Тень в моем сердце

Факт: Каэл заметил меня у двери кабинета Веспера и не поднял тревогу.

Факт: он предупредил меня держаться подальше, вместо того чтобы доложить тётке о подозрительной служанке.

Догадка: либо он действительно считает меня безобидной чудачкой, бродящей по коридорам от скуки, либо видит во мне то, чему сам пока не готов дать имя, — и по какой-то причине предпочитает не выдавать этого никому.

Эмоция, которую я упрямо откладывала в сторону и которая упрямо возвращалась: странное, непрошеное облегчение от того, что он не оказался тем бездушным чудовищем, каким я заставляла себя его представлять.

Кабинет пришлось вычеркнуть из плана, по меньшей мере на время: замок под наблюдением, хозяйка спит в трёх шагах от двери. Оставался другой путь — через слуг, которые знают всё, потому что их никто не считает людьми. Я сказала себе это спокойно, как говорят о решённом, и впервые не поверила собственной уверенности.

Я закрыла глаза и запретила себе додумывать. И всё же знала: эта ночь изменила что-то в расчётах, которые я считала незыблемыми.

Глава 6. Каэл

Я солгал ей. Не словами — молчанием: отпустил её в ту ночь без объяснений, вместо того чтобы дожать подозрение до конца и выяснить, что заставило служанку по имени Эш стоять у двери кабинета моей тётки в третьем часу.

Я говорил себе, что дело в усталости: за последние недели интриг Совета и холодной вежливости Веспера у меня не осталось сил ещё на одно расследование, ещё одну измену, ещё одно разочарование. Отчасти это правда.

Правдой было и другое. Я не хотел находить в ней ничего, что отняло бы у меня странную, почти забытую лёгкость, возникавшую всякий раз, когда она смотрела на меня без страха. Я знал, как это опасно: в доме, где слабость стоит жизни, такая роскошь непозволительна. И всё же не жалел.

Отец счёл бы подобную сентиментальность недопустимой для наследника, у которого враги с каждой стороны. Но отца рядом не было, чтобы читать мне нотации о цене доверия, а чем дольше я думал, тем яснее видел: быть может, именно неумение вовремя распознать настоящую опасность стоило ему жизни. Повторять его ошибку я не хотел. Но и превращаться в человека, неспособного довериться никому и ничему, не хотел тоже.

* * *

Через два дня подтвердилось то, что я упорно не желал слышать от собственного инстинкта.

Ротгар явился на рассвете — час, крайне неудобный для всех обитателей дома, что само по себе говорило о срочности. Седеющий у висков вампир с лицом старого солдата, один из немногих, кого я мог назвать верным лично мне, а не должности наследника: он служил дому ещё при моём отце и сопровождал его в последних поездках.

— Милорд, — сказал он, склонившись ниже, чем требовал этикет, — простите за неурочный час. Но то, что я обнаружил, не терпело отлагательств.

— Говори.

— Стража северных ворот сменилась три дня назад — без вашего распоряжения и без формального уведомления Совета. Новые посты подчиняются напрямую капитану, назначенному леди Веспера в обход обычного протокола.

— Капитан Ваарн, — сказал я.

— Он самый, милорд.

Внутри всё похолодело — не от страха, а от того отрезвляющего осознания, что приходит, когда подозрение наконец находит подтверждение.

— Продолжай.

— Это ещё не всё, милорд. — Ротгар понизил голос, хотя в коридоре в этот час не было никого, кроме нас. — Я слышал разговор между капитаном новой стражи и одним из людей господина Дариана. Речь шла о доступе к вашим покоям в определённые часы. Они называли это... подготовкой к церемонии.

Церемонии. Слово повисло между нами тяжелее любого прямого обвинения. В доме Вирейн существовала лишь одна церемония, для которой потребовалась бы подобная подготовка: ритуал официальной передачи полной власти, который по всем правилам должен был состояться через два года, не раньше.

Если только кто-то не собирался ускорить события. Или — что тревожило сильнее — предотвратить их вовсе, устранив причину, по которой церемония вообще понадобилась бы.

— Ты уверен в том, что слышал?

— Уверен, милорд. Настолько, что счёл долгом сообщить немедленно, вопреки часу.

Я отпустил его с благодарностью и приказом хранить молчание и долго стоял у окна кабинета. Отсюда были видны северные ворота: часовые в чёрных нагрудниках с серебряным ясенем на груди стояли идеально ровно — слишком идеально для людей, которых никто не проверял. Серая полоса рассвета ложилась на кроны, и я пытался сложить воедино всё, что накопилось за последние недели.

Внезапный созыв Совета. Слова Веспера о рвении, которое ведёт к преждевременной могиле. Слишком гладкая уклончивость Дариана в разговоре о настроениях Совета. И теперь — смена стражи в обход протокола, шёпот о «церемонии», о которой мне никто не доложил.

Каждая нить по отдельности сошла бы за случайность. Вместе они складывались в узор, который я не желал видеть, но больше не мог игнорировать.

Я вспомнил отца в те редкие минуты, когда он говорил со мной не как с будущим наследником, а просто как с сыном: власть в этом доме никогда не передаётся добровольно, каждое поколение Вирейнов училось защищать трон не только от внешних врагов, но и от собственной крови. Тогда это казалось мне отвлечённой мудростью, передаваемой по традиции. Теперь слова обрели пугающе конкретный смысл.

* * *

Дариана я нашёл ближе к полудню — час, в который он редко бодрствовал по доброй воле. Комната пахла дорогим табаком и вчерашним вином; на столе стоял недопитый бокал, на подушке лежала раскрытая книга стихов, а окно он, как всегда, оставил распахнутым, будто ночной воздух был ему приятнее сна.

— Каэл. — Он сел на постели, потирая переносицу с видом человека, искренне удивлённого визитом. — Что-то случилось?

— Скажи мне честно, — произнёс я, не тратя времени на предисловия, — что тебе известно о смене стражи северных ворот.

На мгновение — короткое, почти неуловимое, но достаточное для того, кто знал его всю жизнь, — в его лице промелькнуло то, чего я предпочёл бы никогда не видеть. Не удивление. Расчёт.

Он потянулся к бокалу, и пальцы на мгновение замерли над ним — как у человека, которому нужно вспомнить, какую руку куда класть.

— Административная формальность, — сказал он затем, и голос прозвучал ровно, слишком ровно для человека, застигнутого врасплох. — Тётя распорядилась усилить охрану в связи с недавним беспокойством Совета. Ты же знаешь, как она относится к вопросам безопасности дома.

— И ты решил, что мне об этом знать не обязательно.

— Не думал, что это настолько важно, чтобы отрывать тебя от более насущных дел.

Ложь. Доказать я не мог: у меня не было ни документов, ни прямых свидетельств, лишь слово верного вампира против слова человека, которого я много лет считал единственным настоящим другом в этом доме. Но чутьё, которое придворная жизнь вырастила во мне ещё в колыбели, не сомневалось.

— Впредь, — сказал я тихо, — я был бы признателен, если бы решения подобной важности не принимались за моей спиной, кузен.

В его взгляде вспыхнуло раздражение, тут же спрятанное за привычной обезоруживающей улыбкой.

— Разумеется, Каэл. Прости за оплошность.

Я ушёл, не поверив ни единому слову.

Вместо того чтобы вернуться к бумагам, я спустился к северным воротам. Пешком, без свиты: наследник, которому вздумалось проверить караул, — не повод для тревоги, а скорее для шёпота, и этого шёпота я не боялся.

Ваарн встретил меня у караулки, вытянувшись так, как вытягиваются перед начальством, а не перед господином. Шрам на брови побелел на холодном ветру.

— Милорд.

— Я не помню распоряжения о смене караула, капитан.

— По приказу регентши, милорд. Усиление мер безопасности.

Он поклонился на полдюйма ниже, чем требовалось. Не из почтительности: так закрывают дверь, не хлопая ею. Я оглядел его людей. Ни одного знакомого лица. Ни одной седой головы из тех, что служили отцу и знали, какой стороной держать меч, когда рядом кто-то из рода Вирейн.

— Вы давно на службе дома, капитан?

— Достаточно, чтобы знать, кому служить, милорд.

Ответ был безупречен, и именно поэтому я запомнил его слово в слово.

* * *

Остаток дня я просидел над списком. Не письменным: такие списки опасно оставлять на бумаге. Мысленным — кому в этом доме я могу доверять больше, чем себе самому.

Ротгар — безусловно, хотя и его преданность, рождённая службой моему отцу, однажды могла столкнуться с выбором, который встаёт перед многими в этом доме: честь или выживание. Ашфорд — возможно: его мотивы оставались для меня загадкой, завуалированной осторожностью, какая свойственна главам северных родов. Больше в списке не было никого. Ни Дариана, в чьей искренности я только что усомнился впервые за двадцать лет. Ни тем более Веспера, чьи намерения я подозревал с первого дня её регентства и лишь не имел оснований облечь подозрение в слова.

Список получился удручающе коротким для наследника дома, насчитывающего не одну сотню подданных.

Той ночью, лёжа без сна, я поймал себя на том, что думаю не о Веспера, не о Дариане и не о нависшей угрозе. Я думал о служанке по имени Эш: о глазах, не выдававших страха, которого требовало моё положение, и об ответах, слишком выверенных для случайности.

Из ящика стола я достал папку, которую экономка принесла на следующий день после появления новой служанки: рекомендательные письма, заверенные северной печатью. Я мог бы отправить запрос. Мог бы поручить Ротгару проверить, существует ли вообще та экономка, чьим почерком они написаны. Я положил папку обратно, так и не развязав тесёмки. «Завтра», — сказал я себе. Это слово уже не раз сходило мне за решение.

Возможно, подумал я с той мрачной иронией, что стала единственным доступным мне развлечением, — единственный человек в этом доме, кому мне хотелось бы довериться, окажется тем, кому доверять следовало в последнюю очередь.

К рассвету я так и не решил, что с этим делать. Подозрение крепло с каждым днём; доверие росло рядом с ним, вопреки логике, стоило мне вспомнить светло-серые глаза, не опускавшиеся там, где им полагалось бы. Ответ, думал я, наверное, не в том, чтобы выбрать одно из двух, а в том, чтобы удерживать оба чувства, не позволяя ни одному взять верх раньше времени.

Опыт подсказывал: такое равновесие редко длится долго. Но в то утро я позволил себе притвориться, что оно возможно.

Глава 7. Мира

Ясеневая роща за резиденцией была единственным местом во всём поместье, куда я приходила не по расчёту, а потому что мне это было нужно.

Отец брал меня в лес каждую весну: учил различать следы, читать ветер, двигаться так, чтобы ни одна ветка не выдала присутствия. Здесь, среди чужих деревьев на чужой земле, всё было иначе, и всё же запах влажной коры и прелой листвы отзывался в груди так похоже на дом, что я не могла отказать себе в этих редких ночных вылазках, невзирая на риск.

Я проходила через боковую калитку, о которой не знал, кажется, никто из стражи: узкий проход в каменной ограде, заросший плющом так плотно, что его принимали за часть стены. Нашла я его на второй неделе службы, обходя периметр с той же методичностью, с какой изучала посты и смену караулов. С тех пор роща стала единственным местом в этом доме, где я не была ни Эш, ни Мирой, а просто существом, которому нужно несколько минут тишины.

Ясени здесь стояли старые, с корой, растрескавшейся, как ладони стариков. У корней самого большого лежал плоский камень, поросший мхом; на нём я и сидела в тот вечер, слушая, как ветер перебирает листья. Сквозь переплетённые кроны на землю падал лунный свет — неровными пятнами, холодный и рассеянный, — а где-то выше, в темноте, ухала сова.

Когда сова вдруг умолкла, я не сразу поняла, почему.

— Не ожидал встретить здесь кого-либо в такой час, — произнёс Каэл.

Я не услышала его: ни хруста, ни шороха. Отец говорил, что так умеют ходить только волки; вампиры, видимо, тоже.

Он остановился на почтительном расстоянии, что само по себе выглядело странно после нашего последнего разговора в коридоре у кабинета Веспера.

— Взаимно, милорд, — ответила я, поднимаясь с камня. — Хотя, полагаю, это ваша земля, и мне следует извиниться за вторжение.

— Не стоит. — Он подошёл ближе, глядя в темноту между стволами, а не на меня. Это ощущалось как своего рода любезность: возможность хотя бы несколько мгновений не держать лицо под его прямым взглядом. — Роща принадлежит дому, но не мне лично. Здесь никто ничего никому не должен.

Мы стояли рядом в тишине, и она не тяготила, как тяготило большинство разговоров при дворе, где каждое слово приходилось взвешивать трижды. Каэл наклонился, поднял с земли ясеневый лист и стал вертеть его в пальцах в чёрных перчатках, медленно, как человек, которому нужно занять руки чем-то, что не требует лжи. Перчаток он не снимал даже здесь, где некому было смотреть.

— Вы часто сюда приходите? — спросила я наконец, не столько из любопытства, сколько потому, что молчание начинало ощущаться слишком значимым.

— Каждую ночь, — ответил он с прямотой, редкой для него при дворе. — Это единственное место, где я могу не быть наследником дома Вирейн. Здесь я просто... — Он замолчал, будто сам удивился тому, что едва не сказал вслух.

— Просто кто? — переспросила я тише, чем следовало бы служанке.

Он посмотрел на меня — впервые за этот разговор прямо, и взгляд у него был такой незащищённый, что у меня перехватило дыхание.

— Не знаю, — сказал он честно. — Кажется, я забыл, каково это — быть кем-то, помимо титула. Так давно, что уже не уверен, осталось ли там хоть что-нибудь, кроме обязанностей.

Слова отозвались во мне сильнее, чем я готова была признать. Я знала это чувство: когда единственная цель заменяет собой личность настолько, что перестаёшь понимать, кем являешься за её пределами.

— Я тоже не всегда помню, — сказала я, прежде чем успела остановить себя, — какой была до того, как... — Я осеклась, ужаснувшись собственной несдержанности.

— До чего? — спросил он мягко, без того давления, что звучало в коридоре у кабинета Веспера. С искренним, осторожным любопытством человека, который только что сам признался в чём-то похожем.

— Неважно, милорд, — ответила я, отступая на шаг, будто расстояние могло восстановить дистанцию, которую я едва не разрушила словами. — Это не то, о чём стоит говорить служанке с господином дома.

Он не стал настаивать, но и взгляда не отвёл, и в этом взгляде было понимание, тревожившее больше любых расспросов.

— Ты права, — сказал он наконец. — Прости. Не должен был спрашивать.

Мы снова замолчали, и на этот раз тишина стала хрупкой: будто оба мы балансировали на границе, которую не следовало пересекать, каждый по собственным, невысказанным причинам.

Лунный свет лёг на его лицо неровными пятнами, и на миг привычная придворная бледность исчезла, уступив место чему-то более живому и уязвимому. Я поймала себя на том, что разглядываю его, и заставила отвести взгляд, напомнив себе, зачем вообще оказалась в этом доме.

— Ваш голос, — сказала я, нарушая молчание раньше, чем следовало, движимая тем же порывом, что заставил меня заговорить минуту назад. — Простите за прямоту, но он звучит так, будто... — Я не закончила, не находя достаточно деликатных слов.

— Будто был сорван когда-то, — закончил он за меня, и в голосе прозвучало горькое узнавание. — Да. Был.

— Что случилось?

Он долго молчал, глядя в темноту между стволами с тем выражением, которое я уже начинала узнавать: маска, готовая сомкнуться в любой момент, стоит мне сказать лишнее.

— Не сегодня, — сказал он наконец, и в этих словах не было отказа, скорее просьба об отсрочке. — Возможно, однажды. Не сегодня.

Я кивнула, принимая границу, которую он провёл, — тем более что секунду назад сама провела такую же.

— Тогда, полагаю, мы оба храним что-то, о чём предпочитаем не говорить, — сказала я тихо.

— Похоже на то. — Уголок его губ дрогнул, на этот раз действительно похоже на улыбку, хотя и печальную. — Странное чувство, Эш. Не помню, когда в последний раз ощущал нечто похожее на... — Он снова замолчал, будто слово показалось ему слишком опасным, чтобы произносить его вслух.

— На что? — спросила я, хотя часть меня уже подозревала ответ и боялась услышать его подтверждение.

— На родство, — сказал он тихо. — Как бы странно это ни звучало между служанкой и наследником дома.

Слово повисло между нами тяжелее любого признания, какое я слышала за свою жизнь, и на одно мгновение я позволила себе почувствовать то же самое. Потом ледяная, отрезвляющая мысль пробила хрупкую близость насквозь.

Я здесь не для родства. Я здесь, чтобы уничтожить этот дом, и его вместе с ним, если понадобится, каким бы человечным он ни казался в лунном свете ясеневой рощи.

Но даже повторяя это про себя с обычной твёрдостью, я слышала, как слова теряют часть прежней убедительности. Ещё месяц назад наследник дома Вирейн был в моей голове цельной фигурой: чудовище с титулом, виновное если не прямым действием, то хотя бы молчаливым попустительством. Теперь образ дробился на осколки, не желающие складываться обратно.

Было бы проще, подумала я, окажись он именно таким чудовищем, каким я его представляла. Тогда не пришлось бы выбирать между долгом перед памятью отца и неудобной, пугающей правдой: человек напротив, возможно, страдал от этого дома не меньше, чем я.

— Уже поздно, милорд, — сказала я резче, чем намеревалась, отступая ещё на шаг. — Мне следует вернуться, пока меня не хватились.

В его взгляде что-то погасло — не разочарование, скорее понимание, будто он тоже осознал, куда завёл нас этот разговор, и испугался не меньше моего.

— Разумеется, — сказал он, вновь облачаясь в привычную сдержанность, как в броню. — Доброй ночи, Эш.

Лист так и остался у него в руке. Я заметила это, уже уходя: он держал его осторожно, как держат что-то хрупкое.

Я ушла первой, не оборачиваясь, хотя каждый нерв требовал обратного. Всю дорогу до комнат прислуги я повторяла, что это ничего не значило: усталость и одиночество способны заставить кого угодно искать родство там, где его быть не должно, а мне следует тщательнее контролировать подобные минуты слабости.

Но образ его лица в лунном свете, мимолётного, беззащитного, преследовал меня ещё долго после того, как я закрыла глаза.

Я пыталась вспомнить лицо отца — живое, обычное, то, каким оно бывало за столом или на тропе, — но вместо него память упрямо подсовывала другое: застывшее, из ночных кошмаров, которые я за пять лет так и не научилась прогонять. Живые черты ускользали, вытесненные этим чужим, мёртвым образом. Оставался лишь его голос, низкий, ровный, произносящий одну из тех немногих фраз, что он повторял чаще прочих: «Месть редко приносит облегчение, девочка. Она лишь меняет форму боли, которую ты носишь».

Тогда, подростком, я не понимала этих слов до конца. Мне казалось, что боль от его смерти можно унять только одним способом: заставить виновных заплатить той же монетой. Теперь, лёжа без сна в комнате прислуги чужого дома, с сердцем, спутанным сильнее, чем когда-либо, я начинала подозревать, что отец, как и во многом другом, снова оказался прав раньше, чем я была готова это признать.

Глава 8. Каэл

Родство.

Слово вырвалось прежде, чем я успел взвесить последствия, и вот уже два дня я возвращался к нему мысленно, как возвращаются к больному зубу: зная, что будет больно, и не в силах остановиться.

Я не должен был этого говорить. Не должен был позволять себе такой откровенности с человеком, которого знал меньше месяца, чьё прошлое покрывала подозрительная гладкость, слишком хорошо знакомая мне по опыту лжи. И уж тем более с человеком, за спиной которого, возможно, стояли те самые силы, что плели заговор против меня самого.

И всё же я не жалел о сказанном.

Лист из рощи, сухой и ломкий, так и лежал у меня в кармане сюртука. Я не выбросил его. Я не мог объяснить себе, зачем его храню.

За эти два дня я несколько раз ловил себя на том, что ищу повод оказаться поблизости от неё: то под видом проверки работы прислуги, то «случайно» встречая в коридоре в час, когда прекрасно знал её обычный маршрут. Привычка, недостойная наследника, привыкшего прятать любую слабость за безупречной сдержанностью. Но отказаться от неё не удавалось, как я ни убеждал себя за закрытой дверью кабинета.

Я говорил себе, что дело в простом любопытстве: хочется разгадать служанку, которую невозможно прочесть по крови. Но на дне этого объяснения пряталась куда менее удобная правда. Мне просто нравилось быть рядом с ней. Впервые за долгое время рядом с кем-то я не чувствовал себя исключительно наследником, обязанным держать лицо.

* * *

Ротгар явился на третий день после разговора в роще — на этот раз не с рассветными новостями, а с вестью, от которой я забыл обо всех прочих тревогах.

— Милорд, — сказал он, и в его голосе звучала тревога, какую я редко слышал от вампира, прослужившего дому не одно десятилетие. — Мне удалось узнать больше о «церемонии».

— Говори.

— Это не передача власти, милорд. — Он понизил голос, хотя мы были одни в кабинете. — Это ритуал отречения. Принудительного. Писарь канцелярии отлучился на минуту, оставив бумаги на столе, и я успел прочесть, пока он не вернулся. Документ ссылается на статью Кодекса о недееспособности наследника: она позволяет регенту навсегда лишить преемника права на титул, если тот признан... нестабильным. Опасным для дома.

Пол качнулся подо мной, как палуба в шторм.

— На основании чего меня можно признать нестабильным?

— Перечень оснований расплывчат, милорд. «Болезненная замкнутость», «недостаточность воли», «неспособность к управлению». — Ротгар помолчал. — Формулировки подобраны так, что их можно дополнить любым новым обстоятельством. Документ уже подготовлен. Ждёт подписей трёх членов Совета. И, милорд... я слышал, что если ритуал не пройдёт мирно, предусмотрен резервный вариант.

Мне не требовалось уточнять, что значит «резервный вариант» на языке, которым Высшая кровь предпочитает не называть вещи своими именами.

Они планировали не просто лишить меня титула.

Они планировали, что я не переживу ритуала, а моя смерть будет списана на несчастный случай, естественный для существа, изнурённого годами бессонницы и придворного напряжения. Идеальное прикрытие: никто не станет расследовать слишком тщательно, ведь все и так знают о моей бессоннице и о тенях под глазами, которые я давно перестал скрывать.

— Когда должна состояться церемония?

— Дата не назначена официально. Но судя по спешке... скоро, милорд. Возможно, в течение недели.

— К кому мне идти? К Ашфорду?

— Ашфорд умён и осторожен, милорд. Он не выступит против регентши, пока не увидит бумагу с её подписью. А такой бумаги вам не достанут: она подпишет лишь тогда, когда всё будет готово, а к тому времени вы уже не сможете ничего оспорить.

Ротгар был прав, и это было хуже всего. Я знал, как работает этот дом: любое слово здесь весит ровно столько, сколько подписей под ним.

Я отпустил его с благодарностью, прозвучавшей куда спокойнее, чем я себя чувствовал, и долго сидел один, пытаясь осмыслить масштаб услышанного.

Веспера. Возможно, Дариан, хотя какая-то часть меня всё ещё цеплялась за надежду, что кузен, которого я знал всю жизнь, не может быть замешан в подобном напрямую. Может быть, кто-то ещё из Совета, чьи мотивы мне неизвестны.

Я до последнего не подозревал, что собственная семья готовит мне не передачу власти, а смертный приговор, замаскированный под ритуал.

После полудня я спустился в библиотеку и снял с полки Кодекс дома — том в потёртой кожаной обложке, который не открывал лет десять. Статья сорок первая занимала не больше страницы: сухие формулы, ссылки на прецеденты. А на полях, мелким знакомым почерком отца, было приписано: «Применялась дважды за триста лет. Оба раза наследник не пережил ритуала». Чернила выцвели. Отец читал эту статью не из любопытства.

В углу кабинета висело зеркало, которое отец держал скорее по привычке, чем из желания видеть отражение, не меняющееся с годами. Я подошёл к нему и долго смотрел на собственное лицо, пытаясь найти в нём ответ на вопрос, которого не решался задать вслух. Сколько мне отмерено, если Веспера довела план до такой стадии? Неделя, о которой говорил Ротгар, могла оказаться последней неделей моей неестественно долгой жизни.

Страха, который я должен был бы испытать, не было. Вместо него разливалась холодная, собранная решимость, знакомая мне по редким военным советам, на которые отец позволял мне присутствовать в детстве. Если дом готовил мне смерть, я не собирался подписывать собственный приговор молчаливым бездействием.

Эта мысль подтолкнула меня к тому, что я откладывал годами. Я дождался, пока в коридоре стихнут шаги, подошёл к книжному шкафу у изголовья кровати, нашёл третью полку сверху и нажал на тёмный корешок с золотым тиснением. Шкаф с глухим щелчком подался. За ним открылся узкий ход, пахнущий сыростью и старым камнем, — тот самый, который отец показал мне в пятнадцать лет и о котором, насколько я знал, никто больше не помнил.