Вольт - Расширенная версия

После уроков Саша вернулся домой в плохом настроении. Настроение было хуже некуда — тяжёлое, мутное, как осенняя вода в лужах, — и он решил выйти прогуляться, проветрить голову, пройтись по улицам, чтобы прийти в себя, разогнать мрачные мысли. Проходя мимо парка, где уже темнели голые кусты и шуршала под ногами жухлая листва, он встретил одноклассников. Один из них — парень по имени Кирилл, тот самый, что больше всех любил над ним издеваться, — сразу заметил его и двинулся навстречу. Он начал провоцировать Сашу: толкать в плечо, оскорблять, пытаться задеть побольнее, хохоча и подталкивая локтём остальных, которые сгрудились вокруг, предвкушая привычное зрелище. Саша стиснул зубы и попытался отойти, опустив голову, — как делал всегда. Но на этот раз Кирилл не собирался его отпускать. Он шагнул следом, замахнулся, хотел ударить, — и в этот момент Саша, сам не понимая как, поймал его руку и перехватил её. Пальцы сжались — просто сжались, без всякого усилия, — и Кирилл закричал от боли.

Саша мгновенно разжал пальцы, отпустил его и шагнул назад, ошеломлённый собственным движением, которое произошло как будто само по себе, помимо его воли. Но Кирилл почему-то не удержался на ногах: его качнуло, отбросило назад, и он отлетел на несколько метров, словно от невидимой силы, словно его подхватила и отшвырнула волна. Он грохнулся на землю, раскинув руки, среди жухлой листвы, среди клочьев травы. Вокруг ахнули — кто-то вскрикнул, кто-то попятился, прикрыв рот ладонью. Саша в шоке посмотрел на свои руки — на обычные руки, которые только что сделали это, — развернулся и бросился бежать, не слыша ни окриков, ни свиста, ни собственных шагов, ни бешено колотящегося сердца. Что это было? Что с ним происходит? Ответа не было — только гул в ушах и мелькающие перед глазами лица одноклассников, искажённые испугом и удивлением. Вечером он сидел в своей комнате, не включая свет, и смотрел на свои ладони, не узнавая их, боясь, что они сделают что-то ещё.

Наступила суббота, выходной. Саша проснулся, почистил зубы, позавтракал, стараясь не думать о вчерашнем, о том, как Кирилл отлетел от его руки, как смотрели на него одноклассники. Потом сел за уроки, но мысли были далеко — они кружились вокруг артефакта, вокруг силы, которая теперь жила в нём, вокруг всего, что произошло за эти дни. Прошло около четырёх часов, и Саша решил сходить в магазин за лимонадом — просто чтобы размяться, выйти из дома, подышать воздухом, сменить обстановку. Он зашёл в маленький продуктовый магазинчик на углу, кивнул знакомой продавщице, прошёл к полкам с напитками и начал разглядывать бутылки, выбирая, что взять. И вдруг — через матовое стекло входной двери он увидел. Нет, не увидел — почувствовал, кожей, всем телом, как по спине пробежало ледяное предчувствие: в магазин входили вооружённые люди. Активировалось его особое зрение, включилось само, помимо воли: он видел их сквозь стены и матовое стекло, видел оружие, спрятанное под одеждой, — тёмные силуэты, напряжённые плечи, хмурые лица.

А вокруг его тела, вокруг рук начали появляться искры — мелкие, голубоватые, потрескивающие молнии, вспыхивающие и гаснущие на кончиках пальцев, как живые. Саша почувствовал, как сила поднимается внутри него, наполняет руки, ноги, грудь, — и понял, что назад дороги нет. Всё, что было вчера, — было только началом. Он незаметно переместился — это произошло быстрее, чем он успел моргнуть, тело сработало само, — и оказался рядом с грабителями. Те начали стрелять: грохот, вспышки, гильзы запрыгали по кафелю. Но около Саши возникла невидимая защита — воздух перед ним будто затвердел, стал плотным, как стена, — и пули упали на пол, сплющенные о невидимую преграду, со звоном покатились по плитке, как камешки. Из рук Саши вырвались молнии — ослепительные, послушные его воле. Он вырубил грабителей одного за другим, точными короткими разрядами, не глядя на их ошеломлённые лица, обернулся к кассиру — женщине, вжавшейся в угол, — сказал коротко, чтобы она была осторожнее и вызвала полицию, и быстро выбежал из магазина. А потом, уже на улице, молнии вдруг начали поднимать его в воздух: сначала он испугался, задохнулся, взмахнул руками, ожидая, что сейчас упадёт и разобьётся о землю, — но быстро понял, что может управлять этой силой, что она слушается его, как слушаются собственные руки и ноги. Он решил попробовать полететь. Первый раз получилось неуклюже: его качало, бросало из стороны в сторону, он чуть не врезался в дерево, зацепив ветки, обсыпав себя листвой, — но во второй раз уже нормально контролировал свой полёт, чувствуя, куда и как направить силу, как выровнять тело. Он летел над ночным Новоградом, над крышами домов, над освещёнными окнами, над улицами, уходящими в темноту, — и чувствовал свободу, какой не чувствовал никогда в жизни, никакой другой. Ветер бил в лицо, выжимал слёзы из глаз, город сверкал внизу тысячами огней — и Саша впервые за долгое время улыбался по-настоящему. Открыто, широко, свободно. Поздно ночью он вернулся домой, тихо прикрыл за собой дверь, стараясь никого не разбудить, и сел на кровать, не включая свет. Он начал понимать: та сила, что спала в артефакте, теперь стала частью его самого, его крови, его дыхания, его жизни. И он пока не знал, хорошо это или плохо. Но что-то подсказывало ему: это только начало.

Глава 5. Новая жизнь

Вечер застал Сашу за письменным столом. За окном сгущались синие сумерки, на соседних домах одно за другим вспыхивали жёлтые окна, а он сидел неподвижно, не включая лампу, и смотрел на собственные руки, лежавшие перед ним на столе. Сегодня он принял решение — простое, но тяжёлое, как камень, который наконец сдвинулся с места: старая жизнь кончилась, начинается новая. Он больше не хотел быть тем, кого обижают и не замечают, тем, кто прячется за окном, прижимается лбом к холодному стеклу и молча смотрит на чужие радости, как на кино, в которое ему не попасть. Вспомнились школьные коридоры, смех за спиной, пустое место рядом с ним за партой, чужие взгляды, которые скользили сквозь него, не задерживаясь. Вспомнилось, как он глотал обиды, делая вид, что ему всё равно. Хватит, сказал он себе. Он сжал кулаки — и почувствовал, как где-то под кожей что-то зашевелилось: тёплое, живое, наэлектризованное, словно кто-то пролил в его вены искры.

Он медленно разжал пальцы и уставился на них, не веря собственным глазам. По ладоням пробежали голубоватые искры — тонкие, как расчёсанные волосы, — и Саша заворожённо следил, как они перетекают от пальца к пальцу, вспыхивают и гаснут, как живые. Он нечаянно дёрнулся, повернулся к окну — и в ту же секунду из руки вырвался настоящий разряд: ослепительно-белая молния с острыми ломаными краями, которая ударила прямо в стекло. Грохот был такой, что заложило уши, а в лицо брызнул холодный воздух вперемешку с тысячей осколков. Стекло разлетелось вдребезги, и звон, казалось, разнёсся по всей квартире, отражаясь от стен, как колокол. На полу блестела россыпь осколков, за окном кричали вспугнутые птицы, а Саша стоял посреди всего этого, тяжело дыша, и смотрел на свои руки, которые только что это сделали. Он не знал, смеяться ему или бояться. Руки дрожали, но внутри поднималось странное пьянящее чувство, и Саша понял: теперь всё будет по-другому, и назад дороги нет.

В дверь осторожно, но настойчиво постучали, и в щель просунулась голова перепуганной мамы: «Что за грохот, Саша? Ты цел?» Он стоял у разбитого окна, стараясь не смотреть в ту сторону, и выпалил первое, что пришло в голову: кто-то бросил камень, наверное, хулиганы со двора. Мама перевела взгляд с сына на осколки, потом снова на сына, и в глазах её промелькнуло что-то тяжёлое. Она не поверила до конца — это читалось в её лице, — но промолчала. Она и так знала, что с сыном происходит что-то странное: он стал замкнутым, вздрагивал от резких звуков, подолгу смотрел в одну точку, будто прислушивался к чему-то внутри себя. В последние дни он был сам не свой, и она боялась надавить, боялась спугнуть, боялась, что если начнёт расспрашивать — потеряет его окончательно. Она только попросила убрать осколки, пока она найдёт, чем затянуть окно на ночь, и тихо закрыла дверь. А Саша, оставшись один, впервые за долгое время почувствовал жгучий стыд: врать маме было тяжелее, чем разбить стекло.

На следующий день мастер вставил новое стекло. Он долго ходил вокруг подоконника, цокал языком, ощупывал раму и ворчал, что стекло лопнуло странно, без всякой причины: снаружи ни следа удара, а изнутри осколки будто выдавлены на улицу. «Такого я ещё не видел, — бормотал он, закручивая шурупы, — взрыв, что ли?» Саша молчал и смотрел в сторону, делая вид, что увлечён книгой, хотя буквы прыгали перед глазами. Стоило вспомнить вчерашний разряд — и пальцы начинали слегка покалывать, словно напоминали, что сила никуда не делась.

Вечером, когда мастер ушёл, Саша сел за стол с альбомом и карандашом. Он рисовал не просто картинку — он рисовал концепт своего костюма, чертёж будущей жизни. Долго подбирал знак, символ, который станет его отличительной чертой: пробовал круг, звезду, птицу, букву, но ничего не цепляло, ничего не звучало правдой. А потом, почти случайно, нарисовал молнию, разбитую надвое, — знак скорости, силы и свободы, что-то простое, ломаное, узнаваемое с первого взгляда. Он перерисовывал её десятки раз, сидел над листом, пока не затекли плечи, пока линия не стала точной, как выстрел, и пока он наконец не остался доволен. Глядя на готовый рисунок при свете настольной лампы, Саша впервые за много дней улыбнулся по-настоящему.

И в этот вечер он окончательно понял, кем хочет быть. Раньше, когда сила только просыпалась, в голову закрадывались тёмные мысли: можно ведь брать всё, что захочешь, — никто не остановит и не догонит. Можно стать тем, кто диктует правила, тем, кого боятся, тем, кто вечно забирает — деньги, внимание, чужую жизнь, чужие надежды. Но сейчас, глядя на свой нарисованный знак, Саша вдруг увидел себя со стороны и отшатнулся. Он не хотел быть тем, кто убивает и грабит. Он хотел стать символом — спасать слабых, помогать тем, кто нуждается в помощи. В этом он видел теперь своё призвание, и от этой мысли внутри разливалось тепло, как от горячего чая в мороз. Сила дана ему не для того, чтобы брать, а для того, чтобы отдавать. Он впервые задумался об этом всерьёз, и мысль легла на сердце легко и правильно, будто ждала своего часа именно здесь и именно сейчас.

Поздно ночью Саша лежал в кровати, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, где дрожал отсвет уличного света. Мысль, родившаяся где-то в глубине души, крутилась и крутилась, не отпуская: «Людям нужна надежда на светлое будущее». Он думал о соседях, о школьниках, которые боятся возвращаться тёмными дворами, о стариках, которых толкают в автобусах, о мальчишках, у которых отбирают телефоны. Кто-то должен дать им надежду. Кто-то должен показать, что справедливость существует. Почему бы не он? Саша закрыл глаза и представил, как однажды город будет смотреть на него с благодарностью, как мальчишки будут рисовать его знак на заборах, как старики будут говорить, кивая ему вслед: «Это наш герой». Не ради славы — ради того, чтобы хоть кому-то стало легче дышать. Под этой мыслью, как под тёплым одеялом, он и уснул — впервые за много дней спокойно, без тревожных снов и ворочаний.

В следующие дни Саша сидел на уроках как на иголках, а по вечерам снова доставал альбом и разрабатывал начальный концепт костюма. Он перебрал десятки вариантов: тёмный, как ночь, — чтобы сливаться с темнотой бесшумной тенью, и яркий, как молния, — чтобы его видели издалека и понимали: помощь уже близко. Рисовал накладки, шлемы, плащи и отбрасывал их один за другим, как шелуху. Главной проблемой оказалась маска: он никак не мог придумать, как сделать её, чтобы она не мешала видеть и дышать, чтобы не запотевала и не сдавливала лицо при резких манёврах. Чертил схемы, вырезал бумажные заготовки, прикладывал к лицу и морщился от неудобства. А потом вдруг отложил карандаш и решил обойтись без маски вовсе. Пусть город видит его лицо. Пусть знают, что за каждым подвигом стоит живой человек, а не безликая тень. Если уж он собирается быть символом, то честным — от начала и до конца.

Пришла ночь — тихая, звёздная, наполненная свежестью. Саша распахнул окно, постоял на подоконнике, вдыхая холодный воздух, шагнул — и полетел. Сердце на секунду ухнуло вниз, а потом мир распахнулся: ветер запел в ушах, улицы ушли под ноги, и он поднялся так высоко, что город стал похож на карту, расчерченную огнями. Он приземлился на крышу самого высокого дома в округе — мягко, почти бесшумно — и стоял там, на самом краю, глядя на ночной Новоград. Миллионы огней, спящие кварталы, редкие машины, скользящие по проспектам в свете фонарей. С высоты город казался другим: спокойным, почти безмятежным, забывшим о своих бедах. Холодный ветер бил в лицо, трепал куртку, а под ногами жило своей жизнью целое море крыш — плоское, тёмное, бесконечное. Где-то там, внизу, спали миллионы людей, не зная, что над ними, на крыше, стоит парень по имени Саша и держит в руках целую новую судьбу.

Времени до рассвета оставалось довольно много: луна ещё не успела уйти за горизонт, хотя небо на востоке уже начинало сереть. Саша стоял, обдумывая, с чего начать свою новую жизнь, — и вдруг увидел внизу что-то неладное. По широкой улице, задевая бордюры и подпрыгивая на лежачих полицейских, мчалась чёрная машина, а за ней, заливая всё синими вспышками, летели патрульные автомобили. В машине, судя по всему, сидели преступники: они виляли, пытались вырваться, таранили ограждения, — а в салоне был ещё кто-то, кого, возможно, держат силой и кому, возможно, нужна помощь. Саша не стал думать дважды. Он собрался, выпрямился, мышцы напряглись — и он камнем полетел вниз, к стремительной чёрной точке, мчащейся между домов по тёмному асфальту.

Он приземлился прямо на крышу мчащейся машины: кузов вздрогнул, водитель дёрнул руль, но Саша удержался, вцепившись пальцами в рёбра металла, и, наклонившись, заглянул в салон. На заднем сиденье, прижавшись к двери, дрожа всем телом, сидела девушка — руки связаны, в глазах застыл ужас. Саша резко разбил стекло, осколки брызнули внутрь, и дальше всё произошло за несколько секунд: преступники один за другим вылетели из машины — живые, но обезвреженные, выброшенные на обочину точными, мгновенными движениями, где замерли оглушённые. Он освободил девушку, помог ей выбраться, поймал на руки, когда машина наконец встала, упёршись в газон. Но в тот же миг его осветили фары полицейских машин — и он понял, что всё это видели. Патрульные видели. Камеры наблюдения на столбах, повернувшиеся к месту происшествия, видели. С этого момента всё изменилось навсегда.

Наступил следующий день — и начался он совсем не так, как обычно. Интернет гудел: по всем соцсетям разлетелись десятки новых видео про супергероя, который спас девушку из рук похитителей. Люди снимали его на телефоны с балконов, постили в сеть, спорили в комментариях до хрипоты. Одни восхищались, называли чудом, другие сомневались и выискивали подвох, третьи откровенно пугались: кто дал этому человеку право вмешиваться, и кто он такой вообще. Обсуждения разрастались, как снежный ком, и наконец докатились до кабинета прокурора Новограда — Смирнова Андрея Олеговича. Седой, подтянутый, привыкший, что всё в его городе происходит по закону и по плану, он посмотрел записи дважды, потом в третий раз, помассировал переносицу и отдал приказ: найти героя. Или, как он поправил себя, глядя на погасший экран, — преступника. Так, для порядка.

Но в кабинете нашлись и те, кто возразил ему, и голоса их звучали резонно: «Разве преступник может спасать людей? Тем более тот, кто умеет летать?» Смирнов Андрей Олегович задумался. Он был человеком системы, привыкшим к порядку: жизнь казалась ему понятной, пока всё шло по инструкциям — документы, подписи, печати, параграфы. Появление неподконтрольной силы выбивало его из колеи. В его городе появился кто-то, кого он не мог объяснить, и это беспокоило его сильнее, чем он готов был признать даже самому себе. Герой или преступник — в конце концов, это решает закон, а не толпа с телефонами. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на вечерний Новоград и подумал о том, что ещё недавно знал здесь каждую улицу и каждую крышу. Законы должны соблюдаться всеми — или не соблюдаться никем. Эта железная формула висела перед ним, как вопрос без ответа.

Глава 6. Геройство

Саша стал надеждой для многих, и это слово перестало быть для него пустым. Он спасал жизни одну за другой — так, как другие дышат или моргают, не раздумывая. То вытаскивал людей из горящей машины на трассе, пока пламя лизало капот, то останавливал ограбление в ювелирном, разбрасывая нападавших по мокрому тротуару, то ловил упавшего с балкона ребёнка в последнюю секунду, то под руку провожал потерявшегося старика через шумный перекрёсток домой. Город заговорил о нём: в газетах появлялись статьи с заголовками в три этажа, в интернете выросли фан-сайты, где выкладывали его фотографии и мемы, школьники рисовали его знак на тетрадях. Но Саша, глядя на всё это из своей комнаты, понимал: рано или поздно ему придётся столкнуться с чем-то гораздо большим, чем обычная уличная преступность — с тем, что проверяет на прочность не силу, а сердце. И это «что-то» не заставило себя ждать.

Вечером, возвращаясь пешком через центр, Саша остановился у двадцатиэтажного дома и поднял голову. С верхних этажей доносились крики — резкие, испуганные, женские и детские голоса, похожие на крики чаек над штормовым морем. Бандиты взяли людей в заложники и заперлись наверху, а из распахнутых окон неслись их хриплые выкрики: если им не дадут вертолёт, они перестреляют всех заложников одного за другим. Они были уверены, что их никто не остановит, что люди в заложниках — их железная гарантия безопасности, их живой щит, за которым можно спрятаться. Саша прислушался, сжал кулаки и взлетел — бесшумно, как тень, скользнул между балконами вверх по тёмной стене, и сердце его колотилось ровно и спокойно, как метроном.

В это же время со стороны города подлетели вертолёты — полиция и телевидение. Вертолёты зависли над соседними крышами, прожекторы заметались по фасаду, а операторы нацелили камеры на окна, пытаясь поймать каждый кадр. Дикторы в прямом эфире захлёбывались от волнения, голоса их дрожали, потому что такого никто не видел вживую. Саша в этот момент оказался прямо в поле зрения камеры: он повернулся, и вся страна на мгновение увидела его лицо — обычного парня, освещённого светом прожектора. Дальше камера успела лишь зафиксировать стремительное движение: он вырубил бандитов одного за другим, освободил заложницу, бережно вынес её из окна, а потом взмыл в ночное небо и растворился в темноте прежде, чем кто-либо успел его задержать или хотя бы окликнуть.

Его начали искать по всему Новограду: на дорогах стояли посты, в небе дежурили вертолёты, а по городу ходили слухи один страшнее другого. Прокурор Смирнов Андрей Олегович до сих пор был в шоке от увиденного — он пересматривал запись раз десять, и каждый раз внутри него поднималась волна холодного беспокойства. Советники и подчинённые осторожно советовали не связываться с этим героем: мол, город его любит, а трогать народного любимца — себе дороже. Но прокурор упрямо твердил одно: закон должен соблюдаться всеми, без исключений и привилегий. Он не знал ещё, что очень скоро его мнение изменится — что этот человек в костюме окажется единственным, кто сможет спасти город, когда всё остальное рухнет.

Саша вернулся домой уже под утро, шагнул в прихожую — и замер. Мама ждала его в коридоре, стоя у вешалки, скрестив руки на груди. Она всё видела по телевизору: передачу прервали, показали трансляцию, её сына в объективе камеры на фоне неба. Глаза её были красными от бессонницы и слёз, но лицо — гордым, сжатым в тугую линию. «Ты скрывал это? Ты летал в небе?» — спросила она, и голос её сорвался. Саша спокойно ответил: «Я могу всё объяснить». Десять минут, двадцать — он рассказывал всё по порядку: и про экскурсию в институт, и про странную дверь в конце коридора, и про артефакт, и про то, как проснулся однажды утром другим человеком, чувствуя в пальцах электричество. Мама слушала, не перебивая, почти не моргая, и только в самом конце, когда он замолчал, шагнула вперёд и обняла его крепко-крепко, как в детстве, когда он возвращался с разбитой коленкой.

А тем временем к дому подъехала целая колонна: полицейские машины, военный транспорт, люди в камуфляже с бронежилетами и автоматами наперевес. Сирены ещё не затихли, а двор уже был залит синими вспышками, и соседи жались к окнам, приоткрывая шторы. Они подошли к двери и потребовали открыть. Мама открыла — что ей оставалось делать, — и они начали заходить, заполняя квартиру собой, грохотом ботинок и затхлым запахом железа, обыскивая каждую комнату, шкафы, балкон. Сашу забрали и увезли в участок — молча, без объяснений, под конвоем. В кабинете с тусклой лампой его допрашивали до поздней ночи, задавая одни и те же вопросы по кругу, пока голова не начала звенеть, а слова не превратились в кашу.

В какой-то момент один из следователей навис над столом и сказал жёстко: «Ты хоть понимаешь, что ты опасен для всех?» Саша поднял глаза, посмотрел на него устало и ответил: «Как я могу быть опасен? Я же спасаю людей. Я никому не причинил вреда». Возражение прилетело сразу, будто его только и ждали: «У тебя такие способности. Вдруг ты пришелец, который пришёл нас уничтожить?» Саша не удержался и хмыкнул: «Пришелец, который спасает людей от преступников и бандитов? Серьёзно?» Вопрос повис в воздухе — прямой, простой и почему-то не имеющий ответа. В комнате стало тихо, только лампочка жужжала над головой, как последняя назойливая муха.

Тогда ему сказали: «Объясни, как ты стал таким». И Саша начал рассказывать — спокойно и убедительно, не сбиваясь, словно репетировал этот рассказ всю жизнь. Про поездку в ИНТЕХГЕН, про экскурсию по коридорам, пахнущим озоном и пластиком, про случай на засекреченном этаже, куда его привело чужое любопытство, про вспышку, про странное тепло, разлившееся по телу. Он не выдумывал — он просто связывал разрозненные куски в единую нить, и люди, слушавшие его, постепенно начинали верить. Кто-то едва заметно кивал, кто-то хмурился, но в глубине души они понимали: этот парень не опасен. Он просто хочет помогать — и тот факт, что он говорит это своими руками, сбитыми на тренировках, а не с трибуны, делал его слова почти осязаемыми.

Они поверили. А в стороне, у самой стены, молча стоял человек — один из учёных, бывший военный, как раз из ИНТЕХГЕН. Его звали Алексей Николаевич Кузнецов. Он внимательно слушал всё, что говорил Саша, не пропуская ни слова, и в глазах его горел непонятный огонёк — тёплый, изучающий, чуть настороженный, как у человека, который внезапно нашёл то, что искал всю жизнь. Когда Саша замолчал, Алексей Николаевич отделился от стены, прошёл через комнату, сел напротив него и тихо, почти шёпотом, сказал: «Я могу помочь тебе выйти отсюда. Но при условии, что ты поможешь мне с одним проектом. Договорились?» Саша коротко кивнул и согласился. У него не было выбора — он хотел домой, хотел к маме, хотел в свою комнату, где воздух ещё пахнет деревом письменного стола.

Алексей Николаевич поднялся, подошёл к военным, что-то коротко объяснил им, показал какие-то бумаги — сухие, официальные, с печатями, — и Сашу отпустили. Уже на крыльце, посреди утреннего свежего воздуха, когда хотелось просто вдохнуть полной грудью и забыть всё, как дурной сон, Алексей Николаевич догнал его и сказал: «Это проект про революционный супер-костюм. Он будет включать несколько функций, особенно защиту. Я думаю, тебе это будет интересно. Приходи, покажу». Он назвал адрес, коротко кивнул, развернулся и ушёл, не оглядываясь, а Саша стоял и смотрел ему вслед, не понимая ещё, что только что подписал сделку на всю оставшуюся жизнь.

Саша тогда не знал, что этот человек станет и его наставником, и его самым опасным врагом — что дорога к костюму окажется дорогой к пропасти. Но в тот момент он был просто благодарен: наконец-то его отпустили, наконец-то он снова свободен, и ничто не давит на плечи. Он шёл домой по утренним улицам Новограда, вдыхал прохладный воздух с запахом асфальта и кофе из открытых кафе, провожал взглядом редкие машины, и чувствовал, как внутри растёт что-то новое — тяжёлая, тёплая уверенность, которой раньше не было. Мир впервые казался ему открытым, распахнутым настежь, и Саша понимал: впереди не просто жизнь, а настоящее приключение, ради которого стоит жить.

Настя. Обычный день

Настя проснулась от того, что за окном орали дворники — каждое утро одно и то же: грохот железных вёдер, смех, мат, и всё это ровно в семь утра. Она натянула одеяло на голову, полежала минуту, вздохнула и села. В комнате было серо: шторы пропускали совсем мало ноябрьского света, за окном моросил мелкий, противный дождь, от которого на душе делалось тоскливо. Она зевнула, почесала плечо и поплелась на кухню — варить кофе.