Мобилизованный: задача выжить

И мы учились. Быстро учились.

Часть четвёртая

Следующее повторение

Резкий, пронзительный звук сирены ворвался в предрассветный мрак, разрывая сон, как нож – тонко и безжалостно.

Пять утра. В павильоне «Патриота» мгновенно воцарилась напряженная суета, лишённая суматохи. Никто не ругался, не стонал. Было лишь тяжёлое, сосредоточенное молчание, прерываемое скрипом коек, шелестом камуфляжа и приглушёнными командами. Воздух был холодным и густым, пахшим сном, потом и сталью.

– Подъём! По машинам! Получаем оружие!

Эти слова действовали на нас лучше любого кофе. Оружие. Не абстрактное понятие из рассказов, а реальный железный предмет, который скоро станет продолжением наших рук. Нашей защитой и нашей угрозой.

Его хранили в синих морских контейнерах, выстроенных в ряд неподалёку от павильонов, словно гигантские склепы, набитые смертоносным железом. Они охранялись дежурной сменой – такими же «мобиками», как мы, но их позы и взгляды были уже другими – отточенными, серьёзными. Они уже держали в руках не груз, а ответственность.

Подходя к контейнеру, я чувствовал странное волнение, смешанное с благоговейным трепетом. Дверь со скрежетом отъехала, и внутрь хлынул утренний свет, выхватывая из темноты ряды аккуратно стоящих ящиков с «калашниковыми». Каждый был закреплён за конкретным бойцом. Мой тоже лежал в одном из этих ящиков. Я взял его в руки. Холодный, тяжёлый, облезлый чёрный лак, специфический запах оружейной смазки. Он был бездушным куском металла, но в тот момент я почувствовал, как между нами протянулась незримая нить. Это больше, чем табельность. Это твой голос на войне. Твой аргумент.

Погрузка в автобусы прошла в молчании. Большинство смотрели в окно, не видя мелькающих пейзажей, мысленно оставаясь с тем оружием, что теперь лежало у них между колен. Мы ехали на полигон, и с каждым километром гражданская жизнь отдалялась, становясь призрачной и нереальной.

Полигон встретил нас простором, пронизанным ветром и запахом полыни. И двумя знакомыми фигурами – Евгением и Сергеем. Сергей тоже являлся офицером ССО, впоследствии оказалось, что он был даже более опытным, чем Евгений. Они стояли, непринуждённо беседуя, но их позы излучали такую концентрацию, что казалось, будто вокруг них пустота.

– Построились! – скомандовал Евгений. Его голос, резкий и чёткий, врезался в утреннюю тишину.

Когда мы выстроились в ровные шеренги, Сергей сделал шаг вперёд. Его взгляд, всегда спокойный и аналитический, на этот раз был жёстким.

– С этого момента, – произнёс он, и его слова упали, как молоток, – ваши гражданские имена остались там, в автобусах. Здесь их нет. Здесь есть только вы, ваш позывной и ваше оружие. Позывной – ваша вторая кожа, ваша легенда. Выбирайте. И пусть он отражает вашу суть.

В строю прошёл тихий ропот. Это был странный, почти мистический ритуал. Отречение от себя прошлого.

Сашка, не раздумывая, выкрикнул:

– Леший! Буду пугать в лесу, как тот дух.

Ростислав, наш хитрый молодой папа, тут же отозвался:

– Лис! Значит, буду хитрить и выкручиваться.

Сергей, немного подумал и сказал с лёгкой ухмылкой:

– Косой. В честь одного исторического персонажа. И потому что прицел нужно всегда выверять.

Все взгляды обратились ко мне. Я всегда ценил тишину. На «срочке» меня ценили за умение бесшумно перемещаться и действовать. Это было моей суперсилой.

– Тихий, – произнёс я, и это слово легло на меня как камуфляж.

Ритуал продолжался пока все остальные, стоявшие в строю, также выбрали свои позывные.

– Хорошо, – кивнул Сергей. Запомнили? Теперь забудьте, как вас звали раньше!

Затем началось самое важное. Сергей взял свой автомат, и его движения были до того отточенными, плавными и экономичными, что казалось, будто оружие – это часть его тела.

– Первое и последнее, что вы должны знать, – его голос был негромким, но каждое слово доходило до самого заднего ряда, – это безопасность. Больше половины потерь на любой войне – от «дружеского огня», от глупости, от пофигизма. Запомните эти правила как «Отче наш». Они важнее, чем умение стрелять.

Он медленно прошёлся перед строем, глядя нам в глаза.

– Первое. Всегда, всегда, ВСЕГДА относись к любому оружию как к заряженному. Даже если ты только что его разрядил. Даже если его дал тебе в руки ангел. Винтовка заряжена. Всегда.

– Второе. Никогда не направляй оружие туда, куда не хочешь, чтобы оно выстрелило. Пушка смотрит только в сторону врага. Ни на секунду на товарища. Ни шутки ради. Ни случайно.

– Третье. Палец на спусковой курок ложится только тогда, когда ты уже видишь цель и готов её уничтожить. Ни в коем случае раньше. Это не кино.

– Четвёртое. Прежде чем нажать на спуск, ты должен знать, что перед твоей целью и что за ней. Пуля, пробившая врага, может убить мирного или своего, стоящего за спиной у врага.

– Пятое. Не вижу – не стреляю. Ни по шорохам. Ни по вспышкам. Увидел опознавательный знак, форму, силуэт – тогда стреляй.

– И правило трёх «НЕ». Повторяйте за мной! – он повысил голос, и мы хором, как школьники, заучивали эту аксиому выживания:

– Не направляй на сослуживца! Не досылай патрон в патронник раньше времени! Не оставляй патрон в патроннике после стрельб!

Он заставил нас повторить это несколько раз, пока слова не впечатались в подкорку. Это не были просто правила. Это была мантра, которая должна была стать частью нашего естества.

Затем начались стрельбы. По сто двадцать патронов на каждого. Одиночными. По мишеням на сотне метров. Это был не экзамен на меткость, а проверка культуры. Я видел, как у Лиса дрожали руки, когда он вставлял магазин. Как Косой перед каждым выстрелом делал глубокий вдох, сливаясь с прикладом. Леший стрелял уверенно, но без спешки, чётко соблюдая все правила.

Когда подошла моя очередь, мир сузился до мушки, целика и тёмного круга мишени. Я вдохнул, наполовину выдохнул, замер и плавно, без рывка нажал на спуск. Отдача ударила в плечо – знакомое, почти родное чувство. Грохот. Запах пороха. Тишина внутри, несмотря на гам вокруг.

Стрельбы шли до обеда, и к концу у многих в глазах стояла не усталость, а сосредоточенная ясность.

Обед явился нам священнодействием. Полевая кухня, дымящие котлы, уставшие, но доброжелательные повара. Одноразовые тарелки, наполненные дымящимся супом и гречкой с тушёнкой. Компот, настолько сладкий, что аж першило в горле. Это была не просто еда. Это был акт милосердия в этом суровом мире.

Мы сидели на земле, под ярким осенним солнцем, и ели молча, с жадностью возвращающих утраченные силы. А после все шестьсот человек, как по команде, разом прилегли на траву, подставив лица тёплым лучам. В эти минуты не было ни «мобиков», ни контрактников, ни офицеров. Были просто уставшие люди, греющиеся под одним солнцем. Это была последняя, пронзительная капля мирной жизни.

После обеда началось разделение. Пехота – к своим инструкторам, мы, разведка, – к своим. Евгений и Сергей разбили нашу роту на две группы. Наша осталась с Сергеем.

Сергей повёл нас к опушке леса, что примыкал к полигону, и начал не с тактики, а с философии.

– Разведка, – сказал он, – бывает разная. – И он начал раскладывать перед нами, как карты, целый мир шпионажа и диверсий.

– Агентурная – это когда два дядьки под зонтами, в потёртых пальто, меняются портфелями в ночном парке. Романтика, господа. Грязь, дождь и государственные тайны в кейсе.

– Техническая – это когда такой же умный дядька в очках и с кружкой кофе хакерствует за компом, выуживая секреты из всемирной паутины. Война без выстрелов.

– Радиоэлектронная – это когда спецы в специальных машинах, обитых свинцом, – он усмехнулся, – да-да, в тех самых «трусах», чтобы детородную функцию сохранить, – ловят вражеские сигналы в эфире.

– Глубинная – это когда сверхлюди, прошедшие адский отбор, ползут в глубокий тыл врага, чтобы узнать то, что нельзя узнать иначе.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать масштаб.

– А у вас, – его голос стал жёстким и приземлённым, – разведка войсковая. Самая грязная, самая опасная и самая честная. Ваша задача – не шпионить за президентами, а не дать врагу застать наших солдат врасплох. И самим нанести внезапный удар. Ваши инструменты – наблюдательный пост, чтобы подглядывать и подслушивать. Засада, чтобы внезапно напасть. Поиск, чтобы взять «языка». И дозор, чтобы быть глазами и ушами батальона.

Затем пошла классика, которую я помнил еще со «срочки». Он нарисовал на земле схему палочкой.

– Любая разведгруппа – это организм. Головной дозор – его щупальца, самые зоркие и чуткие. Ядро – мозг и кулак. Тыловой дозор – его тыл, его страховка.

Потом мы разбились на группы и ушли в лес. Началось боевое слаживание. Мы учились двигаться цепью, бесшумно, соблюдая дистанцию. Отрабатывали сигналы руками. Учились «читать» лес: где можно спрятаться, откуда ждать опасность, как использовать складки местности. Мы ползали, бегали, залегали. Лес, ещё утром казавшийся мирным и дружелюбным, теперь стал полем боя, полным невидимых угроз.

К вечеру мы валились с ног. Возвращаясь в автобусы, мы были мокрые, грязные, пропахшие лесом и порохом. В павильоне «Патриота» никто не разговаривал. Мы падали на койки и проваливались в сон, как в чёрную бездну, даже не снимая ботинки.

На следующий день нас ждала сапёрно-инженерная подготовка. Евгений и Сергей стояли перед нами с суровыми лицами. Рядом на столе лежали муляжи мин – страшные, уродливые железки.

– Война, – начал Евгений без предисловий, – это не только пули. Это земля, нашпигованная железом, которое ждёт своего часа. Запомните раз и навсегда. – И он зачитал нам новую заповедь, свод правил, от которых зависели наши ноги, руки и жизнь.

– Первое. Мины, растяжки и прочие «сюрпризы» на войне есть ВСЕГДА и ВЕЗДЕ. Забудьте слово «безопасный маршрут». Его нет.

– Второе. Все эти устройства делают не дураки, а умные, хитрые и очень профессиональные подонки. Они знают, как вас обмануть.

– Третье. Из второго пункта следует: у КАЖДОЙ мины, у КАЖДОЙ растяжки есть ловушка. Вскрыл не так – получил в лицо.

– Четвёртое. Отсюда главный вывод: не ты ставил – не тебе и снимать! Вы не сапёры. Ваша задача – обнаружить, обозначить и обойти.

– Пятое. Даже если ставил ты, но отошёл от неё на пять шагов, она перестала быть твоей. Снова смотрим пункт четвёртый.

– И шестое. Безопасного на войне нет НИЧЕГО. Каждое ваше действие должно быть осознанным и предупредительным. Каждый шаг – выверенным.

Затем мы часами изучали устройства мин, их механику, маскировку. Это было похоже на изучение анатомии смерти. А после нас повели на полигон, и мы с безопасного расстояния наблюдали, как тротиловая шашка, а потом и настоящий фугас поднимают в воздух фонтан грязи и огня. Грохот бил по ушам и по груди, заставляя содрогаться внутренности. Это был не эффектный голливудский взрыв. Это была демонстрация грубой, бездушной силы, которая не разбирает, кто прав, а кто виноват.

После обеда, когда мы ещё не отошли от контузирующей силы взрывов, к нашим инструкторам присоединился третий – Иван. Коренастый, с коротко стрижеными волосами и спокойными, уверенными руками медика, он начал обучать нас тактической медицине.

– Теория кончилась, – сказал он без предисловий. – Теперь учимся сохранять то, что ещё можно сохранить. Самый главный алгоритм на войне – ЖОПА: Жгут. Обезбол. Перевязка. Автомобиль. Запомнили? То есть эвакуация.

И началось. Мы учились накладывать жгут на одну руку, на две, на бедро, на шею (это было самое страшное). Учились делать перевязки при пулевых и осколочных ранениях. Иван был безжалостен.

– Жгут – это ваша молитва, – говорил он, заставляя нас с завязанными глазами нащупывать артерии и затягивать турникет. – Проснулись – потренировались наложить жгут. Пошли на завтрак – наложили жгут. Перед сном – жгут. Должно дойти до автоматизма. Ваш товарищ истекает кровью, а вы не можете вспомнить, как затянуть эту чёртову застёжку? Это преступление!

Следующие несколько дней слились в один непрерывный, изматывающий марафон. Подъём в пять, отбой в десять. Бесконечные занятия: метание гранат, где каждый из нас должен был, преодолевая животный страх, пролежать в узкой, вонючей яме, пока над нами с грохотом проезжал танк, и имитировать бросок. Занятия по топографии, где мы вместо навигаторов учились пользоваться специальными приложениями на смартфонах, превращая их в инструмент войны.

К концу второй недели запал, с которым мы начинали, начал иссякать. В глазах у многих появилась апатия, усталость, граничащая с отупением. Мы были перегружены, как процессоры, пытающиеся обработать слишком много данных. Физическая усталость была ничто по сравнению с моральной.

Инструктора заметили это. И вместо того, чтобы давить, они сменили тактику. Однажды утром нас повели в лес и объявили: «Сегодня конкурс на лучший наблюдательный пост. Ройте, маскируйтесь. Победит тот, кого мы найдём последним».

И это сработало! Взрослые, серьёзные мужики превратились в азартных школьников. Мы рыли, как кроты, маскировали свои укрытия ветками, мхом, травой. Соревновательный дух встряхнул нас, заставил забыть об усталости. Мы смеялись, подшучивали друг над другом, давали советы. В тот день мы не просто учились рыть окопы. Мы учились выжимать из себя силы, когда, казалось, уже ничего не осталось.

Апофеозом нашего КМБ стали итоговые учения. Нас разделили на две группы: «наших» и «условных противников». Выдали специальные датчики, которые крепились на шлем, разгрузку и оружие. Это была система, похожая на лазертаг, но несравнимо более продвинутая и реалистичная. Меня назначили старшим группы «наступающих».

И пошло. Лес снова стал полем боя, но на этот раз с настоящим, хоть и условным противником.

Я руководил своей группой, посылая Лиса в головной дозор, Лешего с ядром в обход, а Косого прикрывать тыл. Мы двигались бесшумно, используя складки местности, общались только жестами.

Мне удалось вывести группу во фланг «противнику» и, устроив засаду, «уничтожить» их, не понеся потерь. Это была не слепая удача. Это была работа – та самая, которой нас две недели так жёстко учили.

Вечером, после учений, инструктора построили всю роту. Евгений, Сергей и Иван стояли перед нами. Усталые, но довольные.

– Группа Тихого! – крикнул Евгений.

Мы сделали шаг вперёд.

– Задача выполнена. Потерь нет, – отбарабанил я.

Евгений обвёл взглядом моих ребят – грязных, пропотевших, но с горящими глазами.

– Командир, – обратился он ко мне, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение, – это очень здорово – выполнить задачу и не потерять свой личный состав. Запомните этот момент.

И тогда слово взял Сергей. Он вышел вперёд, и его напутственная речь в тот вечер врезалась в память навсегда, став нашим кредо, нашей библией выживания.

– Вот и закончились занятия, – начал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Запомните: главная ваша задача – не победить, не стать героем. Главная задача – ВЫЖИТЬ. А взаимовыручка – это не красивые слова. Это единственная настоящая поддержка, которая у вас есть. Цепляться за жизнь – значит точить своё мастерство до бритвенной остроты. Умение на ощупь, в темноте собрать автомат. «Поймать ветер» и услышать противный шелест дрона раньше, чем он увидит тебя. Закопаться в землю так, чтобы уцелеть под шквалом разрывов. Каждое такое отточенное движение – это кирпичик в стене между тобой и небытием. Твой личный щит.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать.

– Один умный и сильный человек, Арнольд Шварценеггер, когда-то сказал… Ему задали вопрос: «Как простой парень из австрийской деревни стал кинозвездой и губернатором Калифорнии?» И он ответил: «Я никогда не думал о том, чтобы стать губернатором. Я думал о том, как правильно сделать следующее повторение в жиме лёжа. Как поднять вес на пять фунтов больше. Я концентрировался на следующем подходе, а не на эфемерной цели».

Сергей обвёл нас взглядом, в его глазах горел огонь.

– Наша война, наша эфемерная, пугающая цель – «победить», «вернуться героем», «остаться в живых». Она слишком велика. Она парализует. Наша реальная, единственно верная задача – это «следующее повторение». Понимаете?

Он подошёл ближе. Его слова били прямо в сердце.

– Это бесшумно сделать следующие десять шагов и услышать щелчок ветки раньше противника. Это сменить позицию после очереди, чтобы не накрыли ответным огнём. Это понять, откуда ветер дует, чтобы уловить шелест пропеллера дрона. Это зарядить следующий аккумулятор, проверить антенну и поднять свой дрон в небо на следующие пятнадцать минут патруля. Эти пятнадцать минут и есть твой «следующий подход». От него зависит, увидит ли вражеская «бабочка» нашу позицию, или ты найдёшь и накроешь её. Это не откладывать выстрел на потом, когда над тобой уже завис FPV. Следующие пять секунд твоего рывка по-пластунски – это и есть ВСЯ твоя война. Вся!

Его голос крепчал, наполняясь железной силой.

– Не надо думать о всей войне! Забудьте о ней! Думайте только о следующем подходе! О следующем шаге! О следующем выдохе после рывка! О следующем аккумуляторе для дрона! О следующей смене позиции! О следующем заряженном магазине! О следующем вдохе!

Он почти кричал теперь, и в его крике была не злоба, а страстная, отчаянная вера.

– Там, по ту сторону фронта, воют те самые, кто хвастается в интернете количеством убитых русских. Для них это цифра в телефоне. Для тебя это память твоих предков, которые уже не раз били таких же выродков! Им нельзя дать ни единого шанса! Ни одного!

Сергей выдохнул и закончил уже почти шёпотом, но этот шёпот был слышнее любого крика:

– Розовые очки разбейте! Осталась только правда. Правда окопа, братского плеча и твоего личного умения цепляться за жизнь. Жизнь даёт шанс. Но только тому, кто из последних сил впивается в неё зубами и ногтями. Держитесь за своих. Точите своё мастерство. Концентрируйтесь на следующем шаге. Делайте его ради того, чтобы следующий шаг был уже по дороге домой. Чтобы однажды, вернувшись, вы могли решать свои старые, мирные задачи. Уже живыми людьми. Прошедшими ад, но оставшимися собой.

Он отступил на шаг. Воцарилась полная, оглушительная тишина. Никто не шевелился. Эти слова стали тем стержнем, которого нам не хватало. Они не вселяли слепой оптимизм. Они давали стратегию. Тактику выживания. Отныне мы знали, как не сойти с ума. Мы не думали о всей войне. Мы думали о следующем повторении.

А назавтра нас ждала погрузка в эшелоны и дорога на СВО.

Часть пятая

Народная круговерть

Последний вечер в «Патриоте» оказался не просто прощанием, а грандиозным, стихийным актом народной воли.

Осознав, что официального снабжения самым необходимым может и не хватить, страна решила взять дело в свои руки. Ещё с утра к воротам парка начали подъезжать машины. Не казённые «Уралы», а личные иномарки, потрёпанные жигули, микроавтобусы волонтёров. Они везли не только слёзы и объятия, но и реальную, осязаемую помощь. Словно по какому-то незримому сигналу родственники, друзья, коллеги по работе и просто незнакомые люди, услышавшие зов сердца, привезли всё то, что мы с таким тщанием вписывали в свои тетрадки на занятиях с офицерами ССО. И многое сверх того. Площадь перед павильонами превратилась в гигантскую стихийную ярмарку жизни, где вместо товаров раздавали шансы на выживание.

Я видел, как седой мужчина в деловом костюме выгружал из багажника дорогущую бензопилу и ящик запасных цепей.

– Сыну, – коротко бросил он, вручая это молодому сержанту. – Чтобы деревья на позициях пилил, а не ручными пилами мучился.

Рядом волонтёры раздавали новые, ещё пахнущие заводской смазкой генераторы, мощные аккумуляторы, тёплую экипировку. Стеллажи ломились от коробок с ботинками легендарных брендов: Lowa, Hanwag, Salomon, Prabos. Это была не просто обувь. Это были километры пройденных дорог, часы, проведённые в окопах без промокших ног.

Мои родные приехали целым десантом. Жена Катя, её сестра с мужем, племянник. Их машина была забита под завязку.

– Вот, – родственник Александр с серьёзным лицом вручил мне тяжёлый кейс. – Коллиматор. Чтобы зря патроны не транжирить. И прибор бесшумной стрельбы, оставишь себе, когда вернёшься.

Племянник Кирилл сунул мне в руки «магнифер» – мощную тактическую лупу. «Для прицельной стрельбы, для всякой мелочёвки… Пригодится».

Катя, плача и смеясь одновременно, загружала в мой уже распухший рюкзак горы носков, термобелья, индивидуальные аптечки, собранные по советам бывалых.

И таких сцен были сотни. Молодая жена, разгружающая детское питание для мужа: «Он у меня сладкоежка!»

Друзья-однополчане, вручающие нашему взводу комплект тактических наколенников и налокотников. Даже местные бабушки, прошедшие через все войны XX века, принесли свои самые ценные дары – связанные своими руками из грубой шерсти носки, варежки, свитера.

– Вы наши внучки, наши соколы, – причитала одна из них, суя в руки пару невероятно колючих, но наверняка тёплых носков. – Грейте ножки, родненькие, не студите.

В тот момент, глядя на это море людей, на эту невероятную, кипящую энергией круговерть добра и заботы, меня одолело чувство гордости за наш народ. То самое, великое и необоримое, чувство, которое когда-то поднимало страну на смертный бой. Это был не приказ сверху. Это был зов крови, зов земли. Это вставала не армия – вставал народ. Народ, который решил, что его сыновья не должны нуждаться ни в чём. Мы были не просто мобилизованными. Мы были плотью от плоти этого народа, его защитой и его надеждой. И эта мысль наполняла не гордостью, а колоссальной, почти неподъёмной ответственностью. Подвести их, этих людей, мы не имели права.