Нечитаема книга

— Войнич, — закончил за него ВикторПетрович, и в его голосе прозвучало нечто среднее между благоговением инедоверием. — Рукопись Войнича. Или нечто очень, очень похожее.

Наступила тишина, нарушаемая толькожужжанием видеокамеры. Все смотрели на пергамент, как зачарованные.

Артём протянул руку, но не к рисунку, ак краю листа. Его пальцы в перчатке ощутили текстуру пергамента — шершавую, нопрочную. Его взгляд скользнул по знакам. Они ничего ему не говорили. Но в ихначертании была какая-то гипнотическая, ритмичная красота. Как узор на морозномстекле. Как следы волн на песке. Бессмысленные и полные какого-то сокровенногосмысла одновременно.

— Ничего не трогаем, — твёрдо сказалВиктор Петрович, опомнившись первым. — Всё фиксируем, упаковываем вбескислотные конверты. Завтра нужно связаться с Москвой, с специалистами попалеографии и… и по этому, — он кивнул на пергамент. — Это сенсация. Возможно,мировая.

Началась организованная суета. Принеслиспециальные контейнеры, упаковочные материалы. Каждый лист сфотографировали смасштабной линейкой, описали, аккуратно уложили. Крест также сфотографировалисо всех сторон и упаковали отдельно. Артём помогал, действуя автоматически, егомысли были далеко. Он снова и снова возвращался к тому лику на стене — ликумолчальника. И к этим странным знакам. Была ли между ними связь? Или это простосовпадение, игра случая?

Когда всё было упаковано и опечатанопечатью музея, наступил вечер. Найденные артефакты решили до утра оставить вмонастырском казнохранилище — небольшой, но надёжной комнате с толстой дверью ирешётками на окнах, под присмотром отца Паисия. Завтра должен был прилететьвертолёт с материка с представителями Российской академии наук и, возможно,спецслужб — находка была слишком значительной, чтобы оставлять её без охраны.

Артём ужинал в монастырской трапезнойвместе со всеми, но почти не слышал разговоров вокруг. Коллеги обсуждалинаходку, строили догадки, шутили, что теперь всем дадут премии и научныезвания. Он лишь кивал, погружённый в свои мысли.

Перед отходом ко сну он зашёл к СергеюНиколаевичу в кабинет, размещённый в одной из келий.

— Сергей Николаевич, у меня просьба.Чуть не по-человечески.

Тот посмотрел на него устало, новнимательно.

— Говори.

— У меня с собой хорошая фототехника,макрокольца. И я… я обнаружил нишу. Прежде чем всё увезут в Москву и мы большеникогда этого не увидим, можно мне сделать детальную, качественнуюфотофиксацию? Не ту, что для отчёта, а… для истории. Для себя. Я по ночам несплю, всё равно. Сделаю в казнохранилище, при отце Паисии, естественно. Ничегоне трону, только сниму.

Сергей Николаевич нахмурился, потерпереносицу.

— Артём, ты знаешь протокол. Всё ужесфотографировано.

— Протокольные снимки — это общий план имасштаб. Мне нужны детали. Текстура пергамента, мазки чернил, следыинструмента. Это может быть важно для… для понимания техники. Я же реставратор.Это моя профессиональная область.

В его голосе звучала искренняя страсть.И ещё — что-то, что Сергей Николаевич, сам старый реставратор, понял.Жаждуприкосновенияк тайне. Не как кладоискатель, а какхудожник, как человек, чья жизнь была посвящена диалогу с прошлым черезтончайшие материальные следы.

— При отце Паисии, — повторил СергейНиколаевич. — Ничего не трогаешь руками. Только фото. И чтобы к утру всё былоупаковано обратно так, как было.

— Конечно. Спасибо, Сергей Николаевич.

— И, Артём… — старик посмотрел ему прямов глаза. — Осторожнее. Такие находки… они не просто так находятся. Они что-топриносят с собой.

Артём кивнул. Он не был суеверен. Носегодня, глядя на эти листы, он почувствовал лёгкий, холодный ветерок, дующийиз глубины веков. И это был не ветер с Белого моря.

Через полчаса он сидел в небольшой,аскетичной комнате казнохранилища. На столе, под мягким светом настольной лампыс люминесцентной лампой (отец Паисий настоял на минимальном ультрафиолете),лежали три пергаментных листа в открытых бескислотных конвертах. Рядом, накуске чёрного бархата, лежал крест. Отец Паисий сидел в углу на простом стуле,углубившись в чтение старого потрёпанного «Добротолюбия», но время от времениего взгляд поднимался и останавливался на Артёме — не надзирающий, а скореенаблюдающий.

Артём установил камеру на штатив,настроил макрокольца, выставил свет с помощью двух переносных LED-панелей,дающих ровный, холодный свет без бликов. Он начал с первого листа.

Вблизи пергамент был ещё болееинтересен. Видны были мельчайшие поры, следы от скобления при выделке, едвазаметные шероховатости. Чернила легли не идеально ровно — где-то они впиталисьглубже, где-то лежали на поверхности, чуть поблёскивая. Это была не печать, аручная работа. Кропотливая, неторопливая.

Он снимал знак за знаком, фрагмент зафрагментом. На втором листе был не рисунок растения, а что-то вроде диаграммы —круги, соединённые линиями, с изображениями звёзд и странных, похожих насосуды, предметов по краям. «Астрономический раздел», — вспомнил Артём тонемногое, что знал о Войниче.

Третий лист был самым интересным. На нёмне было ни растений, ни диаграмм. Текст шёл ровными строчками, а в серединелиста был рисунок, от которого у Артёма похолодела кровь. Изображение женщины. Вернее,нескольких женских фигур, соединённых между собой и с какими-то трубами илисосудами. Они были обнажены, стилизованы, но в их позах была какая-то странная,почти медицинская точность. И выражение лиц… не соблазн, не грех. Что-то иное.Концентрация. Страдание? Исцеление? Это было невозможно понять.

Но не это привлекло его внимание. В углулиста, рядом с одним из сосудов, была нарисована маленькая, едва заметнаядеталь. Крест. Такой же, как лежал на бархате. Пробитый крест-энколпион.

Артём медленно перевёл взгляд спергамента на реальный крест. Потом обратно. Да, это был именно он. Узнаваемаяформа, характерное повреждение.

Значит, связь была. Крест и рукописьпринадлежали одному времени, одному месту. Возможно, одному человеку.

Он закончил съёмку, сделал общие планы.Потом, уже почти машинально, переложил листы обратно в конверты, закрепил их.Взял в руки крест, чтобы положить его в отдельную коробочку.

И в этот момент его пальцы, уже безперчаток (он снял их для более точной работы с камерой), коснулись холодногометалла.

Он ожидал просто тактильного ощущения.Но получил нечто большее.

По руке, от кончиков пальцев и вверх попредплечью, пробежала волна — не холода и не тепла. Что-то вроде слабогоэлектрического разряда, но без боли. Сопровождалось это странным, мгновеннымкадром-воспоминанием, которого у него не могло быть: ощущение мокрой, холоднойземли под коленями, запах дыма и прелой листвы, и глухая, всепоглощающаятишина, давящая на уши.

Видение длилось доли секунды. Артём ажвздрогнул и чуть не выронил крест.

— Что-то не так? — спокойно спросил отецПаисий, подняв голову от книги.

— Нет… нет, всё в порядке, — Артёмпоспешно положил крест в коробку, чувствуя, как сердце бешено колотится. —Просто устал. И холодно тут.

Он упаковал всё, передал отцу Паисию.Поблагодарил. Вышел на улицу.

Ночь на Соловках была не чёрной, асеро-синей. Белые ночи уже прошли, но темнота не была абсолютной. Воздух былчист, звонок и пах морем. Артём шёл по каменным плитам дорожки к своей гостинице-келье,и странное ощущение в руке не проходило. Оно было похоже на лёгкое онемениепосле удара локтем. Но локализовалось именно в тех пальцах, которые коснулиськреста.

Добравшись до своей комнаты — маленькой,аскетичной, с железной кроватью и простым столом — он включил свет, сел на стули уставился на свою правую руку. Ничего. Ни покраснения, ни отметин. Ноощущение инородного, чужого воспоминания не отпускало. Запах дыма. Давление вушах.

«Усталость, — сказал он себе строго. —Нервы. История с Дугиным, потом эта находка… Просто психика играет злые шутки».

Он встал, подошёл к маленькому зеркалунад умывальником. В отражении смотрел на него усталый мужчина лет тридцатипяти, с тёмными, уже с проседью у висков волосами, резкими чертами лица итёмными кругами под глазами. Лицо реставратора, привыкшего к полумракумастерских и храмов, а не к солнечному свету.

— Возьми себя в руки, — прошептал онотражению. — Завтра приедут учёные, всё заберут, и ты вернёшься к своей обычнойработе. К штукатурке и краскам. К реальным, осязаемым вещам.

Он лёг в постель, но сон не шёл. Передглазами стояли то знаки с пергамента, то лик молчальника со стены, то пробитыйкрест. А в ушах, сквозь тихий шум ветра за окном, ему чудился тот самый звук —не звук, а его отсутствие. Глухая, всепоглощающая тишина после битвы, которойон никогда не слышал.

Только под утренний звон колокола,призывающий к первой службе, Артём наконец провалился в короткий, беспокойныйсон. Ему снились леса, полные багровых всполохов, и золотые узоры, которые онпытался прочесть, но они ускользали, как вода сквозь пальцы.

Глава 3

Тишина на Соловках после полуночи — этоособая субстанция. Она не городская, не убитая гулом машин и мерцани