Вольт - Расширенная версия

Кофе был растворимый, банка уже почти пустая — надо было купить новую, но вчера она забыла, а сегодня лень. Настя насыпала ложку, залила кипятком, понюхала и добавила ещё сахара. Пока кофе остывал, она открыла телефон и пролистала новости — в основном ерунда: кто с кем расстался, новый мем, акция в магазине косметики. Но в ленте мелькнуло что-то другое. Она замерла, прокрутила назад и увидела заголовок: «Таинственный герой снова спас людей в Новограде».

Настя поставила чашку, развернула статью. Там было видео — нечёткое, дрожащее, снятое на телефон с балкона: на фоне ночного неба, на крыше припаркованной машины, стояла фигура в тёмном костюме, а вокруг неё валялись какие-то люди. Фигура повернулась, и на секунду экран осветила голубая вспышка. Настя пересмотрела ролик три раза, хотя второй и третий не добавляли ничего нового. Она смотрела на экран и не понимала: шутка это или правда. Человек, который летает и стреляет молниями? В Новограде? В её городе, где она прожила всю жизнь?

«Бред какой-то», — подумала она, но закладку в браузере оставила. Мало ли.

Потом был обычный день: учёба в университете, пары по дизайну, лекция по истории искусств, на которой она честно продержалась бодрой ровно двадцать минут, а потом уронила голову на парту и задремала. За обедом они с одногруппницей Катей сидели в столовой и снова обсуждали этого героя. Катя была уверена, что это спецэффекты или пиар-акция какой-нибудь компании. «Да ну, Настя, подумай сама, — говорила Катя, ковыряя вилкой пюре, — если бы такие люди существовали, мы бы знали. Это просто вирусный маркетинг. Завтра выйдет реклама энергетика». Настя кивала, но в глубине души не соглашалась. Она видела это видео. Вспышка была слишком настоящей, слишком яркой, чтобы быть компьютерной графикой.

Вечером она вернулась домой, уставшая, налила себе ещё чашку чая, села на подоконник и посмотрела в окно на зажигающиеся огни города. Где-то там, среди этих тысяч огней, летает человек. Где-то там есть кто-то, кто может спасать других. Она не знала его имени, не знала его лица, но почему-то эта мысль её согревала. Она допила чай, закрыла шторы и пошла чистить зубы. Завтра снова пары, снова учёба, снова обычный день. Но от мысли, что в этом городе есть что-то необычное, на душе становилось теплее.

Настя. Случай в торговом центре

Настя не любила большие магазины. Всегда толпа, всегда очередь, всегда кто-то наступает на ногу. Но сегодня пришлось — ей нужно было купить подарок маме на день рождения, и она решила, что лучше перетерпеть, чем потом бегать в последний день. Она зашла в торговый центр, поднялась на эскалаторе на третий этаж и уже подходила к магазину косметики, когда услышала крик.

Сначала она подумала, что кто-то уронил что-то тяжёлое. Но крик повторился — громче, злее, и Настя увидела, как люди в зале начали оборачиваться и отступать к стенам. Двое мужчин в чёрных масках стояли у ювелирного прилавка, и один из них держал в руках что-то блестящее, похожее на пистолет. У Насти внутри всё оборвалось. Она замерла посреди зала, не думая спрятаться, и смотрела, как один из мужчин схватил продавщицу за руку и дёрнул её на себя.

А потом произошло то, что она потом долго не могла вспомнить точно. Откуда-то сверху, с потолка, раздался гул, и в зал влетела фигура в тёмно-синем костюме. Никто не успел ничего понять: фигура оказалась рядом с мужчинами быстрее, чем Настя успела моргнуть, раздались два глухих удара, и оба нападавших осели на пол, как тряпичные куклы. Пистолет со звоном покатился по плитке. Настя стояла, зажав рот ладонью, и смотрела, как человек в костюме наклонился, поднял пистолет, положил его на прилавок и обернулся.

Она увидела его лицо. Это был совсем молодой парень — её ровесник или чуть старше. На секунду их взгляды встретились, и Настя вдруг почувствовала, что у неё ёкнуло сердце. Не от страха — от чего-то другого, тёплого и странного. Она узнала его. Это был тот самый герой с того видео, тот, о ком говорила вся лента новостей. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание.

А потом он поднялся в воздух, развернулся и улетел — просто оторвался от пола и растворился где-то под потолком. Люди вокруг начали приходить в себя, кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то снимал на телефон. А Настя стояла на том же месте и смотрела в пустоту, туда, где только что был он. Его лицо она запомнила до мелочей: тёмные волосы, внимательные глаза, лёгкая щетина на подбородке. Она не знала, кто он, откуда он и как его зовут. Но что-то подсказывало ей, что они встретятся снова.

Глава 7. Сотрудничество

В мае Саша встретился с Алексеем Николаевичем в лаборатории в Новограде, на окраине, где город постепенно переходит в промзоны и тихие пустыри с высокой травой. Лаборатория располагалась в подвальном помещении старого дома с потрескавшимися фасадами, но стоило спуститься по узкой лестнице и толкнуть тяжёлую дверь — и мир менялся: внутри было напичкано оборудованием не хуже, чем в институте в Москве. Светящиеся панели вдоль стен, длинные столы, заваленные чертежами и схемами, гибкие манипуляторы, точные 3D-принтеры, гудевшие в углу, словно большие пчёлы. Воздух пах металлом, озоном и чем-то едва уловимо химическим, как в школьном кабинете физики, только во много раз сильнее. Саша с порога замер, огляделся и почувствовал себя как в другом мире — мире, где его сила имела право существовать всерьёз.

Они начали разрабатывать костюм. Параллельно Саша делал себе базовый костюм — тот, в котором выходил на ночные улицы, тот, что стал его второй кожей. Первым делом он сел за стол с карандашом и линейкой и составил подробный план: пропорции, материалы, застёжки, карманы для мелких вещей — туда, например, удобно класть телефон или перчатки. Потом начал делать каркас: металлическую основу, на которую ляжет ткань, подгонял крепления, гнул, примерял, снова гнул, пока каркас не сел по плечам, как влитой. Работа шла по вечерам, после школы, когда город за окном лаборатории темнел и затихал, и Саша полюбил эти часы — тихие, сосредоточенные, наполненные запахом металла и озона, когда слышен только стук молотка, шорох наждачной бумаги и собственное дыхание.

Однажды Алексей Николаевич подозвал Сашу к себе, развернул перед ним голографический экран — тонкую светящуюся панель, на которой, мерцая, всплыл трёхмерный чертёж: «Подойди сюда. Посмотри, как тебе план по костюму?» Саша шагнул ближе, и у него перехватило дыхание: костюм с усиленной защитой груди, гибкими суставами, похожими на суставы стрекозы, и встроенными энергетическими элементами, от которых по линиям чертежа бежали тёплые световые импульсы. Он рассматривал детали, поворачивал голограмму пальцем, мысленно надевал её на себя, и не находил ни одного слабого места. Саша поднял голову и одобрил: планы были действительно впечатляющими, один функциональнее другого. У Алексея Николаевича был талант инженера — редкий, почти музыкальный, — и Саша учился у него с удовольствием, ловя каждое слово, каждый жест указки над чертежом.

Дома, в своей комнате, Саша сидел за письменным столом и дорисовывал знак на костюме — символ, который должен стать его отличительной чертой, его подписью в небе. Он хотел, чтобы этот знак узнавали, чтобы он внушал людям надежду, чтобы, увидев его на груди летящей фигуры, человек чувствовал: помощь близко. Молния, разбитая надвое, — простая и запоминающаяся, как он и задумал ещё в тот вечер, когда разбил окно. Он выводил её кистью, аккуратно, стараясь не дышать, потом пришил на грудь костюма, надел его и долго стоял перед зеркалом — поворачивался, смотрел под разными углами, привыкая к новому виду себя, к человеку, который смотрел на него из глубины стекла и, кажется, начал ему нравиться.

Наступил новый день — обычный, серый, учебный, но предчувствие чего-то большого сидело в Саше с самого утра, как заноза. Он встал, умылся, сделал свои дела, сел за ноутбук и открыл почту. Алексей Николаевич прислал ему часть деталей для костюма — чертежи и схемы, аккуратно подписанные, с пометками на полях, с расчётами, которые хотелось изучать часами. Саша углубился было в экран, но в этот момент по телевизору, включённому на кухне, прозвучал тревожный сигнал: экстренный выпуск новостей. Взорвался строящийся дом в центре города. Саша услышал слова диктора, замер на секунду, потом захлопнул ноутбук, мгновенно натянул свой старый костюм и вылетел в окно, не дожидаясь лифта.

Уже через десять минут он был около этого дома. Здание горело: пламя вырывалось из окон, как рыжие языки гигантского чудовища, внизу толпились люди в пижамах и куртках нараспашку, выли сирены, мелькали красные проблесковые маячки машин. Саша услышал крики — тонкие, отчаянные — и бросился туда, откуда доносились голоса. Он искал по-настоящему, по-зверски: облазил каждую квартиру, каждую комнату, заглядывал под обломки, разгребал горячие куски штукатурки, прислушивался к каждому звуку, ловил даже скрип сгоревших балок. Дым ел глаза, копоть оседала на лице, но он шёл дальше — шаг за шагом, отсекая страх, как ненужный груз, потому что где-то там, в этом огне, был человек, который ждал именно его.

В какой-то момент потолок обрушился. Саша едва успел увернуться, прыгнул в сторону, пригнулся — и сквозь грохот, сквозь треск и шипение пламени услышал тоненький детский голос: слабый, плачущий, едва слышный. Сердце ухнуло. Он разгрёб обломки руками, обдирая ладони, раскидал балки, которые ещё дымились, — и нашёл девочку под упавшей балкой, в маленьком укрытии, которое, наверное, спасло ей жизнь. Она смотрела на него огромными испуганными глазами, вся сжавшись в комочек, и молчала — от страха у неё не было слов. Саша подхватил её на руки, прижал к груди, вылетел вместе с ней наружу, сквозь дым и жар, и бережно доставил её родителям, которые рыдали в толпе, прорываясь к нему через оцепление. Вокруг хлопали и кричали «Ура!», вспышки камер слепили глаза, а девочка на прощание крепко обняла его за шею, и Саша почувствовал, что всё делает правильно, — что ради вот этого детского объятия он и живёт теперь так, как живёт.

Прошло несколько недель. Саша закончил работу над своим костюмом и теперь смотрел на него, как ребёнок, получивший долгожданный подарок, — с восторгом, недоверием и тихой гордостью. Костюм сидел идеально, был лёгким и прочным, не сковывал движений: можно было взмыть в небо, кувыркнуться, резко сменить направление — и ничего не тянет, не жмёт, не мешает. Саша надел его, встал перед зеркалом, поправил знак на груди и почувствовал себя настоящим героем — пусть пока только в отражении, но кто сказал, что отражения не становятся реальностью?

Но в какой-то момент в центре Новограда прогремел новый взрыв. К счастью, никто не пострадал: взрыв раздался на пустыре, в стороне от жилых домов, но эхо от него прокатилось по всему городу, осев в душах людей тяжёлым осадком. Саша взялся за расследование, обошёл место происшествия, осмотрел каждый след, поговорил с очевидцами — и не мог понять, кто это делает. Нет, он догадывался — но не хотел верить, отгонял догадку, как навязчивый сон. И тут неожиданно зазвонил телефон: Алексей Николаевич, голос его дрожал: «Саша, срочно приходи! Что-то случилось!» Саша, не задавая лишних вопросов, быстро собрался и побежал.

Минут через тридцать он спустился в подвал лаборатории — и остолбенел. Внутри произошёл взрыв: всё было перевёрнуто вверх дном, столы лежали на боку, оборудование оплавилось, чертежи обгорели и почернели, как осенние листья. Воздух был тяжёлым, пахло гарью и раскалённым пластиком. Алексей Николаевич сидел у стены, бледный, с чёрными разводами копоти на лице, и тихо, как заевшая пластинка, повторял: «Украли. Украли». Саша не поверил своим ушам, переспросил, но ответ был прежним. Кто мог сюда попасть? Кто знал о лаборатории? Кто вообще знал о том, что здесь, под старым домом, рождается то, чего не должно существовать?

Через десять минут произошёл ещё один взрыв — уже совсем рядом, за стеной, и Сашу отбросило к стене. Он ударился головой об угол, перед глазами вспыхнули белые круги, и он вырубился. Очнулся он, лёжа среди обломков, с гулкой болью в затылке, и сквозь туман увидел рядом какого-то парня в чёрной одежде — тот смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ни жалости, ни злобы, только холодное любопытство. А потом парень резко исчез, будто растворился в воздухе, оставив после себя лишь зыбкое марево. Приехали пожарные и полиция: лестницы, шланги, свет фар. Сашу, лежавшего среди обломков и копоти, скрутили, как преступника, и увезли в участок, не слушая объяснений.

В участке ему сказали жёстко и холодно: «Теперь понятно, кто всё это делал». Саша уверял, что ничего не делал, что его подставили, что он сам пришёл проверить, что случилось. Рассказал, зачем пришёл в лабораторию, что увидел, про парня в чёрном, растворившегося в воздухе, — и видел, как ему не верят, как обмениваются скептическими взглядами за его спиной. После долгих разбирательств, когда проверка показала, что взрыв произошёл до его прихода и он действительно не был на месте в момент первого взрыва, его отпустили. Но осадок остался — горький, тяжёлый, как вкус железа во рту после драки, и Саша понял, что у него теперь есть враг, которого он даже не видел толком.

Саша начал расследовать цепочку взрывов по-настоящему. Он осматривал всё, ходил по местам происшествий, разговаривал со свидетелями, перебирал записи камер, но не мог понять главного: куда пропал Алексей Николаевич. Тот как сквозь землю провалился: телефон не отвечал, дома его не было, в лаборатории — темно и пусто. Саша звонил десятки раз, стоял перед его дверью, но слышал лишь тишину. И с каждым днём в нём росло подозрение, которое он гнал от себя, как чуму, — подозрение, что исчезновение наставника и взрывы связаны, и что эта связь приведёт его туда, куда он не хочет идти.

Прошла неделя. Преступники захватили магазин с заложниками в торговом центре, и Саше — через прокурора, официально, сухим тоном — запретили вмешиваться. Преступники обратились по телевизору с экрана: «Если полиция будет вмешиваться, мы поднимем весь город». Они показывали кадры: в одном помещении держат людей в заложниках, связанных, испуганных, а в другом сидят люди с бомбой — большой, в проводах, с мигающим огоньком, от которого нельзя отвести глаз. Угроза была не пустой: город уже успел узнать, что эти люди не шутят.

Саша смотрел на Новоград, который всё больше поглощала тьма. Всё больше взрывов, всё больше страха: люди запирали двери на два замка, боялись выходить на улицу даже днём, магазины пустели, а по вечерам город замирал, как перед грозой. Саша видел это каждый вечер с крыш, и сердце его сжималось. Но он больше не мог смотреть, как творится такое. Он знал: если не он, то никто. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на ночной город, где далеко на горизонте мигали тревожные огни, и понял, что выбор уже давно сделан.

Он надел свой костюм, проверил знак на груди, привычно прыгнул в окно и остановился на крыше двадцатиэтажного дома, высматривая, где находится захваченный магазин: сердце билось ровно, дыхание было спокойным, как перед стартом бегуна. Ветер бил в лицо, трепал капюшон, под ногами шумел перепуганный город — сирены, голоса, звуки далёких улиц. Саша глубоко вздохнул, собираясь с силами, поймал взглядом нужную точку среди огней и сказал себе: пора. Он шагнул вперёд, оторвался от крыши и полетел — навстречу людям, которые ждали его, даже не зная, что он придёт.

Глава 8. Против них

Саша стоял на самом краю крыши, и ночной Новоград лежал перед ним распластанный — тёмный, настороженный, как зверь, затаившийся перед прыжком. В двух кварталах отсюда полыхали витрины захваченного магазина, и яркий электрический свет бил в небо, будто назло той темноте, в которой засел враг. Он знал, что там держат людей, знал каждым нервом, каждой клеткой своего измученного тела, и сердце его толкалось в рёбра тяжело и ровно — не от страха, а от той звенящей, натянутой, как струна, решимости, которая приходит, когда отступать уже некуда. Ветер гулял по крыше, трогал волосы, трепал полы костюма, остужал разгорячённое лицо, а Саша стоял и молчал, собирая в кулак всю свою волю, все силы, все сомнения, весь страх, весь тот груз, что накопился за последние недели беспокойной, невыспанной, чужой жизни. «Хватит бояться, — сказал он себе вслух, чтобы услышать собственный голос и поверить ему. — Ты теперь Вольт». Слова прозвучали в ночи коротко и твёрдо, как удар кнута, и ветер подхватил их, унёс в темноту, к чужим окнам, за которыми ждали его чужие жизни. А внизу, под самой крышей, зашевелилась милицейская цепь, засвистели фонарики, защёлкали рации — город готовился к штурму, не зная, что штурмовать его придётся одному человеку без погон и удостоверения.

Короткий разбег — и край крыши оборвался, под ногами осталась только пустота, холодная, звенящая, бесконечная, бездонная. Мир перевернулся: ветер ударил в лицо, засвистел в ушах, лёгкие сжало морозным обручем, и сердце на миг ухнуло вниз, как камень, брошенный в глубокий, тёмный колодец. Но падение длилось лишь мгновение — ровно столько, сколько нужно страху, чтобы захлебнуться и утонуть, освобождая место чему-то иному. Энергия поднялась из глубины тела, привычно толкнулась в позвоночник, растеклась по рукам, по ногам, по кончикам пальцев, и он взмыл вверх, рассекая плотный воздух, — уже не падающий человек, а тень, стремительно летящая к чужим окнам. Город промелькнул под ним смазанной полосой огней, асфальт на секунду приблизился, насмешливо блеснул фарами и снова ушёл вниз, в темноту. Впереди, за тонкими стёклами магазина, ждали его чужие жизни, и он летел к ним так, как летят только тогда, когда по-другому уже нельзя, когда совесть давно сделала выбор за тебя.

Он опустился перед стеклянной дверью бесшумно, как падает тень, как ложится на землю ночной туман, и толкнул створку. Внутри было душно, тесно, пахло страхом, потом и нагретым металлом — тяжёлым, тошнотворным запахом чужой беды, от которого у него свело скулы. Десятки стволов разом нацелились на него: длинные, чёрные, наведённые на грудь, на голову, со всех сторон сразу, и в этом выморочном мгновении было что-то почти зримое — острая сеть смерти, натянутая на одного человека. Один из террористов, здоровый, с татуированными до локтей руками, крикнул, срываясь на хрип: «Свали отсюда, а то стрелять буду!» Саша не сдвинулся с места. Он посмотрел прямо в глаза кричащему — спокойно, без вызова, но и без капли страха, — и ровным, почти будничным голосом ответил: «Стреляйте. Но вам же будет хуже». Где-то за спиной всхлипнула женщина, и этот короткий, сдавленный всхлип резанул его сильнее, чем любой приказ, сильнее, чем десяток наведённых стволов. В голове отдельно, трезво, как запись в протоколе, отпечаталась картинка: полтора десятка заложников, прижатых к стене, скукоженных, с белыми от ужаса лицами, и среди них — двое детей, мальчик и девочка, держащиеся за руки.

Лидер кивнул — коротко, как отмашку, как приговор, — и все открыли огонь разом, будто только и ждали этого сигнала. Грохот заполнил помещение, ударил по ушам сплошной, обморочной стеной, гильзы посыпались на кафель дробным, бесконечным дождём, застучали, защёлкали под ногами. Саша стоял в самом центре этого ада и — странное дело — не чувствовал страха, только удивительное, почти электрическое спокойствие, словно всё происходящее уже было им пережито заранее, в тысяче ночных кошмаров, в сотне тренировок, которые он гнал до изнеможения. Пули долетали до него и отлетали от защитного поля, не причиняя ни малейшего вреда, со звоном падали на пол, как горох, рассыпаясь вокруг него блестящим, медным градом. Кто-то из стрелявших видел такое впервые и давил на спуск ещё яростнее, будто отчаянный грохот мог пробить то, что не мог пробить металл, будто чужое чудо можно было застрелить, как собаку. Но свинец ложился к ногам Вольта холодной чешуёй, и с каждым залпом в глазах бандитов набухала одна и та же тёмная, липкая мысль: их оружие бессильно, их план бессилен, вся их злоба бессильна перед этим стоящим в дыму человеком.

А Саша ждал, пока кончится эта бессмысленная канонада, и внутри у него медленно закручивалась ярость — чужая по природе, но уже своя, горячая, как раскалённая проволока. А потом он двинулся — не побежал, не рванул, а просто пошёл, спокойно и неотвратимо, как идёт стена, как идёт гроза. Первого бандита взял за руку и, не останавливаясь, перекинул через спину — легко, будто тот весил не больше мешка с песком; тело глухо ударилось о пол, выбило из лёгких воздух и затихло, а по ногам Вольта пробежала, как по струне, дрожь отдачи. Второму сломал оружие одним резким, будничным движением: автомат выскочил из рук, отлетел в угол бесполезным куском металла, звякнул о кафель, а его владелец скрючился на полу, прижимая к груди раздавленные пальцы и воя от боли. Он не давал им опомниться, не давал выстроиться, занять позицию, перезарядиться — просто шёл сквозь них, и они расступались, падали, отлетали, как кегли. Где-то в подсознании, на самой границе слышимости, он отмечал каждый крик, каждый удар, каждое падение, и от этого ночного счёта становилось спокойнее на душе, потому что с каждым упавшим врагом город становился на шаг безопаснее.

Третьего вырубила молния — короткая, слепящая, ослепительно-белая, от которой у всех, кто успел поднять взгляд, вспыхнуло перед глазами белым, а в ушах остался звон. Он двигался так быстро, что они не успевали реагировать, только мотали головами, пытаясь уследить за размытой фигурой, за чёрно-синим вихрем, что метался между ними, оставляя позади глухие удары, вскрики и падающие тела. Минуты через две всё было кончено. Террористы лежали на полу — оглушённые, связанные, безоружные, — и только сбивчивое дыхание да редкие, жалкие стоны нарушали повисшую в магазине тишину. Стрельба, грохот, крики — всё схлынуло, как вода, оставив после себя звенящую пустоту, запах пороха, щекочущий ноздри, и выбитые из рук чужие жизни. Саша перевёл дыхание, огляделся, механически, по-хозяйски отмечая, что заложники целы, что никто не ранен, что он снова успел. И всё же что-то не давало ему покоя, что-то мелкое и тревожное, как заноза.

И в самый этот миг боковым зрением он уловил движение: лидер, последний из тех, кто ещё держался на ногах, потянулся к поясу, и в его глазах мелькнул безумный, торжествующий блеск. Время будто растянулось, размазалось вязким киселём, и Саша услышал собственный сдавленный выдох, потому что понял мгновенно: до людей, прижавшихся к дальней витрине, он не успеет. Палец главаря уже ложился на красную кнопку детонатора, губы разъезжались в кривой, торжествующей усмешке, и в этой усмешке было всё — отчаяние, злоба и жгучая, почти сладострастная жажда унести чужие жизни с собой. Но тело сработало раньше мысли. Разряд сорвался с кончиков пальцев, сам, без приказа, и Вольт оказался рядом с лидером быстрее, чем прозвучал бы щелчок. Он выхватил детонатор из ослабевшей руки, сжал его в ладони, и лицо бандита исказилось — от торжества не осталось и следа. В воздухе звенела тишина, и в ней одиноко, часто билось чужое, испуганное сердце.

Серия коротких, сухих разрядов, треск, запах озона, острая вспышка — и смертоносный механизм превратился в груду бесполезного мусора, посыпавшуюся на пол обгоревшими, дымящимися осколками. Детонатор падал, вращаясь в воздухе, и вместе с ним падала последняя надежда бандита унести чужие жизни с собой, забрать их в темноту вместе с собственной злобой. Саша поймал взгляд этого человека — пустой, белый, уже смирившийся — и молча отвёл глаза: незачем жалеть того, кто играл чужими жизнями, незачем и бояться его. А где-то сзади заложники наконец позволили себе поверить, и в тишине раздался первый всхлип — уже не от ужаса, а от облегчения, от той невыносимой радости, когда понимаешь, что жить будешь. Кто-то засмеялся, кто-то забормотал слова молитвы, женщина в углу опустилась на колени и прижала ладони к лицу, и этот рваный, живой звук смыл с плеч Саши последнюю тяжесть. Он поднялся в воздух, оторвавшись от пола, и медленно поплыл к выходу, к ночному небу, оставляя за спиной спасённых и обезоруженных людей, разгромленный магазин и запах пороха, который ещё долго, очень долго будет жить в этих стенах.

На пороге он обернулся: заложники уже выбирались из-за прилавков, жались друг к другу, плакали и не верили своему счастью, а у двери толпились полицейские в тяжёлых бронежилетах, не решаясь войти внутрь. Один из них — молодой, с растерянным, осунувшимся лицом, — задрав голову и щурясь от света фонарей, выкрикнул ему вслед: «Да кто ты такой?!» Саша замер, завис в воздухе, глядя сверху вниз на человека в форме. В голове промелькнула короткая, странная мысль: а ведь он и сам толком не знал ответа, не знал, кем стал на самом деле, кем был теперь — человеком, героем или просто тенью, порождённой ночным страхом города. Но тянуть было нельзя, за спиной всхлипывали спасённые, и потому он ответил коротко и ясно, так, чтобы услышали все, до последнего ряда оцепления: «Я — Вольт». Слова упали в тишину, как камень в воду, и разошлись кругами, и полицейский моргнул, открыл рот, но не нашёл, что сказать.