Второй шанс

– Прости, – прошептала я.

– Нет, это ты прости, – ответил он.

– Нет, ты.

– Ты первая.

– Я не первая.

– Хватит! – Любимова повернулась с таким видом, что даже мел в её руке, казалось, замер от страха. – Или вы ведёте переговоры о границах на своей парте, или решаете уравнение номер семнадцать из повторения.

Мы уткнулись в тетради. Рядом сидело что-то большое и тёплое и отчаянно старалось не касаться меня локтем, коленом, плечом и вообще всем. Он аккуратно придвинул тетрадь, потом свою ручку, потом ещё раз свою ручку, потом передвинул ручку обратно. Я краем глаза наблюдала за этим ритуалом и поняла, что даже не помню, как решают квадратные уравнения.

Затем Максим тихонько взял карандаш и провёл по столешнице тонкую линию ровно посередине. Над линией появилась надпись: «Государственная граница». Я приписала ниже: «Паспортный контроль». Он нарисовал стрелочку к ластику и подписал: «Нейтральная полоса. Штраф за нарушение: один ластик».

– Ты нарушила, – прошептал он, когда мой локоть снова уехал на его половину.

– У меня дипломатическая неприкосновенность.

– Тогда я требую экстрадиции локтя.

Через пять минут стало заметно, что Максим как-то странно сидит. Ветровку он снял и повесил на спинку стула, а школьный пиджак застегнул на все пуговицы, хотя в классе стояла приличная духота. Из-под воротника у него торчало что-то белое и треугольное. Я скосила глаза и едва не подавилась воздухом. Ярлык. С внутренней стороны рубашки. На самом видном месте, под самым подбородком.

Я осторожно написала на полях тетради крупными буквами: «У ТЕБЯ ЯРЛЫК» и подвинула ему.

Максим прочитал. Замер. Медленно поднёс руку к воротнику, нащупал ярлык и закрыл глаза.

«Рубашка наизнанку?» – вывела я ниже.

«Я торопился», – ответил он, выводя буквы так аккуратно, будто составлял завещание.

«Надо переодеть».

«Здесь? Перед классом и Любимовой?»

«Тогда оставляй так».

«Я похож на человека, который одевается стильно».

«Ты похож на человека, которого одевали в темноте».

Он зажал рот кулаком, чтобы не рассмеяться, и плечи у него затряслись. Я отвернулась к окну, чтобы не смотреть, потому что стоило мне это сделать, и я сама начала бы хохотать.

– Ковалёв, – не оборачиваясь, сказала Любимова, – не хотите снять пиджак? Здесь душно.

Он побледнел.

– Не могу, Людмила Ивановна.

– Почему?

– По религиозным соображениям.

В классе кто-то тихо хрюкнул. Любимова медленно повернулась. В её взгляде не было ни капли юмора, но где-то глубоко, на уровне уголков губ, что-то дрогнуло.

– Хорошо. Но если вы упадёте в обморок, учтите, что реанимацией занимается физрук.

– Я переживу.

К середине урока неловкость понемногу растаяла, как и положено неловкости на совместном решении задач и уравнений. Мы привыкли сидеть бок о бок, переставили учебники так, чтобы никому не было тесно, и в какой-то момент я заметила, что Максим перестал делать вид, будто тетрадь у него одна на двоих только случайно.

– Номер девятнадцать, – прошептал он. – Можно сверить?

– Конечно.

Я придвинула ему тетрадь. Он склонился, быстро пробежал глазами решение и вдруг присвистнул:

– Слушай, ты не человек.

– Это называется я люблю математику.

– Это называется ты видишь формулы, как другие видят снег. – Он начал переписывать. – Я скопирую, ты не против?

– Против. Но если очень надо...

– Очень надо. – Он скорчил жалобную мину. – У меня после забега в голове каша, а на завтрак был только кусок булки.

Я хотела пошутить, но в голове вдруг щёлкнуло что-то совсем озорное. Я забрала у него тетрадь, быстро поменяла в одном месте знак, там, где минус перешёл в плюс, и вернула обратно с невинным лицом.

Максим старательно переписал. Все строчки. С моей ошибкой.

Я откинулась на спинку стула и закусила губу, чтобы не выдать себя.

– Ковалёв, – раздался голос Любимовой. – К доске.

– Я? – Он поднял голову с видом человека, который ещё не понял, что его уже приговорили.

– Да, вы. Номер девятнадцать. Покажите нам решение.

Максим встал. Взял мел. Бросил на меня взгляд, в котором было всё: подозрение, мольба и немного веры в человечество. Я сделала самое честное лицо в своей жизни.

Он вывел на доске пять строчек ровным почерком и обернулся с видом победителя. Любимова склонила голову набок, посмотрела на доску, потом на Максима, потом на меня.

– Интересно, – произнесла она. – Знаете, Ковалёв, в этой строке допущена ошибка. Здесь перепутан знак.

Максим медленно повернулся к доске. Потом ко мне. Я смотрела в окно, изображая глубокую заинтересованность судьбой ворон.

– Но что самое любопытное, – продолжила Любимова, – эта ошибка в точности совпадает с тем, как выглядело бы решение, если бы его кто-то списал у Кудряшовой.

– Это совпадение, – сказал Максим.

– У Кудряшовой. Которая шесть лет подряд почти ни разу не ошиблась в знаке.

Я поймала на себе взгляд половины класса.

– Ну, значит, нельзя исключать, что и у отличниц бывают плохие дни, – ровным голосом сказал Максим.

Класс грохнул. Любимова опустила глаза, и на этот раз я точно увидела, как у неё дёрнулся уголок губ.

– Садитесь, Ковалёв. В журнал внесу как взаимопомощь. А вы, Кудряшова, – она посмотрела на меня поверх очков, – зайдите после урока. Объясню вам, как называется то, что вы устроили.

– Как? – пискнула я.

– Диверсия.

Максим сел на место и, не поворачивая головы, тихо сказал:

– Предательница.

– Липкий договор, – так же тихо ответила я. – Нерасторжимый.

– Я это запомню.

– Надеюсь.

Когда прозвенел звонок, Любимова в самом деле задержала меня на минуту, но вместо ожидаемой лекции тихо сказала:

– Я вижу, что вы с Ковалёвым нашли общий язык. Только учтите: общий язык хорош в разговорах, а в тетрадях пусть у каждого будет свой.

– Да, Людмила Ивановна.

– И, Кудряшова. – Она сняла очки. – Шесть лет я думала, что вы разучились радоваться. Сегодня вы выглядите счастливой, и это очень приятно видеть. Рада, что ошиблась.

Я вышла в коридор, чувствуя себя так, будто меня отпустили с экзамена, где я получила пятёрку за неожиданный предмет.

В коридоре бурлила перемена. Максима уже обступили со всех сторон. Антон Архипов, хлопая его по плечу, объяснял с видом экскурсовода:

– Вообще-то у нас хорошо. Волейбол по средам, столовая по расписанию, если не опоздаешь, и Любимова, которая может уничтожить любую уверенность за три секунды. Но ты уже знаешь.

– Я заметил.

– Ты правда дзюдоист? – вклинилась Катя, возникшая рядом так внезапно, будто выросла из-под пола. – А ты можешь кого-нибудь бросить через бедро? Для науки.

– Могу, – серьёзно ответил Максим. – Но лучше сначала подпишите согласие.

– Он ещё и юморист, – шепнула Катя мне, проходя мимо, и многозначительно приподняла брови.

Рядом уже мелькали лица из параллельных классов, которым стало любопытно. До меня долетали обрывки разговоров: «Из Питера», «говорят, у него отец какой-то важный», «правда, что он сегодня опоздал с Кудряшовой?», «да ладно, в смысле вместе?». Новости в нашей школе распространялись быстрее, чем интернет.

И тут я почувствовала взгляд. Тяжёлый, как кирпич в рюкзаке. Я повернула голову.

Данил стоял у подоконника в конце коридора. Руки скрещены, плечи расправлены, лицо такое, будто ему подали холодный суп и сообщили, что это называется «деликатес». Рядом переминались его друзья, делая вид, что всё в порядке. Он не смотрел на Максима. Он смотрел на меня, потом на Максима, потом снова на меня, и в этом взгляде не было ни капли удивления. Только расчёт.

Мне стало не по себе. Я отвернулась, и чья-то рука вцепилась мне в рукав.

– Ты! – прошипела Полина, возникая из воздуха. – Туалет. Срочно.

– Полин, у нас сейчас...

– Две минуты. Это вопрос государственной важности.

Она утянула меня в женский туалет, заглянула под все кабинки, убедилась, что никого нет, и прислонилась спиной к двери.

– Ты вчера пропала с радаров, а я за это время столько всего узнала! – выдохнула она.

– Что узнала?

– Сядь. Нет, стой. В общем, слушай внимательно. – Она ткнула в меня пальцем. – Абрамов вчера весь день крутился возле Светы Беловой.

Я замерла.

– В смысле «крутился»?

– В самом прямом. Флиртовал, подмигивал, за руку пытался взять раза три, пока она делала вид, что не замечает. После уроков проводил до самой остановки, представляешь? Нёс её рюкзак, как рыцарь недоделанный.

В груди неприятно кольнуло: что-то среднее между обидой и злостью, и я не могла понять, какое из этих чувств честнее.

– И что? – спросила я как можно равнодушнее. – Мне какое дело, с кем он там таскается.

– Наташ. Не делай вид, что тебе плевать.

– Мне правда всё равно.

– Ага. – Она выдержала многозначительную паузу. – Так вот. Он ещё и вслух, специально погромче, заявил при своих, что «некоторым не мешало бы напомнить: они не единственные».

Я прикрыла глаза.

– И на кого он, интересно, при этом так удачно смотрел?

– На тебя, конечно. На кого же ещё.

Ну конечно. Конечно, он перевёлся в эту школу не просто так. Играет в свою любимую игру, где я приз, который то отдают, то забирают обратно.

– Вот же урод, – процедила я сквозь зубы.

– Я тебе говорю, это спектакль. Чтобы зацепить побольнее, реакцию вытянуть.

– Пусть цепляет кого хочет, хоть всю параллель. Мне абсолютно плевать.

Но голос предательски дрогнул на последнем слове, и Полина, разумеется, это уловила.

– Наташ... Тебе точно нормально? Без твоего фирменного всё окей.

Я вздохнула и привалилась к раковине.

– Я не люблю его, Полин. Честно. Просто мерзко от всего этого. Будто я для него игрушка на батарейках: то «вернись, я не могу без тебя», то через день демонстративно с другой под ручку.

– Потому что он абьюзер, – жёстко отрезала она. – Ему не ты нужна, а контроль над ситуацией. Если ты не рядом, ему обязательно нужно доказать всем, и в первую очередь себе, что он может тебя заменить хоть сейчас.

Я молчала. Из крана равномерно капала вода. Перед глазами всплыл вчерашний вечер: закат, листик в волосах, смех Максима. И тут же, как контраст, Данил с его «ты моя» и гарантийным талоном.

– В общем держись подальше от старых граблей, – ответила Полина, и в её голосе прорезалась несвойственная ей серьёзность. – И вот ещё что. С Максимом тоже поаккуратнее пока.

– Почему? Он вообще ни при чём.

– Потому что Абрамов уже видел, как вы вдвоём шли домой после классного часа. Мне Катя рассказала, она как раз мимо проезжала. Лицо у него, по её словам, было подозрительно спокойное, а это хуже всего.

Сердце ухнуло вниз, будто лифт с оборванным тросом.

– Он ничего не сделает.

– Надеюсь. Но я тебя предупредила. Дальше решай сама.

Дверь распахнулась так резко, что мы подпрыгнули. В туалет ввалилась толпа: Катя, Аня, Карина и Света Белова. Лица у них были такие, будто они готовы взять нас в заложники.

– Так, – с порога объявила Катя. – Раскалывайтесь.

– О чём? – хором спросили мы с Полиной.

– О новеньком! – Аня почти подпрыгивала на месте. – Вы вместе опоздали, вы вместе сидите, он вчера тебя провожал!

– Не провожал, – возразила я. – Нам просто было по пути.

– По пути, – многозначительно повторила Карина. – До самого подъезда? – Или до квартиры сразу?

– До поворота на мою улицу.

– Девочки...

– Нет, ну правда, – включилась Света, привалившись к стене. – Он симпатичный. Высокий. Улыбка весьма подкупающая. И, главное, нормальный: не сальный, не нарциссичный, не говорит про себя в третьем лице. В нашем классе такой один на сто тысяч.

– Тебе мало одного кавалера? – не удержалась Полина.

Света закатила глаза.

– Это ты про Абрамова? Не напоминай. Я его не просила носить мой рюкзак. Он просто взял и пошёл следом, как собачка. Ещё спрашивал, где твой шкафчик, Наташ. И какой у тебя расписание.

Мне стало холодно.

– Что он спрашивал?

– Про тебя. Вскользь так, будто между делом. Я сказала, что понятия не имею. – Света пожала плечами. – Но взгляд у него был странный. Липкий.

В туалете повисла тишина.

– Вот видишь, – шепнула Полина.

– Так, – вернула беседу Катя. – Это мы потом обсудим. Сейчас главное: он тебе нравится? Да-да-да?

– Кто?

– Максим! Не придуривайся!

Я посмотрела на их лица, румяные от любопытства, и поняла, что отвертеться не получится.

– Он хороший, – осторожно сказала я.

– Хороший! – хором простонали они.

– Он весёлый. Спокойный. Мы вчера прогулялись, всё было круто. Вот и всё..

– Вот и всё, – повторила Аня. – У неё покраснели уши. Все видели?

– Это от жары.

– В туалете? В сентябре? – поинтересовалась Карина. – Наташа, ты у нас лучшая в логике. Где логика?

Спасла меня Полина.

– Девочки, – торжественно произнесла она, – подробности будут, но не сейчас. У неё сегодня плотный график: после уроков она идёт ко мне, и мы всё разберём по косточкам. А пока дайте человеку дышать.

– К тебе? – оживилась Катя. – Можно с нами?

– Нет.

– Вредина.

Звонок положил конец допросу. Я вышла в коридор, выдыхая, как после кросса. Максим ждал у кабинета физики, прислонившись к стене и делая вид, что внимательно изучает расписание. Увидев меня, он поднял брови.

– Всё в порядке?

– Допросили. С пристрастием. Лампа в лицо и холодный кафель.

– Раскололась?

– Нет. Выдала только то, что ты проиграл гусю. Это общественное достояние.

Он засмеялся и тут же посерьёзнел, заглядывая мне через плечо.

– У тебя там поклонник.

Я обернулась. Данил всё ещё стоял у подоконника, но теперь смотрел на нас в упор. Потом, не изменившись в лице, отлепился от стены и пошёл к лестнице. Спокойно. Слишком спокойно.

– Не обращай внимания, – сказала я. – Это Данил.

– Я догадался. Он смотрит так, будто я у него одолжил что-то важное и не вернул.

– Он вообще так смотрит на всех, кто со мной разговаривает.

– Значит, мне повезло. – Он ободряюще улыбнулся. – Не волнуйся, я умею быть незаметным.

– Ты заметный, как пожарная машина, и носишь рубашку наизнанку.

– Если уж на то пошло, рубашка наизнанку, а пиджак в порядке, – с достоинством поправил он. Потом шутливость ушла из его голоса. – Серьёзно. Если он начнёт цепляться, скажи мне. Драться я не буду, не бойся. По крайней мере постараюсь. Я просто очень убедительно объясню ему правила приличия.

– Ты умеешь объяснять?

– У меня чёрный пояс по вежливости.

Звонок оборвал нас на самом интересном месте, и мы потянулись в кабинет физики вместе с остальным классом.

Физика у нас проходила в кабинете, где вместо жалюзи висели свёрнутые плакаты с законами Ньютона. Ирина Михайловна Головачева, маленькая, быстрая, с вечным карандашом, воткнутым в пучок, дождалась, пока мы рассядемся, и объявила:

– Итак радостная акция для вас, которая действует один раз. Контрольных, самостоятельных и лабораторных сегодня не будет! Хотела провести самостоятельную, чтобы посмотреть, кто-что помнит с лета.

По классу прокатился счастливый вздох.

– Рано радуетесь. Будет вводная лекция и инструктаж по технике безопасности. Это страшнее. А со следующих занятий правила те же - самостоятельные или контрольные на пять минут!

Её взгляд скользнул по рядам и остановился на нашей парте.

– Ковалёв, верно? Слышала вы из Питера. Там наверное хорошие школы. Встаньте пожалуйста. Что вы помните из физики за прошлый год?

Максим поднялся с видом человека, которого вызвали защищать диссертацию.

– Что у любого действия есть противодействие. Я проверял это на татами. Регулярно. Спиной.

Кто-то на задней парте всхлипнул от смеха. Ирина Михайловна даже не моргнула.

– Третий закон Ньютона, подтверждённый натурными испытаниями. Весьма интересно. Садитесь. Надеюсь, в нашем кабинете вы ограничитесь теорией.

Следующие полчаса мы конспектировали. Ирина Михайловна рассказывала, что нас ждёт в этом году: магнитное поле, колебания и волны, оптика, основы квантовой физики и, конечно, ЕГЭ, который, по её словам, действует как гравитация: убежать нельзя, можно только подготовиться к падению. На втором пункте у Максима села ручка. Я молча положила рядом запасную. Он принял её с таким лицом, будто ему вручили орден.

Под конец урока по рядам пошёл журнал инструктажа.

– Расписываемся, – скомандовала Ирина Михайловна. – Ковалёв, вам придётся дважды: за прошлый год подписи у нас нет.

– Можно расписаться задним числом?

– Опасная привычка, – она подняла бровь. – Расписывайтесь в сегодняшнем.

На литературе нас встретила Галина Сергеевна Пушкина, дама с пышной причёской, шалью на плечах и голосом, привыкшим к сцене. Входила она в класс так, будто там уже собралась публика. Сегодня публика выглядела особенно сонной.

– Друзья мои! – объявила она. – Одиннадцатый класс, год итоговый и, надеюсь, судьбоносный. Сегодня никаких стихов наизусть. Я расскажу, что вас ждёт, а вы будете делать вид, что слушаете.

Класс облегчённо зашуршал. Её взгляд задержался на Максиме.

– А вы у нас новенький. Ковалёв вроде? Что читали летом? Только честно, я всё равно проверю.

– «Мастера и Маргариту», – ответил Максим. – В поезде. Четырнадцать часов.

– И как?

– Кот понравился.

– Закономерно, – вздохнула Галина Сергеевна. – Кота запоминают все. Остальное запоминают к сожалению единицы. Надеюсь, вы окажетесь среди единиц.