подошёл с деланно-дружеской ухмылкой.

– Косточка-косточка, – запел он. – Осторожней, сломаешься. Много на себя берёшь, маменькин сыночек нежный.

– Вася, отвали, – скривился Константин, чувствуя, как закипает раздражение. Эти придурки, как мухи, чувствовали, где рана.

– А компьютер классный зачем угробил? – сменил тактику Потапов, прищурившись. – Все видели, как ты с ним ковырялся.

– Я не гробил, а переустановил систему! Чтобы он не вис каждые пять минут! – выпалил Константин. – Я всё сделал правильно, все файлы сохранил!

– Ага, ага, – Потапов закачал головой. – А мы зашли – а там половины важного нет. Журнал пропал, рефераты… Красота.

Лёд тронулся у Константина в животе. Он был уверен в своей работе. Но уверенность стремительно таяла под ядовитым, самоуверенным взглядом Васи.

– Ты врёшь. Ты сам всё стёр.

– Докажи, – мгновенно парировал Потапов. – Где твои сохранённые файлы? Предъяви.

Константин замер. Флешка… Она лежала дома, в кармане другой куртки. Идиот. Он совершил классическую, детскую ошибку.

– То-то же, – Потапов расплылся в победной улыбке. – Ну что, пойдём к компу, покажи всем, какой ты специалист? Или сразу в директорскую, оправдываться?

Это была ловушка. Глупая, примитивная, но он в неё шагнул.

– Давай посмотрим, – с вызовом сказал Константин, уже ненавидя себя за эту браваду.

В классе было пусто и тихо. Пахло мелом и пылью. Компьютер загудел, замигал синим светом. Рабочий стол предстал пустым, кристально чистым. Ни одной папки.

– Вот, полюбуйся, – с фальшивым сожалением в голосе протянул Потапов.

Внутри Константина всё оборвалось. Он знал, что должен быть архив. Он помнил, как создавал его.

– Это… это ты сделал! – голос его сорвался на крик, эхом отразившийся от стен. – Ты зашёл и удалил всё! У тебя нет ни стыда, ни совести!

– Докажи, – повторил Потапов, и в этом слове была уже откровенная насмешка. – Нет доказательств – есть только твоё слово против моего. И против факта.

В этот момент в класс вошла Ольга Николаевна, учительница информатики. Её лицо, увидев их у компьютера и Константина с искажённым от ярости лицом, сразу нахмурилось.

– Что здесь происходит?

История повторилась, как плохой спектакль. Обвинения Васи. Его отрицания. Голос Потапова – маслянистый, убедительный. Его собственный – срывающийся, истеричный. Он пытался объяснить про флешку, про архив, но слова путались, звучали как оправдания виноватого.

– Калашников, сколько раз тебе говорили – не лезь в то, в чём не разбираешься! – Ольга Николаевна качала головой, её разочарование было почти физическим ударом. – Чтобы завтра здесь были твои родители! Понял?

– Но вы не разобрались! – выкрикнул он в отчаянии. – Вы всегда верите первым!

– ВОН ОТСЮДА! К ДИРЕКТОРУ ПОСЛЕ УРОКОВ!

Она вышла, хлопнув дверью. Вася Потапов посмотрел на Константина, медленно подмигнул и, насвистывая, вышел вслед за ней.

Третий урок был пыткой тишины. Константин сидел, уставившись в одну точку, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы. Родители. Директор. Позор. И вдруг – странное, липкое ощущение на спине. Холодная струйка поползла по позвоночнику, пропитывая ткань рубашки. Он обернулся, но Боря Машаков уже сидел за своей партой, уткнувшись в учебник, лишь уголок его рта дёргался в сдержанной улыбке.

Через несколько минут по классу, как лесной пожар, пробежал сдавленный смешок. Потом ещё один. Елена Ивановна, их классная, строго прикрикнула, но смешки уже было не остановить.

Когда прозвенел звонок и Константин встал, чтобы выйти, за его спиной раздался взрыв хохота. Он обернулся и увидел в зеркале на стене шкафа своё отражение. На его светлой рубашке, между лопаток, расплывалось большое фиолетовое пятно, похожее на гниющее синяк-цветок. Клей. Боря подмешал в него какую-то дрянь из кабинета химии. Пятно светилось почти неоновым, постыдным светом.

Он шёл по коридору, а вокруг него расступались, показывали пальцами, давились смехом. Он был паяцем, клоуном, живым позором.

Кабинет директора пах строгостью: лаком, старыми книгами и кофе. Антон Олегович не кричал. Он ходил из угла в угол, и его мягкие ботинки шуршали по ковру.

– Я не понимаю, Калашников, – говорил директор устало. – Почему ты не такой, как все? Почему с тобой вечно что-то происходит? Вечно споры, вечно конфликты, а теперь вот… вредительство. – Он бросил взгляд на фиолетовое пятно. – Нельзя же так жить. Завтра – родители. Иначе мы не знаем, что с тобой делать. Иди.

Константин вышел. Воздух в коридоре казался густым и негодным для дыхания. В ушах звенело. Он почти бежал к выходу, сломя голову, вжав голову в плечи, как загнанный зверь.

– Эй, постой!

Голос Васи прозвучал уже за школой, на пустыре, где курили старшеклассники. Константин обернулся. Их было трое: Потапов, Шурыгин, Машаков. Они стояли, заслоняя дорогу к улице.

– Пошли отсюда, уроды, – прошипел Константин, и в его голосе была та самая ярость отчаяния, перед которой иногда отступают. – Всё из-за вас.

Но они не отступили. Шурыгин сделал шаг вперёд.

– Что-о? – протянул он. – Повтори для глухих.

Потом всё случилось очень быстро. Удар в живот выгнал из лёгких весь воздух. Он согнулся, и тут его обступили. Удары сыпались на спину, на плечи, в бок. Он упал на колени, прикрывая голову руками, и сквозь щель между локтями видел мелькающие кроссовки. В нос ударил запах пыли, грязи и чужой жестокости. Чей-то ботинок тяжело припечатал его к земле. Потом – удар по лицу, вспышка белой боли в губе, солоноватый вкус крови во рту.