Тень в моем сердце

Я прошёл по нему десять шагов в темноте, вернулся, закрыл шкаф. Только чтобы убедиться, что он ещё существует.

* * *

Той же ночью я снова пришёл в ясеневую рощу. Не рассчитывая никого застать: скорее искал единственное место, где мог позволить себе не держать лицо перед лицом того, что узнал.

Эш была там. Сидела на том же камне, что и в прошлый раз, глядя на тёмные кроны с задумчивостью, которую я уже ассоциировал исключительно с ней.

— Не ожидала увидеть вас снова так скоро, милорд, — сказала она, поднимаясь.

— Не ожидал сам, — признался я, и в голосе, видимо, прозвучало что-то необычное, потому что она посмотрела на меня внимательнее, чем требовала вежливость.

— Что-то случилось?

Я едва не рассказал ей всё. Стоял в лунном свете с готовыми сорваться словами о ритуале, резервном варианте, предательстве, чьи контуры становились яснее с каждым днём, — и лишь в последний момент остановил себя, вспомнив то самое подозрение, что не давало мне покоя с первой нашей встречи в библиотеке.

Я не мог доверять ей полностью. Не сейчас, когда ошибка стоила бы не унижения, а жизни.

— Ничего, с чем я не мог бы справиться, — сказал я вместо этого и по едва заметной тени на её лице понял, что она уловила недосказанность.

— Вы можете мне довериться, милорд, — сказала она тихо, и в голосе прозвучало нечто, что почти пробило мою решимость молчать. — Что бы это ни было.

Я поверил в искренность этих слов. И именно поэтому не смог произнести правду вслух. Если она всё-таки была тем, кем я её начинал подозревать, — глазами и ушами кого-то из моих врагов, — то любое слово стало бы оружием против меня самого быстрее, чем я успел бы пожалеть о нём.

— Возможно, однажды, — сказал я, повторяя собственные слова из прошлого разговора, те самые, которыми когда-то отсрочил рассказ о своём голосе, и увидел, как она узнала их: взгляд смягчился, хотя расстояние между нами не исчезло.

— Тогда, полагаю, мы снова оба храним то, о чём предпочитаем не говорить, — сказала она с лёгкой, печальной иронией.

— Похоже на то.

Мы стояли рядом ещё какое-то время. Тишина была утешительной и невыносимо тяжёлой одновременно: каждый со своей тайной, каждый с растущим чувством, что мы начинаем значить друг для друга больше, чем позволяли себе признать вслух.

Я не знал тогда, что дни хрупкой, невысказанной близости уже сочтены и что очень скоро именно она, а не кто-либо из проверенных союзников, окажется единственной, кто встанет между мной и смертью, которую мои собственные родственники готовили так тщательно.

Возвращаясь в резиденцию, я обернулся на ясеневую рощу, тонущую в темноте, и поймал себя на непривычной мысли: будто прощаюсь не с местом, а с последними днями той жизни, какой знал её прежде, — одинокой, предсказуемой, лишённой риска, кроме риска придворных интриг, к которому я давно привык относиться как к погоде.

У главного крыльца меня встретил часовой в чёрном нагруднике. Он отдал честь — чётко, с пустым лицом, — и только пройдя мимо, я понял, что он ни разу не посмотрел мне в глаза. Раньше стража смотрела.

Какая-то часть меня уже знала, хотя разум отказывался признавать: всё, что случится дальше, изменит меня так, как не менялись пять предыдущих лет одиночества.

Глава 9. Мира

Я поняла, что что-то не так, ещё на лестнице.

Восточная лестница в этот час всегда охранялась двумя стражниками — я знала это так же точно, как знала скрип третьей половицы в галерее и число ступеней до третьего яруса. В ту ночь на посту не было никого. Свеча в настенном канделябре догорала, оплывая воском на камень, и никто не сменил её, хотя смена свечей была первой обязанностью стражи.

Я остановилась, положив ладонь на рукоять ножа под фартуком. Он был со мной с первого дня — тонкий, короткий, отцовский, спрятанный так, что даже экономка, обыскивавшая мои вещи в первую неделю, ничего не нашла.

Пусто. Слишком пусто для дома, где даже стены, казалось, наблюдают.

Я говорила себе, что это меня не касается. Что смена постов — забота Каэла, его тётки, его проклятого двора. Что мне нужно вернуться в комнату, лечь, подождать утра и вернуться к работе, ради которой я здесь. Мёртвый или живой, наследник Вирейнов не должен был занимать мои мысли.

Но ноги уже несли меня наверх, к восточному коридору, туда, где находились его покои.

Тишина там была другой. Не сонной, а натянутой, как тетива.

Я услышала звук раньше, чем увидела что-либо, — короткий, глухой удар, за которым последовал звон металла о камень. Потом ещё один. Потом чей-то сдавленный выдох, слишком хриплый, чтобы принадлежать убийце.

Я побежала.

* * *

Дверь в его покои была распахнута. Внутри чадил единственный светильник, опрокинутый на пол, и тени на стене дрались отдельно от людей — огромные, рваные. В его мечущемся свете я увидела то, что запомню до конца жизни.

Каэл стоял у стены, прижавшись к ней спиной, без перчаток — впервые я видела его руки открытыми, — и в одной из них держал тонкий клинок, которым явно владел лучше, чем показывал при дворе. Перед ним лежал один нападавший, неподвижный, в чёрном, с лицом, закрытым тканью. Ещё двое стояли напротив. Клинки в их руках отливали странным, тусклым серебром, и по тому, как Каэл держался — напряжённо, осторожно, будто боялся даже коснуться их взглядом, — я поняла, что эти клинки были не обычными.

Один из нападавших бросился вперёд. Каэл отбил удар, но лезвие всё же скользнуло по его боку — не глубоко, едва заметный порез над рёбрами.

Он вздрогнул, будто его ударили раскалённым железом.

Кровь на рубашке потемнела слишком быстро. Не красная — почти чёрная, с прожилками цвета ржавчины, расползающимися от раны, как трещины по льду. Я знала эти признаки. Отец показывал мне подобный яд на охотничьих лекциях, которые я в детстве слушала вполуха, не догадываясь, что когда-нибудь буду вспоминать каждое слово.