Нечитаема книга

Артем Понасенко

Нечитаема книга

Пролог (1471 г., река Шелонь)

Тишина после битвы — самая страшнаятишина на свете.

Она не похожа на мирный покой спящеголеса или на благоговейную тишину храма перед службой. Эта тишина — обманщица.Она лишь притворяется пустотой, а на самом деле она густая, липкая, насыщенная.В ней плавают невысказанные последние слова, застрявшие в перебитых гортанях. Вней висят незаконченные молитвы, обрывки проклятий, детский лепет имён, которыеуже никогда не отзовутся. Она пахнет — о, как она пахнет! — медной гарью,тёплым железом, влажной землёй и чем-то ещё, чем-то сладковато-тяжёлым, от чегосводит скулы и подкатывает тошнота.

Лаврентий стоял посреди этого молчания,и оно звенело у него в ушах пронзительным, невыносимым гулом, как колокол,застывший в момент удара.

Он не помнил, как оказался здесь.Последнее ясное воспоминание — отец, крупная, бородатая фигура в полированной,но уже помятой в бою кольчуге, грубо хватает его за плечо, отталкивая от себя,к телеге с припасами:— В кусты! Сиди, не шелохнись! Слышишь? Как мы тебя кликнем — вылезай. Некликнем — ползи в сторону Новгорода. По ручью. Ты ручей запомнил?Лаврентий, шестнадцатилетний, долговязый, с тонкими ещё руками писца, а невоина, кивал, не в силах оторвать глаз от толпы ратников, что строились назелёном лугу у изгиба реки Шелони. Блеск стали в июльском солнце резал глаза.Отец тряс его уже не с отеческой нежностью, а с яростью отчаяния:

— Запомнил?!

— Запомнил, тятя.

— Жив будешь — в монастырь поступишь.Молись. За нас. За землю нашу.

И он уже бежал, догоняя своих, звякаядоспехами, похожий на разъярённого медведя. Лаврентий выполз из-под телеги,пополз в кусты ольшаника у ручья, как велели. Сидел, прижавшись спиной кхолодному, влажному стволу, и смотрел сквозь листву.

Потом начался гул. Сначала далёкий, какгроза за лесом. Потом ближе. Крики. Не слова, а именно крики — звериные,исступлённые. Лязг. Страшный, сухой треск, которого он раньше не слышал — этоломались копья. Ржанье лошадей, полное такого же ужаса, как и человеческиеголоса. Дым. Сперва от стрел, потом — гуще, чернее. Пахло горелым деревом,щетиной, кожей.

Он сидел, зажмурившись, и шептал всё,что знал: «Отче наш», «Богородицу», псалмы, которые заучивал для грамоты. Шёпотего был похож на писк мыши под настилом. Звуки битвы поглощали всё. Они были неснаружи. Они были внутри него, они трясли его за ребра, бились в висках. Онвжался в землю, в пахнущий гниющими листьями ил ручья, и молил, чтобы этокончилось.

Кончилось.

Тишина пришла не сразу. Сначала крикистали редеть, превращаться в отдельные стоны, вопли, призывы. Потом и онизатихли. Остался только дым, ползучий, едкий, и странное потрескивание — где-тогорела трава, куст. Лаврентий не решался высунуться. Прошли часы. Солнцесклонилось к лесу, и длинные тени косо легли на поляну, когда он, онемевший отстраха и холода, выполз из своего укрытия.

Теперь он стоял посреди того, чтоосталось от луга.

Река Шелонь, неширокая, но быстрая, былакрасивого, мутно-изумрудного цвета. Теперь она местами поблёскивала иначе —маслянистыми, радужными разводами, а у самого берега вода была густо-багровой,как тёмное вино. Луг, ещё утром такой зелёный и ровный, был изрыт копытами,исковырян, истоптан. Он был усеян… предметами. Сначала Лаврентий видел именнопредметы: обломки копий, стрелы, воткнувшиеся в землю пучками, как странныйурожай, щиты с выщербленными краями, шапки, порванные плащи. Потом предметыобрели форму. Стали рукой с бледными, застывшими пальцами. Ступнёй вразорванном поршне. Спиной в разорванной рубахе. Лицом.

Он начал ходить. Ноги подкашивались,земля плыла под ногами. Он не думал «искать». Он просто двигался, потому чтостоять на месте среди этого было ещё страшнее. Взгляд его скользил по лицам,застывшим в последних гримасах: оскаленных от крика, удивлённо-раскрытых, как успящих детей, спокойно-усталых. Он узнавал некоторых. Вот Микита, конюх отца,всегда такой весёлый, подшучивавший над ним, «книжным червём». Теперь он лежалнавзничь, широко раскрыв глаза на высокое, вечереющее небо, а из егоразорванного горла вырос огромный, тёмно-багровый цветок запёкшейся крови.Лаврентий отвернулся, и его вырвало. Спазмы сотрясали тело, но в желудке былалишь горькая желчь.

«Тятя. Братья. Где тятя?»

Мысль прорезала туман, окутавший егосознание. Он заставил себя смотреть внимательнее, не на лица, а на доспехи, наплащи. Отец был в кольчуге с позолоченными застёжками на плечах, в тёмно-синемплаще с вышитым у ворота серебряным орнаментом. Старший брат, Игнат, носил шлемс носовой стрелкой, младший, Степан, ещё не имел своего шлема, ему на дняхтолько привезли новую, с иголочки, кольчугу…

Он увидел синий плащ первым. Он лежал нена лугу, а чуть в стороне, у самой кромки леса, под берёзой, будто кто-тоотполз туда, ища укрытия. Лаврентий побежал, спотыкаясь, падая на колени, сноваподнимаясь.

Под берёзой лежали трое.

Отец сидел, прислонившись к беломустволу. Голова его была запрокинута, рот приоткрыт. На могучей бороде, всегдатакой ухоженной, запеклась алая дорожка. Глаза были закрыты. Казалось, онпросто уснул от усталости. Но из-под кольчуги, в районе живота, выпираласломанная древком стрела, и синяя ткань плаща вокруг была тёмной, почти чёрной,тяжёлой от влаги. Его правая рука, в кожаной рукавице, лежала на головеСтепана. Степан лежал на боку, свернувшись калачиком, приткнувшись к отцовскомубедру, как часто делал в детстве, когда засыпал у печи. Его лицо былоневредимо, бледно и совершенно спокойно. Только маленькая, аккуратная дырочкапод скулой, с запёкшимся краем, говорила, что сон этот — вечный.

Игнат лежал ничком, раскинув руки, какбудто хотел обнять землю. Его шлем с носовой стрелкой валялся рядом, втоптанныйв траву. Спина в кольчуге была изуродована глубокими, страшными рубцами — егодобили, когда он упал.

Лаврентий упал на колени перед ними. Онне закричал. Звук не вышел из горла. Вместо крика внутри его черепа что-тогромко, с сухим треском, сломалось. Он почувствовал это физически — какхрустнула тонкая косточка, как порвалась натянутая струна, как захлопнулась изадвинулся тяжёлый засов где-то в глубине души.

Он смотрел на отца, на братьев, и мирвокруг начал меняться.

Боль, дикая, всепоглощающая, котораядолжна была вырваться рыданием, не вырвалась. Она осталась внутри, нопреобразилась. Онувиделеё. Она была не чувством, а зримымобразом: багровые, пульсирующие всполохи, похожие на северное сияние, но толькоподземное, клубящееся у него в груди, в животе, готовое выжечь всё нутро. Онимерцали, переливались от алого к чёрному, от чёрного к синему, как синяк.

Тишина, та самая, густая и страшная,тоже обрела форму. Она стала подобна прозрачному, идеально чистому льду.Толстому, в сажень толщиной. Он был внутри этого льда, замурован. Все звукивнешнего мира доносились до него приглушённо, искажённо, как сквозь толщу воды.Крик ворона где-то на дереве, шелест листьев, далёкий плеск воды — всё это былообёрнуто в эту ледяную вату, лишено смысла и остроты.

А память… Память о том, как оттепельсмеялся, разливая медовуху. О том, как Игнат учил его держать меч, и у негоничего не получалось, и все хохотали. О том, как Степан, маленький, приносилему первые подснежники, спрятанные в потной ладошке. Эти воспоминания вспыхнулив его сознании не картинами, а узорами. Сложными, витиеватыми, невероятнотонкими золотыми узорами на черном фоне. Они были прекрасны. Они былиневыразимо прекрасны и бесконечно далеки. Как оклад на иконе, за которым уже неувидишь лика святого.

Он сидел на коленях, и слёзы текли поего лицу беззвучно, горячими, солёными ручьями. Но внутри не было ни рыданий,ни стенаний. Был только этот новый, страшный и прекрасный мир образов, цветов,тишины.

Его взгляд упал на землю возле отцовскойруки. Там, в смятых травах, лежал маленький предмет, поблёскивавший тусклымметаллом. Лаврентий протянул руку. Пальцы не слушались, были холодными идеревянными. Он поднял его.

Это был отцовский нательный крест-энколпион,маленький складень из медного сплава. На одной створке — Распятие, на другой —образ Богородицы. Отец никогда с ним не расставался. Теперь крест был пробитнасквозь. Пуля или осколок дротика прошли точно в центре, оставив аккуратное,рваное отверстие, разошедшееся лучиками трещин. Края дыры были залиты тёмным,запёкшимся металлом крови. Лаврентий сжал крест в ладони. Острые края раны вметалле впились в кожу. Эта боль была реальной, простой, ясной. Она сталаякорем.

Он поднял голову. Лес потемнел. Надрекой стлался вечерний туман, белый и холодный. Где-то за спиной у него, назападе, лежал Новгород. Дом. Но дом был пуст. Там ждали женщины — мать, сестра,няньки. Они будут ждать, пока не придут вести. Потом начнутся слёзы,причитания, замкнутся в себе, уйдут в монастырь. Он не сможет смотреть в ихглаза. Не сможет сказать ни слова. Потому что слов больше не было. Они осталисьтам, на этом лугу, истоптанные в грязь вместе с телами.

Слова были не нужны. Они были слишкомгрубы, слишком плоски, чтобы описать багровые всполохи боли внутри или ледянуютишину снаружи. Они не могли передать тонкость золотых узоров памяти.

Единственное, что осталось — это образы.И тишина.

Лаврентий встал. Ноги держали еготвёрдо. Он аккуратно, почти благоговейно, разжал ладонь, посмотрел на пробитыйкрест. Потом с силой, до боли, снова сжал его. Металл впился в плоть. Хорошо.

Он повернулся спиной к троим подберёзой. Не оглядываясь. Оглянуться — значит увидеть их снова, и тогда образывнутри могут не выдержать, могут разорвать его. Он пошёл. Не к западу, кНовгороду. Он пошёл на север. Туда, где были бесконечные леса, холодные озёра,каменные острова в белом море. Туда, где был Соловецкий монастырь. Молчальники.Люди, давшие обет не говорить, чтобы лучше слышать Бога.

Он не давал обет Богу. Он давал егосебе. Обет молчания. Обет не пытаться высказать не высказываемое. Обетперевести весь этот ужас, всю эту боль, всю эту потерянную красоту в другойязык. В язык линий. В язык красок. В язык символов, которые одни только и могутхоть как-то приблизиться к правде того, что он чувствовал.

Он шёл, и багровые всполохи в грудипонемногу утихали, превращаясь в ровное, тлеющее свечение. Ледяная тишинавокруг больше не давила, а обволакивала, как кокон. А золотые узоры памятиначали сплетаться в новые, невиданные рисунки в его голове.

Ему было шестнадцать лет. Вся жизнькончилась сегодня, у изгиба реки Шелони. И новая, странная, безмолвная жизнь —только что началась.

Он уходил в молчание, унося с собойпробитый крест и рождающийся в его разбитом сознании новый алфавит для описаниямира. Алфавит из боли, тишины и памяти.

Часть I: Находка и отзвук. Глава 1 (Наши дни, Соловки)

Холодный, солёный ветер с Белого морягулял по Соловецкому кремлю, забирался в узкие бойницы крепостных стен, свистелв щелях лесов, возведённых вокруг Преображенского собора, и неумолимо выискиваллюбую возможность просочиться под одежду. Даже в конце июля здесь чувствовалосьдыхание севера — не зимней стужи, но вечного, глубокого холода, хранящегося вгранитных валунах, в толще монастырских стен, в самой воде залива.

Артём Ильич Сомов стоял на строительныхлесах, на высоте пяти метров от каменных плит пола, прислонившись спиной кхолодной, шершавой кладке стены. В руках он держал не кисть, а тонкийхирургический скальпель. Перед ним, на участке стены размером с книжныйразворот, проступал из-под слоя поздней, желтоватой штукатурки контур нимба. Неяркая позолота, а лишь тонкая, изначальная линия прориси, выполненнаятёмно-красной охрой по грунту — «санкирём». Линия была уверенной, но едвазаметной, как память, стираемая временем.

Артём выдохнул, и пар от его дыхания намгновение затуманил участок стены. Он ждал, пока конденсат исчезнет.Восстановление фресок Спасо-Преображенского собора было работой не для нервных.Тем более — для нервных в его положении.

Положение.Это словоотдавалось в висках тупой болью. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивыемысли, но они лезли в голову, цепкие и назойливые, как эта соловецкая мошкара.

Письмо из Петербурга пришло неделюназад. Официальное, на бланке Комитета по культуре. Сухим, канцелярским языкомему, ведущему реставратору мастерской «Лик», сообщалось о «временнойприостановке финансирования проекта реставрации росписей церкви Симеона и Анны»и «рекомендации рассмотреть вопрос о целесообразности дальнейшегосотрудничества в свете высказанных заказчиком претензий». Заказчиком былГеоргий Валерьевич Дугин, человек, чьё состояние начиналось с пары ржавых баржи выросло во что-то настолько огромное и неопределённое, что даже Forbes писало нём с оговорками. Дугин купил полуразрушенную церковь XVIII века, решивсделать из неё «фамильную усыпальницу в духе аскетичного гламура». Последниедва слова в этой формулировке заставляли Артёма сжимать кулаки.

Он помнил каждую деталь того роковогоразговора в отреставрированном, но ещё пустом помещении церкви. Дугин,щёгольски одетый, с умными, холодными глазами акулы, обошёл стены, постучалкостяшками пальцев по открытому участку древней штукатурки.

— Ну что, Артём Ильич, когда уженачнётсякрасота? — спросил он, растягивая слова.

— Георгий Валерьевич, мы на стадииукрепления грунта и расчистки. «Красота», как вы выражаетесь, — это первоначальныйслой живописи. Его нужно раскрыть, укрепить, тонировать утраты…

— Раскрыть, — перебил Дугин. — Этозначит, что там, под всеми вашими копотью и грязью, есть какие-то изображения?

— Конечно. По документам, это былароспись второй половины XVIII века, школа…

— Восемнадцатый век — это скучно, —отрезал Дугин. — Это всё эти пухлые амуры и тёмные краски. Я видел в Милане, водной частной капелле… Современная интерпретация византийских канонов. Золото.Много золота. Синий глубокий, как ночь. Лики… не такие строгие. Болееодухотворённые, что ли.

Артём почувствовал, как у негозашевелились волосы на затылке.

— Георгий Валерьевич, это памятникфедерального значения. Мы не имеем права писать поверх исторической живописи.Наша задача — сохранить то, что есть.

— Сохранить тёмные пятна? — Дугинусмехнулся. — Я плачу не за сохранение пятен. Я плачу за результат. Я хочу,чтобы здесь было светло, торжественно и… эстетично. Чтобы гости понимали — тутпокоятся не просто какие-то Дугины, а люди со вкусом.

— Это не вопрос вкуса, это вопрос законаи профессиональной этики, — голос Артёма стал тише, но в нём появилась сталь. —Мы можем раскрыть авторскую живопись, укрепить её, сделать щадящую реставрацию.Всё. Предложение написать новую роспись «в стиле» противоречит…

— Вам противоречит ваш гонор, молодойчеловек, — холодно сказал Дугин. — Вы реставратор. Я — заказчик. Я формулируюзадачу. Или вы её выполняете, или я найму тех, кто более гибок в восприятиихудожественных задач.

Артём посмотрел на своего напарника,Мишу, который стоял в стороне, потупив взгляд. Потом медленно, чётко произнёс:

— Тогда вам придётся искать другогоисполнителя. Мы не занимаемся фальсификацией.

Тишина в пустом храме была звонкой.Дугин несколько секунд молча смотрел на него, потом кивнул, без тени эмоций.

— Как знаете. Жаль. Говорили, вы лучшийв городе по древней стенописи.

— Я лучший в городе по еёсохранению,— поправил Артём.

Через три дня пришло письмо. А ещё черездень Миша, запинаясь, позвонил и сказал, что его мастерская берёт этот заказ.«Артём, ты понимаешь, это деньги… У меня семья, ипотека… А он сказал, что еслимы сделаем «как в Милане», он протолкнёт нас на реставрацию в Петродворец…»

Артём открыл глаза. Контур нимба сновабыл ясен. Он приложил к стене ладонь. Камень был ледяным, несмотря на лето.Здесь, на Соловках, всё было прочно, фундаментально и честно. Камень оставалсякамнем. Штукатурка — штукатуркой. Подделка здесь была невозможна в принципе —слишком много глаз учёных, монахов, просто неравнодушных людей следило за каждымдвижением реставраторов. Сюда его пригласили как признанного мастера по работес новгородской и северной стенописью. Контракт был на два месяца — расчистка иукрепление фрагментов живописи в нижнем ярусе собора, сильно пострадавших отсырости. Это была отдушина. Бегство. Работа, которая лечила душу.

Он снова сосредоточился на стене.Участок был сложный. В XIX веке, во время одного из многочисленных ремонтов,стены грубо перештукатурили, замазав старые фрески. Потом по этой штукатуркенаписали маслом новых святых — более каноничных, скучных, но соответствующихдуху времени. Сейчас предстояло аккуратно, слой за слоем, снять поздниенаслоения, не повредив хрупкую основу XVI века.

Артём включил налобную лампу. Узкий лучхолодного света выхватил из полумрака лесов участок стены. Он приложил кповерхности влажный тампон из марли, дал размокнуть несколько минут. Потомкончиком скальпеля, с точностью ювелира, начал подцеплять край позднейштукатурки. Она отходила пластами, крошась. Под ней проступал более тёмный, плотныйслой известкового грунта. И на нём — та самая красная линия.

Работа требовала абсолютнойконцентрации. Каждый миллиметр вскрытия был риском. Можно было прорезать грунти потерять авторскую линию навсегда. Мир сузился до размера ладони: шершаваяповерхность, блеск стали скальпеля, собственное дыхание. Постепенно из небытияпроявлялся не только нимб, но и часть лика — высокий лоб, изгиб брови.Выражение спокойное, но не отстранённое. Взор, казалось, был направлен куда-товнутрь, в глубину самой стены, или в глубину времени.

«Инок-молчальник, — подумал Артём,сверяясь с описью. — Неизвестный святой местного почитания. XVI век».

Он работал несколько часов, делая лишькороткие перерывы, чтобы размять затекшие плечи и шею. Леса вокруг него былипусты. Основная группа реставраторов работала в алтарной части. Здесь, всеверо-западном углу собора, было тихо, прохладно и немного зябко.

К полудню открылся фрагмент размеромпримерно 30 на 40 сантиметров. Прояснился почти весь лик — худое, аскетичноелицо с глубоко посаженными глазами, прямой нос, тонкие, сжатые губы. Немолодой, но и не старый человек. Мужчина, познавший тишину. Но не мирную, акакую-то… напряжённую. Внутреннюю. Артём отодвинулся, рассматривая работу.Что-то было в этом лике необычное. Не иконописная схема, а почти портретнаявыразительность. Взгляд, несмотря на всю условность техники, был живым. Полнымтой самой тишины, которая казалась громче любого крика.

Артём достал из сумки фотоаппарат смакрообъективом и начал фиксировать этапы работы. Вспышку он не использовал —только естественный свет из узких окон и свою лампу. Сделав серию снимков, онснова приблизился к стене, чтобы укрепить открытый участок специальнымсоставом.

И именно тогда его взгляд упал на едвазаметную вертикальную щель в кладке, справа от раскрытого лика. Щель быласлишком ровной, чтобы быть естественной трещиной. Она напоминала тонкий шовмежду двумя блоками известняка. Но блоки в этой стене были грубо отёсаны, швымежду ними заполнены раствором и часто неровны. А здесь — почти идеальнаявертикальная линия, длиной сантиметров двадцать.

Артём навёл на щель луч лампы. Да, этобыл шов. Но не между блоками. Казалось, здесь в стену был вмурован узкий,вертикальный камень, и со временем раствор, скрепляющий его, немного отстал,образовав эту тёмную линию. Он потрогал её кончиком скальпеля. Инструмент легковошёл в щель на пару миллиметров. Полость?

Сердце его забилось чаще — не от азартакладоискателя, а от профессионального интереса. В старых стенах, особенномонастырских, часто устраивали тайники — для хранения реликвий, документов,ценностей на случай опасности. Могло ли быть что-то здесь?

Он оглянулся. В соборе было пусто. Гулголосов доносился издалека, из-за массивных столпов, поддерживающих своды.Артём достал из ящика с инструментами тонкий щуп — гибкую металлическуюпроволоку с закруглённым концом. Осторожно, чтобы не повредить содержимое, еслионо там было, он ввёл щуп в щель и медленно продвинул его вглубь. Щуп ушёлсантиметров на десять, потом встретил препятствие. Не камень — что-то болеемягкое, податливое.

Артём вытащил щуп. На кончике не было нипыли, ни следов раствора. Значит, полость была защищена. Он снова вставил щуп,попытался аккуратно нащупать контуры. Что-то продолговатое, узкое. Свёрток?

Нужно было сообщить начальству. Поправилам, при обнаружении любых скрытых полостей работы немедленноостанавливаются, вызываются археологи и представители музея. Но что, если тамничего нет? Просто кусок старого тряпья, забитый в щель для утепления столетияназад? Его поднимут на смех — реставратор с богатым воображением. А контракт итак висит на волоске после истории с Дугиным.

Он колебался несколько минут. Потомрешил действовать. Но не вызывать всех, а для начала чуть расширить щель, чтобыпонять, что внутри. Он взял самый маленький, тонкий шпатель и, снова оросивобласть вокруг щели водой для смягчения, начал крайне осторожно поддеватьстарый раствор. Он крошился довольно легко. Через пятнадцать минут щель сталашириной в палец.

Артём направил в неё луч мощногофонарика и прильнул глазом.

Сначала он ничего не разглядел, крометемноты. Потом, когда зрение адаптировалось, он увидел, что полость небольшая,примерно 30 сантиметров в глубину и 15 в ширину. И в ней действительно что-толежало. Не тряпье. Что-то свёрнутое в трубку, тёмного цвета, и рядом с этим —маленький, тускло поблёскивающий металлический предмет.

Сердце Артёма ёкнуло. Он отстранился,глубоко вдохнул. Теперь точно нужно звать людей. Но прежде чем сделать это, оннавёл в щель объектив фотоаппарата с выдвинутой на максимум подсветкой и сделалнесколько снимков. На экране камеры, в увеличенном виде, изображениепрояснилось. Свёрток был из кожи, потемневшей от времени, перевязанныйистлевшим шнурком. А металлический предмет… это был маленький крест. Складень.С пробитой, как ему показалось, средней частью.

Артём спустился с лесов, его ногинемного дрожали от напряжения и странного волнения. Он нашёл прораба, СергеяНиколаевича, старого, опытного реставратора, приехавшего из Архангельска.

— Сергей Николаевич, там, на участке,кажется, ниша. Содержимое.

Тот поднял брови, отложил кисть.

— Ниша? Показывай.

Через десять минут вокруг места находкисобралась небольшая группа: Сергей Николаевич, представитель монастырскойбратии — отец Паисий, немолодой, спокойный монах с умными, внимательнымиглазами, и два археолога из постоянно работающей на острове экспедиции.

Все смотрели на щель, теперь ужеофициально именуемую «закладной нишей».— По протоколу, вскрываем в присутствии комиссии, фиксируем каждый шаг навидео, — сказал старший археолог, Виктор Петрович, уже настраивая камеру наштативе. — Артём Ильич, вы обнаружили. Хотите участвовать во вскрытии?Артём кивнул. Волнение сменилось сосредоточенной собранностью.

Работали медленно, под прицелом камеры ивспышек фотоаппаратов. Расширили щель до размера, позволяющего аккуратноизвлечь содержимое. Первым делом с помощью пинцета и кисточки очистилипространство вокруг предметов от осыпавшегося раствора и пыли. Потом Артём, встерильных перчатках, под наблюдением Виктора Петровича, сначала извлёк крест.Он был тяжёлым для своего размера, холодным. Пробитое отверстие в центре былоявным — края неровные, внутрь. Крест положили на заранее подготовленный кусокмягкого пенопласта.

Затем настала очередь свёртка. Он лежалплотно, примявшись за века. Артём осторожно взялся за его край и, поддерживаяснизу, стал вытягивать из ниши. Кожа была хрупкой, сухой, но не рассыпалась.Свёрток оказался не просто свёрнутым — он был упакован в своего рода чехол изтонко выделанной кожи, зашнурованный. Шнурок порвался при первом жеприкосновении.

Извлечённый на свет, свёрток поместилина чистый лист пластика на переносном столе. Все столпились вокруг. Отец Паисийтихо читал молитву.

Виктор Петрович, с хирургическойосторожностью, начал расшнуровывать чехол. Кожа слегка потрескивала. Наконец,чехол раскрылся. Внутри лежали несколько листов, сложенных стопкой. Не бумаги.Пергамента. Толстого, плотного, желтовато-кремового цвета, с неровными краями.

Первый лист был пуст. Второй — тоже. Натретий положили сверху, и в свете ламп Артём увидел то, что заставило егодыхание перехватить.

На пергаменте были линии. Множестволиний. Они складывались в странные, витиеватые, незнакомые буквы или знаки. Имежду ними, в верхней части листа, был рисунок. Изображение растения, которогоне существовало в природе. Стебель, листья, цветы — всё было узнаваемо, но приэтом… неправильно. Листья росли не попарно, цветы имели невозможную симметрию,корни были переплетены в геометрический узор. Рисунок был выполнен аккуратно,даже изящно, коричневыми и зелёными чернилами, которые поблёкли, но не исчезли.

— Господи… — тихо выдохнул один изархеологов. — Да это же…