Второй шанс

– Это твоя лучшая история, – выдавил он. – Я теперь с уважением смотрю на любой компот.

– И правильно. Следующий вопрос. Любимый цвет.

– Тёмно-синий. Как небо за минуту до того, как включат фонари. – Он покосился на меня. – Поэтично, да? Я долго над этим работал. Теперь ты.

– Зелёный.

– Правда?

– Как трава после дождя. – Я не стала уточнять, что прямо сейчас смотрю на очень конкретный оттенок зелёного, который вполне мог бы оказаться в этой категории. – Он нигде не кричит.

– Ещё одно случайное совпадение, – сказал Максим с такой невинной физиономией, что я чуть не подавилась мороженым.

– Какое ещё совпадение?

– Это я так, про себя. Следующий вопрос. Время года.

Уже второй раз за вечер, отметила я. Что именно я считаю, было непонятно, но на всякий случай я начала считать.

– Весна, – ответила я без раздумий. – Потому что всё начинается заново, и никто не спрашивает, готов ли ты. Сейчас, правда, осень, поэтому я временно в трауре.

– А я за осень. Она хотя бы не притворяется: красиво, но все знают, что скоро будет холодно. Честность в чистом виде.

– Ты разговариваешь о временах года как о людях.

– С людьми проще: у них хотя бы можно спросить, что они имели в виду. Следующее: еда. Любимая.

– Почти всё, – честно сказала я. – Я не привередливая. Исключение, пожалуй, печень, но это скорее принципиальная позиция.

– Тебе нужно срочно открыть клуб. «Люди, которые ненавидят печень».

– Членский взнос: ни разу к ней не притронуться. Твоя очередь.

– Пельмени. Мамины. С чудовищным количеством сметаны. – Он помолчал. – И мама не должна знать, что я иногда ем их, пока они ещё не доварились.

– Сырые?!

– Полусырые. Это называется «дегустация».

Я смеялась, а он смотрел на меня с таким видом, будто это и было целью всего вечера.

– Теперь музыка, – сказала я, пока не стало слишком тепло. – И не говори «разная».

– Я как раз собирался. – Он вздохнул. – Linkin Park, когда злюсь. Queen, когда делаю вид, что не злюсь. Всё остальное по настроению. А у тебя?

– Больше зарубежная. – Я замялась. – Только не смейся. Taylor Swift.

– Я не смеюсь, я собираю улики. – Он прикусил губу, но глаза всё равно смеялись. – Запомню, на случай если мне понадобится рычаг давления.

– Тогда мой вопрос. Чего ты боишься?

Максим на секунду перестал улыбаться. Но только на секунду.

– Отказываюсь, – сказал он. – Первый из трёх. Мой ответ слишком скучный, а у нас лёгкий вечер.

Я кивнула, хотя запомнила эту паузу. Странно, но не настаивать на ней было легче, чем настаивать.

– Тогда твой ход.

– Чего боишься ты? Только не говори «экзаменов», это неинтересно.

Я помедлила. Врать не хотелось, а правда была такой глупой, что хотелось её спрятать.

– Гусей, – призналась я.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала, что боюсь воды в стакане.

– Гусей?

– Один в детстве отобрал у меня булку. Вместе с рукавом. С тех пор у нас взаимная ненависть.

– Подожди. Ты решаешь задачи, от которых у нормальных людей начинается мигрень, и боишься птицы весом в пять килограммов?

– Пять килограммов ярости, – поправила я. – И шипит он как проткнутая шина.

– Не переживай. – Максим расправил плечи с серьёзностью человека, дающего присягу. – Я борец. Почти КМС. С гусями у меня разговор короткий.

Я ещё не знала, что эту фразу мы будем цитировать друг другу очень и очень долго.

Мы так увлеклись, что не заметили, как аллея вывела нас к пруду. На дорожке, ровно посередине, стоял гусь. Крупный, белый, с оранжевым клювом и выражением лица налогового инспектора, которому не принесли документы.

Я остановилась так резко, что Максим налетел мне на спину.

– Что случилось?

– Гусь.

– Один гусь?

– Одного достаточно.

– Спокойно, – сказал он голосом спасателя из плохого кино и шагнул вперёд, закрывая меня плечом. – Я с гусями на ты. Стой за мной.

Гусь опустил голову, вытянул шею и зашипел. Звук был такой, будто проткнули шину у целого автобуса.

– Уважаемый, – начал Максим и поднял свободную ладонь. – Мы пришли с миром. Никаких претензий на вашу территорию. Мы просто идём.

Гусь сделал шаг вперёд. Мы сделали шаг назад.

– Он тебя слышит, – прошептала я.

– Он тебя тоже. Не делай резких движений. Они чувствуют страх.

– Я вся один сплошной страх!

– Поэтому говорить буду я.

Максим вытянул руку вперёд, как дрессировщик перед тигром, и произнёс торжественным голосом:

– Ты нас не знаешь. Мы тебя не знаем. Давай разойдёмся красиво.

Гусь расценил слово «красиво» как личное оскорбление. Он расправил крылья, ставшие вдруг размером с небольшой дельтаплан, и бросился вперёд с воинственным гоготом.

Дальнейшее я помню кусками. Я вскочила на скамейку, прижав к груди клубничный рожок как последнюю ценность. Максим отступал «тактически», то есть спиной вперёд, размахивая своим шоколадным мороженым, как белым флагом. Гусь обошёл его с фланга, клюнул в шнурок и потащил. Максим споткнулся о поребрик, опрокинулся и красиво, как в замедленной съёмке, сел в клумбу с бархатцами.

– Не-е-ет, – простонал он. – Только не при дамах.

Гусь обошёл поверженного врага и с деловитым видом снял с него шоколадный рожок одним точным движением клюва. Победитель направился к пруду, неся трофей.

– Борис! – раздался вдруг на всю аллею визгливый, но властный голос. – Борис, фу! Ты что, опять?!

К нам, переваливаясь, спешила бабушка в панаме и с пакетом хлеба.

– Он у меня не злой, – сообщила она, оглядев Максима в клумбе и меня на скамейке.

– Он принципиальный. Мороженое не уважает. Никого не поцарапал?

– Только самолюбие, – прохрипел Максим из бархатцев.

– Это бывает. – Она шлёпнула Бориса по клюву хлебом, и тот, к моему изумлению, покорно побрёл к воде. – Простите его, молодые люди. Весна у него в голове всю осень.

Когда бабушка удалилась, провожаемая неодобрительным гоготом, я не выдержала. Я смеялась так, что мне пришлось опереться на скамейку, потом на дерево, а потом на Максима, пока он вылезал из клумбы. Икота приключилась на пятой минуте.

– Ты... КМС почти, – выдавила я между приступами.

– Это был нечестный бой, – с достоинством сообщил он, вытаскивая бархатцы из волос. – Он применил запрещённый приём. Крылья.

– Борис победил по очкам.

– Борис победил нокаутом. Моё мороженое теперь у него в штабе.

– Хочешь... – Я протянула ему свой рожок. – Давай пополам. Я не такая жестокая.

– Не смей. Это дело чести.

– Это клубничное. Оно к тебе не придирается.

Он всё-таки наклонился и откусил. В тот же момент откусила я. Мы стукнулись лбами с таким звуком, будто столкнулись два арбуза, и одновременно сказали «ай».

– Это нападение! – возмутился Максим, потирая лоб.

– Это ты полез первым!

– Я пытался быть галантным!

– Это совсем не галантно, когда лоб в лоб.

– Тогда в следующий раз ты откусываешь с этой стороны, а я с той. – Он покраснел. – В смысле, если будет следующий раз. В смысле, с мороженым. Только с мороженым.

– Конечно. Только с мороженым.

Уши у него теперь были красные, как помидор. Я отвернулась к пруду, чтобы он не видел, как я улыбаюсь. Утки на воде смотрели на нас с видом присяжных.

– Слушай, – сказала я, когда мы доели то, что осталось от рожка. – Хочешь, я покажу тебе одно место? Я туда почти никого не водила.

– После гуся? Это называется добивать лежачего. – Он выпрямился. – Но я согласен. Это далеко?

– Около получаса. В горку.

– Я обожаю горку, – сказал он с интонацией человека, которого ведут на казнь.

До моего места мы шли почти полчаса, по большей части в гору, что Максим не преминул прокомментировать раз пять, стратегически задыхаясь на каждом подъёме с театральностью, достойной премии.

– Мы точно живые люди, а не альпинисты в тренировочном лагере? Я вообще-то бегаю нормально, но горы не мой профиль.

– Ты жалуешься борцу или мне?

– Себе. Морально готовлюсь к тому, что мне продадут абонемент в горный клуб.

– Не ной. Пришли.

Перед нами возник высокий забор с колючей проволокой и табличкой «Проход запрещён», выцветшей настолько, что запрет читался скорее как рекомендация.

– Тут же написано «нельзя».

– Правила существуют, чтобы их аккуратно нарушать, – объявила я и отогнула край сетки, придерживая проход.

– А ты, оказывается, бунтарка, – одобрительно хмыкнул Максим и полез следом.

Он пролез почти до конца, а потом ветровка зацепилась за проволоку, и он застыл посреди дыры в самой нелепой позе из возможных.

– Не двигайся, – велела я.

– Я и не двигаюсь. Я в вакууме.

Пришлось подойти вплотную и отцеплять ткань. Пальцы у меня почему-то не слушались. Максим замер, стараясь не дышать, и я слышала, как он нарочито бодро считает в уме вслух: «Раз, два, три...»

– Ты что считаешь?

– Отвлекаюсь. – Голос у него сел. – Тебе удобно?

– Очень. Хочешь пожить тут? Забор просторный.

– Заманчиво, но у меня режим.

Ткань наконец соскочила. Мы оба одновременно отступили на шаг, налетели друг на друга и одновременно сказали «извини». Я почувствовала, что мои уши, наверное, видно уже из соседней области.

За забором тропинка вывела нас к оврагу, и я на секунду забыла, зачем вообще открывала рот. Небо, будто расписанное кистью не самого скромного художника, переливалось багряным, фиолетовым и золотым. Дома внизу, подсвеченные закатными лучами, казались тёплыми и уютными, их окна отражали последние отблески дня, словно сотни маленьких костров зажглись одновременно. С крыш доносился негромкий гул города, тот особый шум, который слышен только сверху и только в такие вечера.

– Ого, – выдохнул Максим, на секунду забыв про шутки. – Ладно, признаю: подъём того стоил.

Мы сели на старую деревянную скамейку. Скамейка была небольшая, и держать дистанцию на ней не получалось, как ни старайся.

– Как ты вообще нашла это место?

– Бабушка показала. Давно, я тогда была совсем маленькой. Раньше сюда толпами ходили, а потом закрыли проход.

– Почему?

– Говорят, кто-то упал с обрыва. Какой-то важный человек. До сих пор спорят, сам оступился или помогли.

– Отличная мотивация, чтобы привести сюда нового знакомого, – сказал он. – Если что, у меня ещё остались бархатцы.

– Ты обещал защищать меня от гусей, а не от обрывов.

– Условия поменялись.

Я рассмеялась. Какое-то время мы просто смотрели вниз. Внизу зажигались окна: сначала одно, потом сразу несколько, как будто город включал себя по частям.

– Что ты тут делаешь, когда приходишь одна? – спросил Максим.

– Сижу. Считаю окна.

– Зачем?

– Чтобы знать, в каких квартирах кто-то есть. – Я пожала плечами, жалея, что вообще это сказала. – Звучит глупо.

– Звучит как человек, который проверяет, не один ли он в этом городе.

Я повернулась к нему, но он уже смотрел вдаль и делал вид, что просто комментирует пейзаж.

– И сколько насчитала? – добавил он как можно легче.

– Много. А тёплых мало.

– Тёплых больше, чем кажется, просто они не светятся на показ.

– Ты философ.

– Я борец. Борцы вообще склонны к глубокомыслию, пока им не сломают нос. – Он усмехнулся. – Бабушка говорила тебе ещё что-нибудь про это место?

– Что на закате можно загадать одно желание. Только вслух нельзя, иначе не сбудется.

– А ты загадывала?

– Один раз. Не сбылось.

– Может, потому что ты загадывала в одиночку.

Это прозвучало так просто, что мне стало жарко и холодно одновременно. Максим, кажется, сам смутился. Я заметила, что ветер подхватил с ветки жёлтый листик и посадил мне прямо в волосы. Максим заметил первым.

– У тебя там... – Он показал на голову. – Листик.

– Где?

– Левее. Нет, твоё левое. Давай я.

Он осторожно вытащил листик из рыжих прядей и на секунду замер с ним в пальцах, не торопясь убирать руку. Я почувствовала, как нагреваются уши, и вспомнила, что дышать надо, а не просто делать вид.

– Спасибо, – выдавила я.

– Не за что. – Он покрутил листик и зачем-то убрал его в карман. – Закат красивый.

– Да. Очень.

– Ты тоже. То есть закат. То есть оба. – Он зажмурился. – Я сейчас скажу, что это была шутка, а ты сделаешь вид, что поверила.

Я смеялась так, что чуть не упала со скамейки.

– Это была шутка, – подтвердила я. – Очень смешная.

– Я старался.

Теперь молчание было другим: тёплым, немного смущённым, но уже без паники.

– Тот парень из сто пятьдесят пятой, – осторожно сказал Максим, вертя в пальцах упавший с дерева листок. – Данил, да? Он тебе кто?

– Бывший. Почти год были вместе. Моя самая качественная ошибка. С гарантией.

– Понял. Больше не спрашиваю. Хотя гусь, по-моему, подошёл бы ему идеально.

– Ты просто хочешь реванша.

– Конечно. Я человек обидчивый.

Я посмеялась, а потом вдруг сказала то, что мучило меня с утра:

– Слушай, это странно, но у меня ощущение, будто я тебя уже видела. Не вчера. Раньше.

Листик замер у него в пальцах.

– Лицо у меня такое. Типовое, – ответил он слишком быстро и слишком легко. – Меня все с кем-то путают. Я как ключ от универсальной двери.

– Универсальной?

– Подхожу ко всем.

Я уже хотела возразить, но заметила, что он смотрит не на меня, а на моё запястье, где был повязан тонкий шнурок с маленькой звёздочкой. Я не снимала его лет с десяти. Мамин подарок.

– Красивая, – сказал Максим. Голос у него стал чуть тише.

– Мамина.

– Береги.

Он выдохнул, и в этом выдохе было что-то, чему я не нашла названия. Но через секунду он уже улыбался.

– Ты просто не отдыхаешь, Наташа. Закат действует, у тебя глюки. Поэтому рекомендую молчать и смотреть.

Мы смотрели. Остаток закатных минут прошёл в тишине, изредка нарушаемой совсем уж глупыми вопросами вроде «а ты в детстве мечтала стать кем-нибудь нелепым» и «в какой момент ты поняла, что Борис победил». Мне было на удивление спокойно. А ощущение, будто я уже где-то видела этого человека, так и осталось сидеть занозой на краю сознания.

Когда на экране телефона высветилось 20:20, я вскочила как ошпаренная.

– Мне пора. К девяти я должна быть дома.

– Режим? Ты на что-то готовишься, как космонавт?

– Что-то вроде того. Это сложно объяснить.

– Расскажешь, когда будешь готова, – сказал он просто, и я подумала, что это самые правильные слова, которые мне говорили за последние месяцы.

Обратно мы почти бежали. У развилки, где его улица расходилась с моей, мы оба сказали «ну, пока» и пошли в одну сторону, потому что нам, как выяснилось, было по пути.

– Нам по пути, – сказал Максим.

– Знаю.

– Прекрасно.

Следующие пару кварталов мы шагали рядом, старательно делая вид, что каждый идёт сам по себе. Это было смешно и неловко, а ещё очень тепло. Когда впереди показалась арка моего двора, я замедлила шаг.

– Дальше я сама.

– До подъезда пятьдесят метров.

– У нас на лавочках сидят соседки. Если они увидят, что меня провожает мальчик, до утра будут обсуждать не меня, а наши свадебные платья.

– Понял. Тогда я здесь. Стратегически отступаю. – Он помедлил. – Напиши, когда дойдёшь. Не потому что волнуюсь. Просто хочу знать, что тебя не скормили гусям.

– Они охотятся на тебя, не на меня.

– Тогда напиши, что тебя не съел гусь.

– Иди уже, борец.

Он засмеялся и пошёл. Я смотрела ему вслед чуть дольше, чем собиралась, а потом зашагала к подъезду мимо соседок, которые были слишком увлечены обсуждением цен на помидоры.

Дома отца, к счастью, не было: допоздна, как он и обещал. В квартире стояла привычная тишина, но сегодня она не давила. Я улеглась на кровать с телефоном и принялась листать фотографии заката, сделанные украдкой. На одном снимке был силуэт Максима на фоне пылающего неба: он чуть повернул голову, будто знал, что его снимают, и разрешил.

Чёрт. Он и правда красивый. Вот же не вовремя.

Телефон завибрировал.

Максим: «Дошла? Или Борис добрался раньше?»

Я: «Дошла. Борис, видимо, до сих пор празднует победу».

Максим: «Прошу признать результат ничейным».

Я: «Ты сидел в клумбе с бархатцем в волосах».

Максим: «Бархатец был стратегическим камуфляжем».

Я: «А забор?»

Максим: «Забор не считается. Он напал первым».

Я: «Ты застрял».

Максим: «Я задумчиво завис».

Я улыбалась в экран так, что болели щёки.

Я: «А Геннадий Петрович?»

Максим: «Договаривались, что это конфиденциально».

Я: «Я никому. Только Борису».

Максим: «Предательница. Компот с директора тоже между нами, да?»

Я: «Договор нерасторжимый. Липкий».

Максим: «Рад, что ты помнишь».

Я: «Спасибо за сегодня. Было правда здорово. Особенно гусь».

Максим: «Гусь был только разогревом. Следующий раз без птиц, обещаю».

Я: «Ты не можешь это обещать».

Максим: «Могу. Я договорюсь».

Максим: «Это только начало».

Я перечитала эти четыре слова раз пять подряд. Только начало чего? Дружбы? Чего-то большего? Или очередной, ещё более грандиозной ошибки, чем Данил?

И, самое главное, почему при одной мысли о зелёных глазах внутри становится тепло, будто кто-то зажёг маленькую лампочку прямо под рёбрами?

Глава 5. Уравнение с двумя неизвестными

Школьный пиджак застёгивается на три пуговицы, и сегодня я умудрилась промахнуться мимо каждой. Первая попала не в ту петлю, вторая сбежала, третья осталась висеть на честном слове. Я стояла в прихожей, сражаясь с собственной одеждой, и пыталась вспомнить, когда в последний раз выходила из дома с такой скоростью. Ответ был однозначным: никогда.

Отец, судя по тишине в квартире, уехал ещё затемно. Это было единственным везением за утро. Я кое-как заправила блузку, поправила юбку, схватила рюкзак и вылетела на лестничную клетку, сунув на ходу бутерброд в рот. Для человека, шесть лет подряд не опаздывавшего ни на один урок, это был персональный апокалипсис.

Виновата, разумеется, была вчерашняя переписка. Мы с Максимом переписывались до поздней ночи: сначала про гуся Бориса, потом рассказывали друг другу смешные истории из жизни, потом мы соревновались, кто из нас дольше выдержит без смайликов. Я пообещала себе, что ложусь спать в двенадцать. В итоге я смотрела в потолок и перечитывала сообщения, когда за окном уже начало светлеть.

Я выбежала на улицу, свернула за угол и едва не сбила с ног человека в чёрной ветровке.

– Осторожно, – выдохнул он, подхватывая меня под локоть. – Ой. Наташа.

– Максим?

Он стоял передо мной с рюкзаком на одном плече, всклокоченными волосами и недоеденной булкой во рту. Школьная рубашка под ветровкой сидела так, будто её надевали в темноте. Выглядел он так, будто его вытащили из сна пинцетом.

– Ты чего бежишь? – спросила я.

– Проспал, – честно сообщил он, проглотив кусок. – А ты?

– Тоже.

– Ты? Отличница?

– Это всё из-за тебя. Мы переписывались до поздней ночи.

– А кто писал «ещё одно сообщение, и всё»? Ты.

– Я просто хотела закончить мысль.

– Ты заканчивала её четыре раза.

– Бежим?

Мы побежали. Если бы кто-то снимал нас со стороны, получился бы отличный ролик о страшной цене ночной переписки: две фигуры, летящие по тротуару, с бутербродом в одной руке и недоеденной булкой в другой. На перекрёстке мы синхронно затормозили у светофора, который горел красным с каким-то особым злорадством.

– Сколько до звонка? – спросил Максим, согнувшись и опираясь на колени.

– Две минуты.

– А до школы?

– Пять.

– Значит, мы либо опоздаем на три минуты, либо взлетим.

– Ты же борец. Взлетай.

– Не заставляй меня применять приёмы на бегу.

Светофор мигнул зелёным, и мы рванули дальше. Рюкзак больно бил по спине, булка у Максима давно кончилась, а мы всё бежали и почему-то хохотали, как два сумасшедших. Зайдя во двор школы, я поняла, что звонок уже отзвенел. Окончательно и бесповоротно.

Мы вломились в здание, пролетели мимо охранника, который проводил нас философским взглядом, и затормозили у двери кабинета математики. Я попыталась привести дыхание в порядок. Максим попытался привести в порядок свои волосы. Ни у кого не вышло.

– Первый урок у кого? – прошептал он.

– У Любимовой.

– Это плохо?

– Это конец света. Но с хорошей причёской.

Я нажала на ручку и открыла дверь.

В классе стояла такая тишина, что слышно было, как за окном пролетает ворона. Людмила Ивановна Любимова, высокая, подтянутая, с безупречно уложенными волосами и взглядом, который вычисляет судьбу быстрее любого уравнения, стояла у доски с мелом в руке. Она медленно повернулась, и мне показалось, что температура в кабинете упала на пару градусов.

– Кудряшова. – Голос у неё был ровный, как линейка. – За шесть лет вы впервые опоздали на мой урок. Это событие, которое стоит занести в учебник истории.

– Простите, Людмила Ивановна, я...

– Ковалёв. – Она перевела взгляд на Максима. – Вы у нас новенький получается. Первый день полноценных занятий, а уже опаздываете. Вам что не нравится математика?

– Очень нравится, – с искренним жаром ответил он. – Просто будильник не оценил моего энтузиазма.

– Какое трогательное совпадение. Двое опоздавших, одновременно, с разницей в секунду. Это называется синхронное плавание или очень плохая организация?

Класс издал звук, который издают сорок человек, изо всех сил сдерживающих хохот. Катя на третьем ряду выпучила глаза и беззвучно шевельнула губами: «Вместе?!» Антон Архипов, сидевший за третьей партой, одобрительно поднял большой палец. Я мечтала провалиться сквозь пол.

– Сядьте, – велела Любимова. – Ковалёв, вам выделили место позади Кудряшовой?

– Да.

– Вам там было удобно?

– Вполне себе да.

– Тогда с сегодняшнего дня вам будет ещё удобнее. Свободное место рядом с Кудряшовой. Раз вы так слаженно приходите, будете так же слаженно решать. Мне будет проще контролировать вас обоих.

Внутри у меня что-то подпрыгнуло и сделало кувырок. Я вцепилась в лямки рюкзака и приняла вид человека, которому только что объявили внеплановую контрольную. Лицо удержала, но уши предательски выдали меня. Максим, напротив, сделал серьёзное лицо человека, которому выдали неожиданный приз, но кричать об этом при Любимовой нельзя. Ну или мне так показалось..

– Слушаюсь, – сказал он.

Он прошёл между рядами и сел рядом. Это место пустовало с самого утра первого сентября, потому что я так по-детски надеялась, что его займёт Илья. Но Илья, как оказалось, не пришёл вовсе: за третьей партой Антон сидел один, и место рядом с ним пустовало. Мысль об этом кольнула, но я прогнала её. Не сегодня.

– Здрасьте, – шёпотом сказал Максим, усаживаясь.

– Не разговаривать, – сказала Любимова, не оборачиваясь. – Я вас слышу.

Я изо всех сил делала вид, что это наказание, а не подарок судьбы. Выходило неважно.

Первые десять минут урока были испытанием на прочность. Я никогда не замечала, насколько узкая парта. Оказалось, что локти существуют отдельно от остального человека и стремятся занять чужую территорию. Мой левый локоть и его правый встретились на середине столешницы и обменялись неловкими извинениями.