Мобилизованный: задача выжить

Артемий Тихий

Мобилизованный: задача выжить

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Артемий Тихий, текст, 2026

* * *

Рецензия

Мобилизованные на войну, пришедшие в военкомат по повестке, взвалившие на себя бремя непосильной ноши «от забора и до… победы»… Эти люди, на мой взгляд, самые честные и самые что ни на есть патриоты в полном смысле этого слова.

Оставив всё, но не ради благ и выплат, а по зову Родины, они впрягались, как бурлаки, и потянули лямку войны, зачастую надрываясь и жертвуя собой ради… ради России. Вот так просто. Без плакатов и лозунгов.

Они тащили и на ходу учились, как превратить убийственный процесс в высокоэффективную работу с нормальным КПД.

Мобилизованные были на всех самых тяжёлых и гибельных участках, где они исправляли и выправляли, делали и… погибали.

Те, кто остался, не боятся ничего и могут всё. Поэтому они неудобные. И сейчас очень важно помнить о них и помнить их суровую и часто жестокую правду. Правду мобилизованных мужиков, которые в трудный период удержали на своих хребтах весь груз войны.

Эта книга написана именно таким воином. Написана спокойно и ровно, буднично даже, но эти будни ярче и мощнее любого блокбастера, потому что они – до буквы – правда войны.

Автор – тот человек, чьи жизненные ценности близки и понятны любому из нас. Он не травмирует, не рвёт голос, не пинает ногами двери с заявлениями. Какой он герой? Он по-мужицки делает победу ближе. И пишет об этом так же спокойно, как и воюет, на тонкой грани между жизнью и смертью, оставаясь тем самым краеугольным камнем, на котором и создаётся цитадель нашей мощи.

Эта книга читается, как пьётся вода, залпом, и на выдохе ты вдруг прояснённым взором понимаешь, что в пафосном героизме геройского мало, а повседневность пахарей войны сама по себе уже подвиг.

Среди наносного и придуманного эта книга является примером настоящего и правдивого. Редкого в наше болтливое время.

Сергей ЕфимовВетеран боевых действий, член Союза писателей России, поэт.

Пролог

Прогремели те слова, которые знала теперь вся страна, – слова Верховного Главнокомандующего о частичной мобилизации.

Они повисли в воздухе как набат, отозвавшись в сердце каждого гражданина. Это был не просто указ. Это был призыв истории, эхо которого докатилось до нас из далёкого сорок первого.

Наша страна, как и тогда, вставала во весь свой исполинский рост, чтобы снова сломать хребет нацизму, возродившемуся на украинской земле.

Повестка пришла быстро, как и ожидалось. Чувство было странное – будто невидимая рука великого часового механизма коснулась именно тебя, приводя в движение одну из миллионов шестерёнок. Родина-мать, как и много раз прежде, призывала своих сыновей, отправляя на защиту своих рубежей тех из них, кому была дорога её честь и судьба. Мы шли по стопам наших дедов и прадедов, тех, кто громил фашистов под Москвой и брал Берлин. Теперь эта очередь дошла и до нас.

Я ехал на машине в военкомат, и знакомые улицы казались мне теперь частью огромного тыла. Включил радио. И тут же сквозь треск помех до меня донеслись жалкие и постыдные голоса:

– Я налогоплательщик, моё дело платить, а воевать – нет… – уверял голос из Тбилиси.

– Есть медицинские справки, нельзя… – лился другой голос из Еревана, явно придумывавший на ходу.

Кто-то с придыханием рассказывал, как срочно улетел в Таллин; кто-то с хитрой ухмылкой в голосе делился «лайфхаками» по отмазке; кто-то приглушённо из какой-то европейской столицы вещал о «нежелании умирать».

Эти «интервью», эти отговорки – всё это был шум. Шум разложения, трусости и предательства. Новости о мужчинах, покидающих страну, звучали по всем каналам. Я выключил эту какофонию с чувством глубокой брезгливости. Как пел когда-то Высоцкий: «Вверх таких не берут и тут про таких не поют». Мобилизация разделила страну на два разных мира, два разных типа людей: одни спешно бежали, другие вставали в строй. Наш осознанный выбор – встать на защиту своей страны.

Часть первая

Пока не победим

У военкомата царило оживление. Тут стоял гул голосов, смешавшийся с плачем детей и твёрдыми напутствиями жён.

Я обнял свою любимую – крепко, по-мужски, стараясь запомнить тепло её рук.

– Возвращайся, – прошептала она, нежно и цепко обнимая мою шею.

– Я всегда возвращаюсь, солнышко, – пообещал я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Дочку оставил дома, чтобы не расстраивать, поцеловав перед уходом.

Здесь же я встретил своих будущих братьев.

Высокий Сашка, уже отпустивший семью, смотрел на них издалека.

– Тяжело? – спросил я, подходя.

– Не сахар, – коротко кивнул он, сжимая в кармане кулаки. – Но если не мы, то кто? Детей им оставлять?

Он мотнул головой в сторону, где на лавочке сидел тот самый «мне стыднист», скулящий о «найденных дураках» вроде нас.

Рядом коренастый Сергей что-то тихо объяснял сыну-подростку.

– Запомни, сын, – говорил он. – Честь не в том, чтобы всегда быть правым, а в том, чтобы быть готовым ответить за свою правоту.

Наши взгляды встретились. Мы молча кивнули друг другу. Слова были не нужны. Мы уже понимали, что будем держаться вместе.

Нас построили и провели в просторный кабинет, где уже собрались десятки таких же, как я.

Воздух здесь был густым и напряжённым. К нам вышла женщина – сотрудница районной администрации. Строгая, с сединой в волосах, с уставшим, но уверенным выражением лица. В её глазах читалась вся тяжесть искренней ответственности за собранных здесь мужчин.

– Ну что, мужчины, все в сборе? – голос у неё был хрипловатый от волнения, но звонкий. – Знаю, многих дома ждут жёны, дети, матери. И они дождутся! Потому что вы не те, кто бежит. Вы те, кто встаёт. Вас ждёт нелёгкая дорога. Но я в вас не сомневаюсь. Ни на секунду. Вопросы есть?

В толпе поднялась рука.

– Мария Ивановна, а на сколько нас призывают-то? До дембеля хоть примерный срок?

Мария Ивановна посмотрела прямо на спросившего, и в наступившей тишине её слова прозвучали чётко и ясно, как приговор:

– Пока не победим.

Этой фразы было достаточно. Без лишних слов всё встало на свои места: «Пока не победим!»

Значит, домой только с победой. Другого варианта нет.

– С Богом, сынки! – крикнула она нам вдогонку, и стальные нотки в её голосе впервые дрогнули.

Раздалась команда: «На выход! По машинам!», мы развернулись и строем пошли к ждущим автобусам.

– Народ, держимся друг за друга! – негромко, но властно бросил Сашка, уже беря на себя негласное командование. – Мы теперь одна семья. В обиду никого не дадим.

– Семья, говоришь? – усмехнулся щуплый паренёк по имени Ростислав. – Ладно, куда едем-то?

– На запад, – мрачно пошутил Сергей. – Экскурсия по историческим местам, с огоньком.

Двери «Газели» с шипением закрылись, отсекая нас от прошлой жизни. Мотор заурчал, и автобус тронулся. В салоне повисло молчание, каждый прощался с городом в своём сердце.

И вот с переднего сиденья молодой парень с небритой щетиной, встав в проход, сжал кулак и крикнул во всю глотку:

– СЛЫШУ ЗОВ?!

И автобус взорвался единым, накрывшим всё мощным отзывом:

– МОЧИТЬ «АЗОВ»!

Этот клич стал нашей первой боевой клятвой.

– Громко вы, – ухмыльнулся водитель, старый солдат с нашивками. – Там, на месте, погромче придётся добавить.

– Добавим, – твёрдо сказал я, глядя ему в глаза через зеркало заднего вида. – Ещё как добавим.

– Ну, поехали, – сказал Сашка, глядя в окно на ускользающий из вида город.

– Поехали, – согласился Сергей. – Прямо по курсу – история. На сей раз нам выпало не изучать её, а творить.

– А я вот думаю, – вступил в разговор Ростислав, – форму-то нам какую выдадут? Новейшую, как по телеку показывают?

– Выдадут ту, что убивает врага, – оборвал его Сашка. – А чем убивать – не так важно.

Нас везли за город на тренировочный полигон. Дорога заняла несколько часов. За это время мы успели познакомиться поближе, поделиться сухими пайками и даже немного поспать. За окном мелькали леса и поля – бескрайние просторы нашей России.

Я думал о том, что нас ждёт. О полигоне, где мы получим форму, оружие и начнём боевое слаживание. О том, как из группы отдельных людей нам предстоит превратиться в единый организм, в мобильное грозное подразделение. В кулак, который обрушится на голову врага.

Я закрыл глаза. Позади нас оставались семьи, город, мирная жизнь.

Впереди был учебный полигон, а за ним – фронт. Задача была проста и безжалостна: выжить и победить.

Мы ступили на путь, по которому шли наши деды. И мы были готовы пройти его до конца. Пока наш долг не будет исполнен.

Пока не победим.

Часть вторая

«Патриот»: прощание и надежда

Ночь пролетела как одно тревожное мгновение. Нас привезли к каким-то полутёмным складам на окраине города, где под мерцающими люминесцентными лампами мы переодевались в новую, пахнущую сырой камуфляжной тканью форму. Воздух был густым от запаха краски, пыли и мужского пота. Вокруг стоял гул приглушённых голосов, лязг пряжек, шелест упаковок. Каждый из нас понимал – за этими стенами остаётся прежняя жизнь. Я ловил на себе взгляды таких же, как и я. У одних в глазах читалась решимость, у других – затаённый страх, у третьих – просто пустота, словно сознание ещё не успело понять происходящее.

Мой новый знакомый Сашка, молча помогавший затянуть рюкзак, встретился со мной взглядом и коротко кивнул: «Поехали». И в этом простом слове была сейчас вся наша общая судьба.

Сон в ту ночь был коротким и тревожным в сидячем положении на креслах. Наутро колонна автобусов уже мчала нас по Минскому шоссе. За окном мелькали знакомые пейзажи Подмосковья, но виделись они теперь иначе – как последняя нить, связывающая с мирной жизнью.

В салоне стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя. Сергей, сидящий рядом, разглядывал на телефоне карту России, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. «История повторяется, – тихо произнёс он. – Наши деды тоже уезжали на фронт, глядя вот на такие же осенние пейзажи». Его слова повисли в воздухе, наполненном немыми вопросами и тревогой.

Когда автобусы свернули к знакомым по рассказам воротам, реальность превзошла все ожидания. Нас привезли в военно-патриотический парк Вооружённых сил РФ «Патриот». Название это могло ввести в заблуждение. Когда слышишь слово «парк», воображение рисует ухоженные аллеи, тихие пейзажи. Но это место было иным – грандиозный тематический комплекс, увенчанный главным храмом Вооружённых сил России, раскинулся недалеко от Москвы, в Кубинке. И в этот яркий, по-осеннему прохладный день, он стал эпицентром поистине исторического события, которое каждый из нас запомнит навсегда.

Нас высадили у огромных павильонов, где раньше кипели международные оружейные выставки, и картина, открывшаяся нам, была ошеломляющей. Пространство площадью в десятки гектаров заполнили около пяти тысяч мобилизованных. И к каждому, казалось, приехали родные – жёны, дети, родители, друзья. Это было море людей, эмоций, звуков. Величие страны в тот момент ощущалось не как абстрактное понятие, а как физическая реальность – в этом масштабе, в этой сплочённости.

Площадь перед павильонами напоминала гигантский муравейник, где каждый метр был заполнен жизнью. Кто-то плакал, прижимая к груди детей. Их отчаянные, сдавленные рыдания смешивались со смехом других. Кто-то радовался и смеялся, стараясь скрыть внутреннюю тревогу. Было и немало таких, кто открывал шампанское, отмечая мобилизацию как великий, судьбоносный праздник.

Пожилая женщина в скромном платье, обнимая сына, причитала: «Возвращайся, родной, только возвращайся…» Её голос дрожал, а руки сжимали его плечи так, будто она пыталась впитать в себя образ сына навсегда.

Рядом молодой отец на руках качал маленькую дочку, что-то шепча ей на ухо, а она смеялась своим детским, чистым смехом, не понимая, почему папа сегодня так долго держит её на руках.

Огромная парковка, рассчитанная на тысячи машин, была забита под завязку. Воздух гудел от гудков, смеха и музыки: от современного рэпа до патриотических советских песен, под которые когда-то шли в бой наши деды. Словно вся страна, затаив дыхание, ждала этого момента и теперь выплёскивала накопившуюся энергию – гордость, надежду, решимость.

Я видел, как Сашка крепко обнял свою маму, – они не говорили ни слова, но в их молчании было больше смысла, чем в любых словах. Ростислав, наш весельчак, обнял и прислонился лбом к своим сыновьям, у него их было три, и по щеке его скатилась единственная предательская слеза.

Позже нас построили и провели в один из павильонов. Внутри повсюду царила строгая армейская практичность: длинные ряды одноярусных коек, казённая мебель. Ребята из нашего военкомата – Сашка, Сергей, Ростик – все инстинктивно держались вместе. Мы заняли кровати рядом, создав свой маленький островок в этом людском море.

– Ну что, братишки, – попытался шутить Ростик, но голос его дрогнул, – Теперь мы как одна большая семья.

Родственников внутрь не пустили, объявив, что в 15:00 всем вновь разрешат встретиться и погулять по территории парка. Эти часы ожидания тянулись мучительно долго – каждый продумывал про себя слова прощания, каждый хранил в сердце трепет надежды.

Вечером обещание сдержали. Парк снова наполнился жизнью. Теперь уже можно было не спеша рассмотреть его грандиозность. Сашка, Ростислав и моя семья, наконец, познакомились. Общие тревоги и общая гордость быстро стёрли неловкость. Жена Катя молча взяла меня под руку, а дочка Мария старалась выглядеть суровой и взрослой, но её глаза выдавали неподдельный страх.

– Пап, ты ведь обязательно вернёшься? – тихо спросила она, в её голосе слышались всё те же детские нотки, что были ещё вчера.

– Обязательно, доченька, любимочка, – ответил я, сжимая её плечо, – а пока ты теперь мамина помощница.

Мы пошли к храму Вооружённых сил России. И вот он перед нами – храм поразил нас сразу! Современный, строгий, величавый, без архитектурных излишеств, он притягивал взгляд своей мощью и лаконичной красотой. Грандиозный по размерам, насыщенный деталями в отделке, он сочетал, казалось бы, несочетаемое: массивное, монументальное основание из тёмно-зелёного камня и невероятно лёгкие, почти воздушные золотые маковки с крестами.

– Боже, – прошептала Катя, – это же… это же как символ нашей веры. Тяжёлая земная доля и светлая надежда.

Мы молча, не торопясь, обходили его вокруг, поднимались по ступеням, всматривались в мозаики. Восхищались и, честно говоря, немного нервничали от этой торжественной серьёзности, вся мощь которой была посвящена ратному подвигу наших русских воинов. И вот теперь нам, собравшимся здесь, ещё только предстояло этот подвиг повторить.

Время неумолимо бежало вперёд. Сумерки сгущались, золотя купола последними, убегающими лучами солнца.

– Нам пора, – тихо сказал я, глядя на жену. И хотя в её глазах стояли слёзы, она всё же улыбалась той особой, пронзительной улыбкой, которая запоминается навсегда.

– Возвращайся, – только и сказала она, сжимая мою руку так, будто пыталась вложить в это рукопожатие всю свою любовь и всю свою надежду.

Мы возвращались к павильону в молчании, каждый со своими мыслями. Для многих из нас сегодняшний день, этот грандиозный и пронзительный «Парад мобилизации» в «Патриоте», навсегда останется в памяти как прощальный, напутственный салют из мирной жизни, как обещание, которое каждый из нас дал самому себе и своей стране.

Праздник заканчивался, и впереди нас ожидала наша новая реальность – распределение по подразделениям, первые учебные занятия, а ещё дальше – война.

Часть третья

Испытание на плацу «Патриота»

Эйфория прощания, слёзы и объятия под сводами главного храма остались за тяжёлыми дверьми павильона.

Воздух внутри был густым и неподвижным, пахнущим краской, новым камуфляжем и человеческим потом. Огромное пространство, где ещё вчера кипела торговля на международных выставках, теперь превратилось в гигантский солдатский привал. Вдоль высоких окон, сквозь которые лился холодный осенний свет, были выстроены ряды простых складных столов и табуретов – наши первые учебные классы.

Именно здесь, в этой странной обстановке, балансирующей между выставочным павильоном и казармой, начались наши теоретические занятия. Но прежде предстояло главное – распределение. Судьба наша решалась не в кабинетах, а на огромном внутреннем плацу этого же комплекса, под его сводчатыми потолками, где эхо разносило каждый щелчок каблука.

Плац стал настоящим сердцем «Патриота» в те дни. Испещрённый разметкой, заставленный макетами техники, он стал гигантской шахматной доской, на которой расставляли тысячи человеческих судеб. Помню, как сжималось сердце, когда мы строились, вытягивались в струнку, а перед нами проходили офицеры с планшетами, изучающие нас, будто лошадей на рынке. В их глазах не было ни доброты, ни неприязни – только холодный, профессиональный расчёт.

– Разведка! – разнеслось по плацу. – Кто мечтает служить в разведке – два шага вперёд!

В горле пересохло. Воспоминания о срочной службе в разведывательной роте в Чечне, хоть и порядком отдалённые, вдруг всплыли яркой, жгучей волной. Я помнил запах гари, вкус пыли во рту и то, как щемит под ложечкой перед выходом на задание. Это был не героизм, это просто была моя старая служба. Сделав глубокий вдох, я, не раздумывая, резко вышел из строя.

И тут случилось то, что навсегда врезалось в мою память. Почти одновременно со мной из шеренги вышли Сашка, Сергей и Ростик. Не сговариваясь, даже не посмотрев друг на друга. То был инстинктивный, немой порыв – шагнуть за тем, кому веришь. Я почувствовал их за своей спиной – тёплое, живое плечо Сашки, сосредоточенный взгляд Сергея, даже сдержанное волнение Ростислава. Это было то самое, непередаваемое чувство братства, рождающееся не за годы, а за секунды. В тот миг я понял: я не просто несу ответственность за себя. Я в ответе за них. И этот груз был не тяжёлым, а наоборот, придавал невероятную уверенность.

Наверное, нам, мобилизованным, невероятно повезло, когда позже мы узнали, что с нашей сформированной прямо здесь разведывательной ротой было приказано проводить занятия офицерам из ССО – Сил специальных операций. Элита армии. Их подход чувствовался сразу, с первой же минуты, когда в наш учебный сектор вошёл первый офицер.

Офицер представился Евгением. Сухой, подтянутый, с обветренным лицом и холодными, сканирующими глазами, которые, казалось, видели не наши лица, а наши потенциальные слабости. Никаких вступительных речей.

– Достаём ручки и тетради, – голос был ровным, без единой эмоции и таким, что переспрашивать желания не возникало ни у кого. – Записываем. Базовый набор выживания. То, без чего на СВО вы обуза, а не бойцы.

И он начал диктовать методично, словно читая техническую инструкцию к оружию, от которого зависит жизнь:

– Фонарик тактический на батарейках, не на аккумуляторе. Пауэрбанк ёмкий. Нож охотничий, не для красоты, а для работы. Мультитул…

Список казался бесконечным. Котелки, тенты, верёвки, таблетки для воды… Я видел, как Ростислав, строча всё это в своём блокноте, то и дело скептически хмыкал.

Евгений услышал это, и его взгляд, будто шило, вонзился в него.

– Ты думаешь, это для похода? – спросил он, и его ледяной тон заставил сжаться не только Ростислава, но и всех вокруг. – Рюкзак – это ваш дом на передке. Ваша аптека, ваша кухня, ваша спальня и ваша крепость. Чем лучше он укомплектован, тем выше ваш шанс не просто выжить, а остаться здоровым и боеспособным.

Он сделал паузу, обводя взглядом всю нашу группу. В глазах его не было ни злобы, ни раздражения – лишь чистая и безжалостная констатация факта.

– Запомните раз и навсегда. Если ты заболеешь и скажешь: «Командир, у меня температура!», тебе ответят: «Температура? Сам виноват! Не утеплился, не просушился!», «Ножка болит? А наплевать! Сам виноват!». На войне нет места сожалению. Ни к врагу, ни к сослуживцу, который не способен себя обеспечить самым необходимым. И даже больше – к такому сослуживцу появляется презрение. Не заботясь о себе, он подводит других. Он слабое звено. Слабые звенья здесь не любят.

Эти слова, прозвучавшие в стерильной тишине, повисли в воздухе, густые и тягучие как смола. Они были страшнее любой брани. Они были приговором нашему прежнему гражданскому «я».

Наступил вечер, и весь павильон вновь погрузился в тревожный полумрак. Мы сидели на своих койках, перебирая выданное нам новое снаряжение. Ростик, наш весельчак, скептически вертел в руках мультитул.

– Ну ладно нож, горелка… Но вот эти-то таблетки для воды, какая-то «кошка»… – и он с силой швырнул предмет на одеяло. – Да мы как в поход собрались, не иначе. Многие же думают, что война – это типа такого сурового пикника. Мальчики в камуфляже, землянка, костёр, каша из котелка. Как в кино, где герои побеждают силой духа и по наитию.

Я взглянул на него, а потом на Сергея, который молча, с почти религиозным усердием натачивал уже свою новую лопату. К нам присоединился Сашка, его лицо было серьёзным, уставшим.

– Заблуждение, – тихо, но очень чётко сказал он. И в голосе его впервые прозвучала не просто уверенность, а тяжёлая, добытая знанием горечь. – Величайшее и самое страшное заблуждение.

Все взгляды обратились к нему.

– Современная война – это не сила духа против силы духа, – продолжил он, глядя на Ростика. – Это высшая математика, физика, тактика и железная дисциплина. Это высокие технологии, где ошибка длиною в секунду оплачивается не плохой оценкой, а жизнью. Твоей или жизнью твоего товарища.

Я вмешался в разговор.

– Думаешь, стоит взять в руки автомат, и знание тактики, баллистики, инженерии, связи, медицины, навигации и управления дронами свалится на тебя с неба по наитию? Будто одной храбрости и желания защищать достаточно?

Ростислав молчал, и его обычная ухмылка слетела с лица, уступая место сосредоточенной, взрослой серьёзности.

– Война – такая же сложная и смертельно опасная профессия, как хирург или пилот, – Сашка говорил спокойно, но каждое слово било точно в цель. – Только цена ошибки хирурга – одна жизнь. Цена нашей ошибки – десятки, сотни, срыв всей операции. Исход боя.

Сергей кивнул, поддерживая его.

– Тому, как правильно штурмовать здание, как ставить дымовую завесу, как работать в паре, как читать карту, как оказывать первую помощь под огнём – всему этому нужно учиться. Не на ютуб-роликах, а здесь. Долго, нудно, изматывающе. С повторением по сотне раз, до мышечной памяти, до автоматизма. Пока правильные действия не станут рефлексом, срабатывающим быстрее, чем мысль.

– А почему? – встрял я, чтобы подвести черту. – Потому что противник тоже не дурак. Он тоже учится. Он не ждёт, сложа руки. Он использует самые современные и, простите, самые подлые методы. Нас, мобилизованных, не позвали бы, если бы здесь было легко воевать.

Сашка мрачно хмыкнул.

– Верно. В начале СВО многие контрактники, увы, не были готовы к такой войне. Кто-то умел в основном бордюры красить и маршировать. Сейчас другой противник, другие условия. Нам дали шанс – учиться у лучших. Так что давайте им пользоваться.

В проходе между койками появилась высокая, подтянутая фигура. Офицер Евгений. Он слышал наш разговор. Стоял молча секунду, его взгляд скользнул по нашим лицам, а затем он коротко, почти незаметно кивнул.

– Умные речи. Завтра на полигоне в шесть ноль-ноль. Будем учить эту вашу математику и физику на практике. Увидим, кто к пикнику готов, а кто – к войне.

После его ухода в нашем углу павильона воцарилась тишина, полная новых, трезвых мыслей. Позже я узнал, что у одного из бойцов нашего взвода, тихого парня из Подмосковья, дедушка – генерал в отставке. Это он, старый волк, прошедший Афганистан и Чечню, узнав, что внук попал в мобилизованную разведку, лично позвонил «куда надо». Его забота, его протянутая рука из прошлого незримо накрыла и всех нас.

Я посмотрел на своих ребят. Сашка придирчиво осматривал швы на тент-палатке, Сергей изучал инструкцию к таблеткам для воды, а Ростик, отбросив иронию, прилаживал к подсумку сапёрную лопатку. Романтика «Патриота» с его храмом и прощаниями окончательно испарилась, оставив после себя лишь сухую, твёрдую реальность. Мы были зелёными «мобиками», но первый, самый важный урок нам уже преподнесли: твоя жизнь на войне – это твоя зона ответственности. И отныне наш дом – это не павильон в «Патриоте», а рюкзак за спиной.