КОНТРАКТ С ХАОСОМ

— Я юрист, Вельхар, — сказала она, глядя на него сверху вниз, из-под очков. — Я не открываю двери, я нахожу в них лазейки, и это гораздо опаснее.

Вельхар посмотрел на неё долгим взглядом, и на секунду его мутные глаза прояснились, и Элис увидела в них то, чего совсем не ожидала, жалость, не к ней, а к себе, к человеку, который стоит на пороге и знает, что за порогом, и всё равно не может удержать того, кто хочет шагнуть.

— Лазейки, — повторил он и усмехнулся тихо, устало. — Да, юристы всегда находят лазейки, даже в Клетках, и в этом ваша сила и ваша беда.

Элис вышла, Мира — за ней, и они поднимались по лестнице наверх, к свету, к воздуху, к чернилам и страху Верхнего Ковенанта, и с каждым шагом Нижний отступал, прятался, закрывался, как рана, которую зашили, но не вылечили.

Мира остановилась на середине лестницы.

— Элис, — окликнула демоница, не пуская её вперёд.

— Что ты хочешь сказать, Мира? — обернулась к ней Элис.

— Если ты в это полезешь, я с тобой, но я не обещаю, что не буду ругаться, много, громко и с демонами.

Элис посмотрела на неё и улыбнулась коротко, устало, но искренне, и Мира эту улыбку увидела, потому что у демонов зрение было острее человеческого, и они видели не только лицо, но и то, что пряталось за ним.

— Пункт семь, раздел один, — сказала Элис. — Мира не ругается в присутствии юриста.

— Пункт семь, раздел два, — оскалилась Мира. — Мира ругается всегда, даже в присутствии юриста, а особенно когда юрист лезет в Клетки.

Элис рассмеялась тихо, коротко, но рассмеялась, и этот смех был как глоток воздуха после долгого погружения, маленький, недостаточный, но живой.

Они поднялись наверх и разошлись: Мира — обратно в Нижний, в свою таверну, к своим демонам и ругательствам, а Элис — в Верхний, в свою квартиру, к Пункту Четыре, к остывшему кофе и к сорока трём делам, которые подождут, потому что сначала нужно было разобраться с тем, что ждало её дома.

Квартира Элис была маленькой, тридцать квадратных метров, которые она снимала на половину жалованья юриста третьего круга, с кухней, совмещённой с гостиной, спальней за тонкой перегородкой, ванной, в которой едва помещалась сама ванна, и окном на восток, из которого открывался вид на Башню Гильдии, торчавшую над городом, как игла, вшитая в небо.

Пункт Четыре встретил её у двери, требовательно мяукнул и потёрся о щиколотку, и Элис насыпала ему корма в жестяную миску, а сама встала у окна, глядя на Башню, на огни, на тысячи контрактов, которые заключались прямо сейчас в этом городе, тысячи сделок, тысячи цепей, тысячи пунктов и статей, и тысячи людей, которые подписывали их, не глядя, потому что не умели читать, не знали, что где-то между строк всегда есть лазейка, дверь, которую кто-то забыл запереть.

Она достала папку Кассия, перечитала адрес, перечитала его строчку, «не лезьте глубже, чем нужно, но если уже залезли, не останавливайтесь», и закрыла папку, потому что слова Кассия были ясны и без повторного чтения: он знал больше, чем говорил, и это, как всегда, пугало её больше всего.

Элис налила себе чай, ромашку без сахара, потому что сахар заканчивался ещё на прошлой неделе, а в магазин она так и не сходила, выпила, поморщилась, и не от вкуса, а от мысли, которая не давала ей покоя с самого момента, когда Вельхар произнёс это слово: Клетки, запечатанные Клетки, из тех, что не должны существовать.

Она знала о Клетках, все знали, это была школьная программа, первый урок истории Ковенанта: Ковенант Старший, Великое Предательство, семь Древних Богов, восстание, запечатывание, героизм Первого Верховного Мага, конец урока, следующая тема, не думай, не спрашивай, не лезь; но Вельхар сказал: «Я знаю, как пахнет Пустота», а Пустота — это не история и не школьный урок, это то, что лежит за пределами мира, за пределами Контрактов, за пределами всего, что Элис знала, во что верила, на что опиралась, как на фундамент, и если кто-то торговал Клетками, если кто-то открывал их, значит, то, чего не должно существовать, хотело стать существующим, и это было хуже любой войны, потому что войну можно остановить, а то, что хочет стать реальным, — нельзя.

Элис тряхнула головой: нет, не сегодня, завтра, ночью, Вельхар покажет, а сегодня — чай, кот и тишина, сегодня она будет просто Элис, не юристом, не разрывателем контрактов, а просто женщиной, которая пьёт ромашку и смотрит в окно на огни Башни.

Она легла, Пункт Четыре запрыгнул на кровать, покрутился три раза, устроился в ногах и замурчал ровно, глубоко, как маленький пушистый мотор, и Элис закрыла глаза, но не заснула, потому что на правой ладони горело.

Она открыла глаза, подняла руку и посмотрела на внутреннюю сторону ладони, туда, где час назад пожимала руку Вельхару, где касалась папки Кассия, где брала монету в таверне, три касания, три точки соприкосновения с чем-то, чего она не понимала, и увидела руну, маленькую, тонкую, чёрную, как трещина в стекле, как царапину на поверхности мира, которой там не было раньше, Элис знала, она бы заметила, она всегда замечала, но теперь она была, и горела не жаром, а холодом, тем самым холодом, который веял от Кассия, холодом четвёртого уровня, Пустоты, холодом, который не грел и не обжигал, а просто был и ждал, как зверь, который знает, что добыча никуда не денется.

Элис села на кровати, и Пункт Четыре перестал мурчать, поднял голову, посмотрел на её ладонь, его зрачки расширились до предела, стали чёрными и бездонными, и он зашипел тихо, протяжно, тем особенным звуком, который Элис слышала от него только дважды, когда он видел грозу за окном и когда чувствовал, что в квартире кто-то чужой, а потом кот спрыгнул с кровати и забился под шкаф, откуда торчал только кончик рыжего хвоста.

— Пункт Четыре, — сказала Элис, и голос её дрогнул впервые за весь день. — Это просто руна, понимаешь, просто руна и ничего больше.

Кот не вышел, только хвост его дёрнулся и замер.

Руна горела тихо, терпеливо, как будто знала, что Элис будет смотреть, что не сможет отвести глаз, и Элис встала, подошла к столу, взяла свой дневник, потрёпанный, с обкусанными углами, потому что Пункт Четыре считал его своей личной игрушкой, открыла и записала ровным, мелким почерком, который не дрожал, потому что юристы не пишут дрожащим почерком, что сегодняшним числом на её правой ладони обнаружена руна неизвестного происхождения, симптомы которой выражаются холодом и пульсацией, не исчезающей со временем, а вероятной причиной её появления она считала контакт с информатором Вельхаром и возможную связь с Клетками.

Она закрыла дневник и посмотрела на ладонь, где руна пульсировала ровно, спокойно, в такт её собственному сердцу, словно они были связаны, словно руна была не на коже, а под ней, в крови, в кости, в том месте, где живёт то, что юристы называют внутренним голосом, а все остальные — совестью.

И тогда Элис услышала не ушами и не кожей, а где-то глубже, в том месте, где живёт интуиция, где живёт страх, где живёт то, что нельзя записать в дневник, зафиксировать в отчёте и оспорить в суде, вздох, тихий, усталый, живой и тысячелетний, как будто кто-то очень далеко и очень давно наконец-то выдохнул, как будто кто-то, кто держал дыхание тысячу лет, наконец-то позволил себе отпустить, не крик, не стон, не слово, а просто вздох, тихий, усталый, живой.

Элис стояла посреди комнаты в темноте, с горящей ладонью, с котом под шкафом, с сорока тремя нерешёнными делами на столе, с папкой Кассия на краю, с руной, пульсирующей в такт её сердцу, и думала о том, что же это такое, но руна не ответила, однако вздох повторился, глубже, ближе, живее, и Элис поняла, что не заснёт до рассвета, что, возможно, не заснёт и после рассвета, потому что что-то началось, что-то, для чего не было пункта, статьи, закона или контракта, что-то, что нельзя было задокументировать, зафиксировать и оспорить, что-то, что просто было, ждало и дышало.

Элис села на кровать, не легла, а именно села, и посмотрела на свою ладонь, и руна смотрела в ответ, а за окном Башня Гильдии светилась тысячей огней, тысячей контрактов, тысячей цепей, тысячей пунктов, статей, подписей и печатей, и на ладони Элис Вайн, юриста третьего круга, горела маленькая, тонкая, чёрная трещина, дверь, которую кто-то забыл запереть, и за этой дверью кто-то дышал.

ГЛАВА 2

ОШИБКА В ПУНКТЕ СЕМЬ

Элис Вайн спустилась в закрытый архив Гильдии Юристов задолго до того, как первые клерки начали разносить по кабинетам утренний кофе, потому что тишина подземных уровней оставалась единственным местом, где она могла слышать собственные мысли без примеси чужого страха и шуршания пергамента, а руна на её правой ладони, появившаяся накануне после встречи с информатором Вельхаром, пульсировала тусклым холодным светом, отдаваясь в висках глухой ноющей болью, которая не давала ей сомкнуть глаз всю ночь и заставила прийти сюда, в самое сердце гильдейских тайн, в поисках ответов, которых не существовало в официальных справочниках.

Винтовая лестница уводила её вниз тремя витками, и с каждым витком воздух становился холоднее и суше, а свет магических фонарей приобретал тот особенный голубоватый оттенок, который бывает только в местах, где время течёт медленнее, чем наверху, и где пыль лежит на полках нетронутыми слоями, как годовые кольца на срезе старого дерева. Первый уровень архива, общедоступный, встретил её ровными рядами подшитых кодексов и комментариев, которые она прошла не задерживаясь, потому что кодексы она знала наизусть, а комментарии к ним писали люди, боявшиеся сказать больше, чем позволяла должность; второй уровень, ограниченный, открылся ей после того, как она приложила ладонь к руне на двери и руна вспыхнула приветливым фиолетовым светом, признав её статус юриста Гильдии, и она прошла сквозь зал засекреченных дел, которые Гильдия не хотела показывать миру, но и не могла уничтожить, поскольку уничтожение документов нарушало пункт три Кодекса Архивного Хранения, а Гильдия не нарушала собственных законов — она их обходила, и Элис знала это лучше кого-либо, потому что обходить законы Гильдии было её работой.

Третий уровень не открылся. Дверь здесь была другой: без ручки, без замка, без петель, сплошной дубовой плитой, в центр которой была вплавлена руна старше самой Гильдии, потемневшая от времени и треснувшая посередине, как шрам, который не заживает, и когда Элис приложила к ней ладонь, руна осталась тёмной, а когда она надавила сильнее и произнесла формулу адвокатского доступа, руна молчала с тем спокойным равнодушием, с каким стена молчит в ответ на стук кулака, и Элис отступила на шаг, прислонилась плечом к холодному камню и начала думать, потому что думать было её единственным по-настоящему надёжным инструментом.

Замок — это тоже контракт, рассуждала она, глядя на трещину в руне, потому что любой замок есть договор между тем, кто его поставил, и тем, кто имеет право пройти, и у любого договора существует иерархия ключей: ключ хозяина, ключ слуги, ключ гостя, и если хозяйский ключ не подходит, юрист ищет тот пункт, в котором прописаны ключи гостя. Статья девять Кодекса Гильдии Юристов гласила, что адвокат, ведущий активное дело, имеет право на доступ к любым архивным материалам, имеющим отношение к этому делу, а активное дело у Элис имелось, подписанное самим Лордом Кассием, и ордер лежал в её внутреннем кармане, сложенный вчетверо, и она достала его, развернула, приложила к руне и произнесла вслух номер дела, потому что вслух — это протокол, а протокол в Гильдии весил больше, чем намерение.

Руна вспыхнула золотым, трещина на её поверхности на мгновение осветилась изнутри, и тяжёлые створки разошлись без единого звука, впуская Элис в круглый зал, пахнущий пылью, сухой гнилью и тем особенным металлическим привкусом Пустоты, который она научилась узнавать ещё в детстве, глядя в пустые глаза своей матери, и она переступила порог, чувствуя, как за спиной створки смыкаются с мягким вздохом механизма, который ждал этого визита гораздо дольше, чем она сама подозревала о его существовании.

Закрытый архив оказался мал: одна круглая комната с полками от пола до потолка, и на каждой полке лежали свитки в отдельных футлярах, запечатанных воском и молчанием, и Элис шла между полками медленно, читая корешки, названия, даты, и её пальцы скользили по футлярам с методичностью хирурга, вскрывающего грудную клетку, потому что она не читала всё подряд, а искала конкретную щель, конкретный пункт, конкретную строку, которая объяснила бы, почему руна на её ладони горит холодом четвёртого уровня, и эта строка нашлась на третьей полке от двери, в потемневшем от времени коконе из змеиной кожи, на котором выцветшими чернилами было выведено: «О Семи Клетках и Первом Контракте. Копия протокола запечатывания. Оригинал в хранилище Верховного Мага».

Она развернула хрупкий пергамент прямо на полке, не рискуя нести его к столу, и свет поднятого над головой фонаря лёг на мелкие, выцветшие буквы, выведенные рукой летописца тысячу лет назад, и с каждой прочитанной строкой холод в её груди становился всё более осязаемым, превращаясь из смутного предчувствия в неоспоримую, разрушительную истину, потому что свиток описывал семь условий, необходимых для разрушения Клетки, и каждое условие было сформулировано с той беспощадной точностью, с какой формулируют приговоры.

Первое условие требовало места, где граница между мирами истончена, и Элис сразу поняла, почему поддельные контракты продаются именно в Серой Зоне, в старых канализационных тоннелях, где сама кладка помнит времена до Первого Контракта; второе условие называло момент, когда луна стоит в зените, и она мысленно сверилась с календарём и почувствовала, как затылок сводит холодом, потому что луна войдёт в зенит этой же ночью, ближе к полуночи; третье условие требовало, чтобы открывающий знал истинное имя запечатанного, и эта строка показалась ей невыполнимой, пока она не вспомнила, что имена Семи Древних печатаются в школьных учебниках на третьей странице, и осознание того, что система сама, из поколения в поколение, вкладывала ключи в руки своих же детей, обрушилось на неё тяжелей всего остального.

Четвёртое условие говорило о крови, не любой, а конкретной, и пятое условие раскрывало, какой именно: кровь должна принадлежать тому, кто не принадлежит ни миру людей, ни миру духов, и Элис дочитала эту строку до конца только со второго раза, потому что с первого буквы расплылись перед глазами, и она стояла, вцепившись пальцами в край полки, и думала о матери, о Пустой, о женщине, которая сидела в углу комнаты и не плакала, не смеялась, не чувствовала, не жила, потому что контракт забрал у неё всё и оставил только оболочку, не принадлежащую ни царству живых, ни царству мёртвых, и эта проклятая, неправильная кровь текла теперь в жилах Элис, делая её идеальным ключом к замку, который весь мир считал неразрушимым.

Шестое условие оказалось самым страшным из всех, потому что оно гласило: кровь должна быть отдана добровольно, не пролита, не украдена, не вырвана, а именно отдана, и Элис, юрист до мозга костей, понимала это условие точнее любого мага в Ковенанте, потому что добровольность в праве означает согласие осознанное, информированное, данное тем, кто понимает цену, и она стояла посреди закрытого архива и честно признавалась себе, что не понимает цены и, вероятно, не поймёт её никогда, но седьмое условие уже тянуло её взгляд к последней строке свитка, и последняя строка гласила, что открывающий становится привязан к запечатанному нерушимым контрактом привязки четвёртого уровня, действующим до согласия обеих сторон на разрыв или до смерти одной из них.

Элис перечитала седьмой пункт трижды, и на третий раз увидела то, что заставило её сердце пропустить удар: пункт устанавливал факт привязки, срок её действия и условия разрыва, но нигде, ни в одной строке, ни в одной сноске, не было прописано, кто в этой привязке является хозяином, а кто — исполнителем, не было иерархической оговорки, без которой любой контракт превращается из цепи в договор между равными, и эта ошибка в пункте семь, эта крошечная, почти незаметная щель в тексте тысячелетней давности, была единственной причиной, по которой Элис вдруг позволила себе вдохнуть полной грудью.

Она перенесла все семь пунктов в свой блокнот ровным почерком, сохраняя оригинальные формулировки, потому что юрист, который пересказывает документ своими словами, теряет право на него ссылаться, аккуратно свернула свиток, убрала его обратно в змеиный кокон, задвинула кокон на полку и долго стояла неподвижно, пытаясь осознать, что лазейка, которую она искала всю свою профессиональную жизнь, на этот раз оказалась не в чужом договоре, а в её собственном теле, в её происхождении и в том самом наследии, от которого она бежала с семи лет, и что единственная защита от этого наследства — ошибка составителя, допущенная тысячу лет назад человеком, который, вероятно, считал себя безупречным.

На крыльце Гильдии её ждал город, и утро уже вошло в полную силу: клерки спешили к Башне со стопками пергамента, торговцы у колонн расхваливали амулеты, и в этом привычном, шумном, живом потоке Элис заметила фигуру, которая не двигалась, и неподвижность среди всеобщей спешки бросалась в глаза, как бросается в глаза чёрная нитка на белой ткани: человек в сером плаще стоял через улицу, у мясного ряда, и смотрел не на торговцев, не на Башню, а прямо на крыльцо Гильдии, прямо на неё, и когда их взгляды пересеклись, человек не отвёл глаз, не смутился, не сделал вида, что рассматривает вывеску, а просто повернулся и растворился в толпе с той выученной плавностью, которая бывает только у тех, кто привык быть незаметным.

Элис не пошла за ним, потому что юристы не бегают за свидетелями по улицам, юристы готовят вопросы заранее, но холодок, пробежавший по спине, заставил её изменить план дня: вместо кабинета и сорока трёх дел она зашла в почтовую станцию на углу, отправила Мире короткую записку с назначенной встречей у замшелой стены ближе к полуночи и вернулась домой пешком, длинным путём, трижды меняя направление и дважды заходя в лавки, чтобы убедиться в отсутствии хвоста, и хвоста не было, и от этого было не легче, а тревожнее, потому что профессионалы хвоста не показывают.

Вечер она провела в сборах, которые выглядели со стороны нелепо: юрист третьего круга складывал в холщовую сумку фонарь, моток бинта, склянку с водой, запасные очки и ордер Кассия, как будто собирался не в канализационный тоннель, а на осаду крепости, и Пункт Четыре, наблюдавший за сборами с подоконника, дважды мяукнул тем тоном, который у котов означает решительное неодобрение хозяйских глупостей, и Элис, застёгивая сумку, вслух пообещала коту вернуться к утру, потому что обещания, данные вслух, юристы исполняют чаще, чем подписанные, и в этом парадоксе она честно призналась себе впервые.

Ближе к полуночи у замшелой стены, скрывавшей вход в старые канализационные тоннели Серой Зоны, её ждала Мира, и демоница выглядела непривычно напряжённой: хвост подёргивался, жёлтые глаза то и дело скользили по теням, а травинку она сегодня не жевала, что само по себе служило тревожным знаком, и вместо привычной ухмылки Мира встретила Элис коротким кивком и словами о том, что Вельхар не придёт, потому что с самого утра за стариком ходит человек в сером плаще и архивариус, переживший уже две чистки Гильдии, не рискнул вести за собой хвост к месту, о котором не должен знать никто, передав вместо себя салфетку с нарисованным от руки планом подземного зала, куда, по его наблюдениям, перенесли Клетку после лавки Грасса.

Они спустились в тоннели молча, и с каждым шагом воздух становился гуще, холоднее и неправильнее, и Элис чувствовала, как руна на ладони разгорается не жаром, а тем самым холодом четвёртого уровня, который она помнила по папке Кассия и по собственному детству, и чем глубже они уходили, тем отчётливее Мира сбивалась с развязной походки на осторожный, пружинистый шаг существа, готового в любой момент развернуться и драться, и один раз демоница остановилась на площадке между пролётами, положила ладонь на сырую кладку и сказала, не оборачиваясь, что снизу тянет выворачивающей душу магией, от которой её собственная демоническая суть сжимается, как уголь, на который плеснули водой, и что если Элис всё ещё хочет вернуться, то сейчас самое время.

Элис ответила, что возвращаться ей некуда, потому что руна на её ладони уже выбрала за неё, и Мира хмыкнула, и в этом хмыканье прозвучало что-то похожее на уважение, и они пошли дальше, и в конце последнего пролёта тоннель расширился в просторный круглый зал, в центре которого на алтаре из чёрного базальта стояла Клетка.

Она была меньше, чем Элис представляла по описаниям: сфера размером с человеческую голову, абсолютно чёрная, поглощающая свет факелов, закреплённых по кругу зала, и не отбрасывающая ни одной тени, и от неё веяло таким первобытным, доисторическим холодом, что у Элис мгновенно замёрзли кончики пальцев, а дыхание оседало на ресницах инеем, и зал вокруг этой сферы казался не помещением, а полостью внутри зуба мира, местом, которое реальность обошла стороной и постаралась забыть.

Она подошла ближе, повинуясь не здравому смыслу, а странному, почти гипнотическому притяжению руны на своей ладони, которая теперь горела так сильно, что кожа вокруг неё покрылась тонким слоем инея, и в десяти шагах от алтаря Элис внезапно и отчётливо поняла, что Клетка не тянет её и не зовёт, а спрашивает, задавая вопрос без слов, давлением за грудиной, как задают вопрос протянутой в темноте ладонью, и что шестой пункт протокола, требующий добровольной крови, означает именно этот вопрос, на который можно ответить или не ответить навсегда.

Юристы подписывают документы, которые не дочитали, гораздо чаще, чем признаются в этом, но Элис Вайн за три года практики не поставила ни одной подписи, не зная, под чем именно она стоит, и сейчас, стоя перед чёрной сферой, она честно перечислила себе всё, что знала: кровь ключа течёт в её жилах, луна войдёт в зенит через считанные минуты, истинное имя она произнесёт, потому что его ей подарил школьный учебник, и привязка четвёртого уровня свяжет её с тем, кто выйдет, навсегда, если только ошибка в седьмом пункте не окажется тем, чем она её посчитала, и когда этот список был завершён, Элис подняла руку над алтарём и сказала вслух, в пустой зал, в лицо чёрной сфере, ту самую формулу осознанного согласия, которую произносят перед подписью под контрактом, цену которого понимаешь полностью: я понимаю риск и принимаю его.

Острый край базальта рассёк её ладонь в тот же миг, и она даже не почувствовала боли, потому что боль пришла позже, а сначала была капля: одна-единственная, тяжёлая, тёмная капля её крови сорвалась с рассечённой кожи и упала на безупречно гладкую чёрную поверхность, и в ту секунду, когда капля коснулась сферы, сквозь вентиляционный колодец высоко над залом ударил столб лунного света, лёгший точно на алтарь, и Элис поняла, что луна вошла в зенит, и что её ответ принят, и что обратного пути не существует с этого самого удара сердца.

Тишина зала взорвалась беззвучным криком, от которого у Миры подкосились ноги и она рухнула на колени, зажимая уши, а Клетка, тысячу лет остававшаяся монолитной, покрылась сетью тончайших трещин, светящихся пепельным светом, и трещины расползались по сфере со скоростью морозного узора по оконному стеклу, и сфера начала распадаться на осколки, которые не падали, а растворялись в воздухе, и изнутри хлынул поток густого серого тумана, пахнущего озоном и древней пылью, и когда туман рассеялся, у алтаря стоял человек.

Он был высоким и невероятно худым, с длинными белыми волосами, падающими на плечи, и кожей, бледной, как лунный камень, и на его запястьях пульсировали чёрные руны-кандалы, въевшиеся в плоть за века заточения, и он стоял, слегка покачиваясь, как стоит человек, слишком долго пролежавший в постели и заново обучающийся держать собственный вес, и когда он поднял голову, Элис увидела его глаза: серые, без зрачков, бесконечные, как осеннее небо перед грозой, и в этих глазах не было ни ярости, ни жажды мести, а только бездонная, невыносимая усталость и глубокое, детское недоумение перед самим фактом собственного существования.

Привязка ударила её в грудь с силой кузнечного молота, не причинив физической боли, но навсегда сшив её ауру с аурой этого незнакомца невидимой, неразрывной нитью, и Элис, задыхаясь от чужого присутствия, хлынувшего в её голову, начала лихорадочно проговаривать вслух условия привязки четвёртого уровня, потому что юридическая терминология была единственным инструментом, который у неё имелся, и единственным способом не сойти с ума: связь автоматическая, неразрывная, срок действия до согласия обеих сторон на разрыв или до смерти одной из них, пределы физического удаления подлежат установлению опытным путём, иерархия сторон договором не определена.

Незнакомец сделал шаг от неё, инстинктивно, как отстраняются от огня, и упёрся ладонями в невидимую стену, отделившую его от мира на расстоянии ровно десяти метров, и посмотрел на свои руки, потом на стену, потом на Элис, и произнёс хриплым, давно не использовавшимся голосом, что она говорит как живой контракт, на что Элис, поправляя съехавшие на кончик носа очки, ответила, что она юрист и что это её работа — находить ошибки в чужих пунктах, даже если эти пункты написаны на самой ткани реальности.