ВЫХОД

— Это пока не установлено.

Олег засмеялся. Потом перестал, потому что смеяться было больно. Потом всё-таки засмеялся ещё раз, почти беззвучно, и по виску у него стекла слеза — не от эмоций, от боли.

— Макс, — сказал Олег.

— Здесь.

— Ты видел? Я как грохнулся?

Максим открыл рот.

И понял, что не видел.

Он видел Сашин карабин и свои пальцы на муфте. И слышал, как сам ответил «смотрю», не поднимая головы.

— Видел, — сказал Максим. — Красиво летел.

— Я так и думал, — сказал Олег. — Грация.

И закрыл глаза.

Андрей поднял голову и посмотрел на Максима — долго, спокойно, без выражения. Потом перевёл взгляд наверх, туда, где у стены сидел Саша и светил им налобником. Потом снова на Максима.

И отвернулся к Олегу, так ничего и не сказав.

* * *

Вика попросила аварийку Андрея, все сухие вещи и аптечку. Олегу вкололи обезболивающее, наложили шину из двух алюминиевых планок от транспортника и эластичного бинта, уложили на пенку, упаковали в бивачный мешок и спасательное одеяло, которое шуршало в тишине, как фольга от шоколадки.

Он перестал кричать. Теперь он просто дышал — часто, коротко, через нос.

Потом Максим поднялся наверх и перевёл Сашу через траверс. Медленно. На каждой перестёжке сам переставлял ему усы — первый, второй — и только потом отпускал. На средней Саша остановился и посмотрел вниз, туда, где в свете фонарей лежал Олег. Максим сказал: «Не смотри. Смотри на меня». Саша посмотрел на него. Руки у Максима почти не дрожали.

Потом он спустил Сашу в трещину.

Андрей отошёл в сторону, к стене, и посмотрел на часы. Максим подошёл и посмотрел тоже.

Тринадцать пятьдесят две.

До машины, если идти пятерым здоровым людям, было пять часов. До контрольного срока — тридцать один.

Олег за их спинами зашуршал одеялом и сказал в потолок, ни к кому не обращаясь:

— Мужики. Я, кажется, перчатки так и не надел.

Впервые за день никто не нашёл, что ответить Олегу.

3. Четыре часа

Первые восемьдесят метров заняли час.

Этот час не делился на куски. Он весь был одним движением, повторённым сотни раз: подняться, взяться, потянуть, опустить, выдохнуть.

Пенку с Олегом подбили снизу двумя сидушками, чтобы не протёрлась о камни, и прихватили ремнями от транспортников, чтобы нога с шиной не болталась. Получилось что-то среднее между санями и коконом. Тянули вдвоём — Максим и Андрей, — Вика шла рядом и держала голову, Саша шёл впереди и светил.

Ровного в пещере почти не бывает. Каждый камень под пенкой отзывался в Олеге коротким сдавленным «м-м», каждый порожек — длинным, сквозь зубы. На первом серьёзном уступе — полметра вверх, ерунда, здоровый человек даже не заметит — они возились пятнадцать минут. Поднимали вчетвером, считая вслух, на «три», и на «три» Олег закричал так, что Саша выронил фонарь.

Фонарь не разбился. Саша поднял его трясущимися руками и снова начал светить.

— Извините, — сказал он.

— За что? — спросил Олег. Голос у него был сиплый. — Это я ору.

— Я фонарь уронил.

— Я вообще себя уронил. С шести метров. Не соревнуйся.

Саша попытался улыбнуться. Не получилось.

* * *

Андрей нашёл место, где ход расширялся и уходил немного вверх, в сторону от ручья. Небольшой зал, метров пять на восемь, с сухим глиняным полом и низким потолком. Вода шумела рядом, но уже не под ногами.

— Здесь, — сказал он. — Кладём.

Олега опустили на пол. Вика сразу взяла его за запястье, глядя на часы, потом приложила ладонь ко лбу.

— Холодно? — спросила она.

— Нормально.

— Олег.

— Холодно, — признался он. — Но терпимо. Как в «Пятёрочке» у холодильников.

Вика кивнула и начала доставать из аптечки и аварийки всё тёплое: второе спасательное одеяло, химические грелки, шапку. Грелки она размяла и сунула Олегу под мышки и в пах, туда, где крупные сосуды. Олег сказал, что его ещё никогда так быстро не трогали в паху на первом свидании. Вика сказала, что это не свидание, а если бы было свидание, она бы трогала медленнее. Олег засмеялся, и ему снова стало больно, и он снова засмеялся, уже тише.

Максим сел у стены и только теперь почувствовал, что руки у него дрожат — от усталости, которая пришла вся сразу. Он сжал ладони в кулаки, подержал, отпустил. Руки всё ещё дрожали.

Саша сел рядом.

— Максим, — сказал Саша очень тихо, так, чтобы Олег не услышал.

— Что?

— Это из-за меня?

У Саши было лицо человека, который весь последний час думал только об этом.

— Нет, — сказал Максим. — Он отстегнулся сам. Сразу оба уса. Так нельзя, он это знает.

Это была правда.

Просто не вся.

Саша кивнул, и плечи у него расслабились — ровно настолько, насколько может расслабиться человек, которому сняли с плеч половину груза.

Вторую половину Максим оставил себе.

* * *

Андрей не садился.

Он стоял у выхода из зала, светил в сторону хода и что-то считал, беззвучно шевеля губами. Потом повернулся к ним.

— Слушайте все.

Вика подняла голову. Саша выпрямился. Олег открыл глаза.

— Мы прошли восемьдесят метров за час, — сказал Андрей. — До входа — полтора километра хода и три колодца. Колодцы вверх. С ним на руках. Через траверс его не пронести, значит, только нижним ходом, против ручья. Он выводит под второй колодец, под водопад. Мокрый, узкий, длинный.

Он не показал на Олега. Просто сказал «с ним».

— Даже если всё пойдёт хорошо, это двое суток. Может, трое. У нас нет столько верёвки, чтобы строить полиспасты на каждом колодце. У нас нет столько еды. И у нас нет столько тепла.

— Андрей, — сказала Вика.

— Дай договорить.

Она замолчала.

— Правильно так, — сказал Андрей. — Олег остаётся здесь. Здесь сухо, здесь выше воды. С ним остаются двое — греть и смотреть. Я иду наверх. Один. Налегке. Без транспортника, только железо и вода. Если выйду сейчас — к ночи буду у входа. Там есть сеть. Утром здесь будут спасатели. Нормальные, с носилками, с врачом, с людьми, которые делают это каждый месяц.

Он говорил спокойно, как утром про дождь. Он уже всё посчитал.

— Если никто не пойдёт, — закончил Андрей, — помощь даже не узнает, что она нужна. До контрольного срока ещё тридцать часов. Потом — пока соберутся, пока доедут, пока найдут. Это сорок. Может, больше.

Он посмотрел на Олега.

— Сорок часов здесь — это много.

Олег ничего не сказал. Но Максим видел, как у него дёрнулся кадык.

* * *

— Нет, — сказал Максим.

Все посмотрели на него.

Слово вырвалось раньше мыслей. Но мысли догнали — и оказались на его стороне.

— Не разделяемся.

— Макс…

— Андрей, послушай. Ты хочешь один идти вверх по трём колодцам. После семи часов под землёй, мокрый, уставший, без страховки. Ты сорвёшься на любом из них — и никто не узнает. Ни мы, ни наверху. Мы будем сидеть здесь и ждать тебя, пока не наступит контрольный срок. А ты будешь лежать на дне второго колодца, под водой.

— Я не сорвусь.

— Олег тоже не собирался.

Это было жестоко: Олег лежал в метре от них. Но Олег сам сказал:

— Он прав, кстати. Я вообще не собирался. У меня были планы на вечер.

Андрей не улыбнулся.

— И второе, — сказал Максим. — Ты единственный, кто знает маршрут. Схема у тебя. Ты её никому не даёшь. Если ты уйдёшь — мы здесь слепые. Если с тобой что-то случится — мы и без тебя, и без помощи. Это не один риск, Андрей. Это два сразу.

Андрей молчал.

— Вместе, — сказал Максим. — Медленно. Двое суток — значит, двое суток. Но все вместе. Никого не оставляем, никто не идёт один.

— Это неправильно, — сказала Вика.

Вика сидела рядом с Олегом, держа руку у него на груди, поверх мешка. Голос у неё был ровный, врачебный.

— С переломом бедра человека нельзя таскать по камням двое суток, — сказала она. — Каждое движение — это кровь в мышцы. Каждый рывок — это боль, а боль — это шок. Его надо греть и не трогать. Андрей прав. Кто-то должен идти за помощью.

— Тогда я пойду, — сказал Максим.

— Ты не знаешь маршрута.

— Андрей даст схему.

— Ты не пройдёшь его быстрее Андрея, — сказала Вика. — Даже со схемой. Ты это знаешь.

Он знал.

— Тогда никто, — сказал Максим. — Тогда все вместе.

Андрей не ответил. Он смотрел на Максима, и в свете налобника было видно, как у него ходят желваки.

— Ты сейчас не группу спасаешь, Макс, — сказал он наконец. Негромко, почти ровно. — Ты себя успокаиваешь.

Андрей не объяснил, что имеет в виду. Ему и не нужно было. Траверс. Средняя перестёжка.

Максим не ответил. Только стоял и чувствовал, как горят уши под каской, будто ему двенадцать лет и его поймали на вранье при всём классе.

Стало тихо. Только вода шумела где-то справа, за стеной.

Саша смотрел то на Андрея, то на Максима. Он не знал, кто прав, и, кажется, надеялся, что кто-нибудь просто скажет — и все согласятся.

Андрей ещё какое-то время смотрел на Максима — без злости, без обиды, так же, как у трещины два часа назад. Он мог сейчас сказать всё. При всех. Одной фразой.

И не сказал.

— Ладно, — сказал Андрей.

— Андрей, — сказала Вика.

— Он прав, Вик. — Андрей наконец сел, впервые за всё время, тяжело, как садятся очень уставшие люди. — Не во всём. Но в том, что я могу сорваться, — прав. И в том, что без меня вы отсюда не выйдете, — тоже прав. Два риска. — Он помолчал. — Я не хочу выбирать между двумя рисками. Он выбрал. Пусть будет его.

Он сказал это без упрёка.

— Отдыхаем полчаса, — сказал Андрей. — Потом тянем дальше. Нижним ходом. До второго колодца — метров шестьсот. Как поднимать его на колодцах — будем думать там.

Вика встала.

Она была на полголовы ниже Максима, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Голос у неё стал тише.

— Хорошо, — сказала она. — Тащим. Но одно условие.

— Какое?

— Я считаю ему пульс каждые двадцать минут. Если он перестанет дрожать, или пульс уйдёт за сто двадцать, или он начнёт путаться в словах — мы останавливаемся. И с этой минуты решаешь не ты. Решаю я.