КОНТРАКТ С ХАОСОМ

Артем Оноприенко

КОНТРАКТ С ХАОСОМ

ГЛАВА 1

КОНТРАКТ НА РАЗРЫВ

Зал судебных разбирательств Гильдии Юристов пах чернилами, разогретым воском и чужим страхом — тремя запахами, которые Элис Вайн научилась безошибочно различать за три года практики, потому что чернила говорили о контракте, составленном давно и не подлежащем пересмотру, воск свидетельствовал о деле, тянущемся не первый месяц, со свечами, менянными в канделябрах раз двадцать, а страх служил верным признаком того, что кто-то в этом зале сейчас проиграет, и сегодня этим кем-то была женщина на скамье истцов, от которой тянуло стиральным мылом и чем-то кислым, что Элис давно научилась идентифицировать как запах долго сдерживаемой паники.

Элис стояла за кафедрой защиты, машинально поправляя очки указательным пальцем — жест, который она давно перестала контролировать, — и смотрела на демона, развалившегося на противоположной скамье с той развязной уверенностью, какая бывает только у существ, абсолютно убеждённых в собственной безнаказанности: Грасс, контрактор третьего круга, чешуйчатая кожа цвета старой меди, рога, зачёсанные назад на манер столичного франта, и глаза, в которых тлел вечный, ненасытный голод, те самые глаза хищника, который давно понял, что закон на его стороне, потому что закон написан теми, у кого есть деньги на хорошие чернила и хороших юристов.

— Пункт три, раздел семь, — Грасс развернул перед судьёй пергамент, и буквы на нём зашевелились, словно живые, потому что контракт был написан кровью, а кровяные чернила всегда вели себя именно так, реагируя на присутствие магии в зале, и Элис заметила, как вдова на скамье истцов вздрогнула, когда пергамент коснулся полированной поверхности стола, и металлический привкус крови достиг даже задних рядов, ибо Элис почувствовала его на языке, как если бы сама прикусила губу. — Моя клиентка подписала соглашение о защите дома, дома, ваша честь, а не отдельной комнаты и не угла, и всё имущество семьи Веллер подпадает под действие данного контракта, включая наследство и, разумеется, включая детей.

Женщина на скамье побледнела настолько, что стала почти прозрачной, и её руки, сжатые в кулаки на коленях, побелели до синевы на костяшках, и Элис знала этот жест белых костяшек и молчаливого ожидания приговора, потому что видела его у своей матери за неделю до того, как мать стала Пустой, и с тех пор этот образ преследовал её, всплывая каждый раз, когда она смотрела на людей, которые уже проиграли, но ещё не знали об этом: вдова, трое детей, дом, который покойный муж строил двадцать лет, кирпич за кирпичом, сезон за сезоном, вкладывая в каждый камень часть своей жизни.

Судья-арбитр, старый маг с руной правосудия, вытатуированной на лбу фиолетовыми чернилами, повернулся к Элис, и руна его пульсировала тусклым светом, что означало: он уже провёл первичный анализ контракта и не нашёл оснований для немедленного отклонения, что само по себе было плохим знаком.

— Мисс Вайн, какова ваша позиция? — произнёс арбитр голосом, в котором усталость тридцати лет службы смешивалась с формальной вежливостью.

Элис встала, и её пиджак — чёрный, с серебряными рунами на рукавах, которые тускло поблёскивали в свете магических ламп, — сидел на ней безупречно, потому что пиджак был её бронёй, и без брони она в этом зале не появлялась никогда, а волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тёмные пряди, но на причёску ей было решительно плевать, поскольку причёска — это роскошь для тех, у кого нет сорока четырёх дел в очереди и одного демона, который прямо сейчас пытается отнять у вдовы дом и детей.

— Ваша честь, — начала она ровным голосом, негромким и не тихим, выверенным с точностью хирургического скальпеля, — контракт моего оппонента безупречен в формулировках, и пункт три, раздел семь действительно охватывает всё имущество семьи Веллер без исключения.

Грасс улыбнулся шире, обнажив ряд острых, чуть желтоватых зубов, а вдова сжала руки ещё крепче, и Элис почувствовала, как по залу прокатилась волна зрительского облегчения — не её облегчения, конечно, а облегчения публики, которая уже решила, что дело проиграно, и приготовилась наблюдать за очередной маленькой трагедией, и Элис любила этот момент больше всего на свете, момент, когда все вокруг думают, что она проиграла.

— Однако, — она выдержала паузу ровно в две секунды, не больше и не меньше, — пункт три, раздел восемь данного контракта не содержит временных рамок.

Тишина в зале повисла абсолютная, такая, что Элис слышала, как потрескивает воск в канделябрах и как где-то в дальнем ряду кто-то сглотнул, а Грасс перестал улыбаться, и его чешуя потемнела на полтона — верный признак того, что демон наконец понял: что-то пошло не так.

— Согласно Кодексу Ковенанта, статья двенадцать, раздел четыре, — продолжила Элис, по-прежнему не повышая голоса, потому что ей не нужно было его повышать, правда и так звучала достаточно громко, — контракт без указания срока действия является недействительным, не оспоримым, не частично недействительным, а недействительным полностью, с самого момента подписания.

Она произнесла это так, как произносят приговор, не торжествуя, не радуясь, а просто констатируя факт, потому что контракт был мёртв, мёртв с того самого момента, как Грасс поставил на нём последнюю подпись, и он просто не знал об этом, а Элис знала всегда, потому что читала каждый пункт, каждую запятую, каждый пробел между строк, потому что лазейка — это не ошибка составителя, а дверь, которую кто-то когда-то забыл запереть.

Грасс дёрнулся так резко, что его когти процарапали бороздки на деревянной скамье, и прошипел что-то о технической ошибке, о том, что один пункт не может аннулировать весь контракт, что суд может пойти навстречу, но Элис даже не стала его дослушивать.

— Суд не может пойти навстречу, — сказала она, повернувшись к арбитру. — Статья двенадцать не предусматривает исключений, потому что контракт без срока — это контракт без цены, а контракт без цены — это пустой пергамент, следовательно, иск отклоняется, контракт аннулируется, семья Веллер свободна от обязательств.

Арбитр смотрел на пергамент долго, его руна на лбу пульсировала, проверяя, считывая, взвешивая каждое слово, и Элис не нервничала, потому что знала: она права, она всегда знала, и это было одновременно и даром, и проклятием — знать, что ты права, и не иметь возможности исправить все остальные контракты в мире, по которым люди теряли дома, детей, жизни, не потому что не хотели сопротивляться, а потому что не умели читать между строк.

Арбитр кивнул с той усталой медлительностью человека, который видел сотни таких побед и понимал, чего стоит каждая из них, и произнёс формулу, ради которой Элис сегодня встала в шесть утра: иск отклонён, контракт аннулирован, следующее дело.

Грасс встал, и его стул заскрипел по каменному полу так, словно кто-то закричал, и он смотрел на Элис с выражением, которое она видела слишком часто за годы работы, не яростью, нет, а холодным, методичным запоминанием, когда существо добавляло её лицо, её имя и её голос в свой внутренний список тех, кому когда-нибудь придётся заплатить, и Элис мысленно добавила его в свой собственный список, тех, кого следовало опасаться, но не слишком, потому что бояться всех подряд — значит не успевать работать.

— Мисс Вайн, — прошипел он, проходя мимо, и от его дыхания пахнуло серой, — мы ещё встретимся.

— Надеюсь, не в суде, — ответила Элис, укладывая бумаги в папку. — У меня обед через час, и я не намерена его пропускать.

Грасс хлопнул дверью, и вдова бросилась к Элис со слезами, благодарностями и дрожащими руками, которые хватали её за локоть и не отпускали, и Элис позволила обнять себя на три секунды, не больше, потому что дольше означало начать чувствовать, а чувствовать в этой профессии значило тонуть, и у неё не было времени тонуть, у неё было ещё сорок три дела в очереди.

— Не благодарите, это моя работа, — сказала она, мягко отстраняясь. — Идите домой, обнимите детей и никогда, слышите, никогда не подписывайте контракт без юриста, даже если демон предлагает бесплатную консультацию.

Вдова ушла, утирая слёзы рукавом, а Элис собрала оставшиеся бумаги, сложила их в папку и выдохнула, глядя на свои руки, которые не дрожали, и это было хорошо, значит, она ещё держалась, значит, сорок три дела её не сломают, по крайней мере, не сегодня.

Она вышла из зала в коридор, который гудел, как растревоженный улей: маги в мантиях спешили мимо, прижимая к груди свитки, клерки сновали со стопками пергамента, а демоны-контракторы в дорогих деловых костюмах обменивались визитками у колонн, и весь этот мир состоял из сделок, из контрактов, из пунктов и статей, из подписей и печатей, из чернил и крови, всё было задокументировано, зафиксировано, подшито в архивы, и Элис шла по этому миру быстро, отстукивая каблуками по мраморному полу, к своему кабинету семьсот двенадцать на седьмом этаже.

Кабинет был именно таким, каким она его оставила утром: стол, заваленный папками, окно на восток с видом на Башню Гильдии, и Пункт Четыре — рыжий кот неопределённой породы, который спал на единственном свободном углу стола с тем презрением ко всему живому, которое обычно свойственно только верховным магам и очень старым кошкам.

Элис бросила папку на стол, и Пункт Четыре открыл один жёлтый глаз, мяукнул осуждающе и снова закрыл, давая понять, что он в курсе всех её побед и поражений и ни то, ни другое его не впечатляет.

— Не начинай, — сказала Элис, наливая себе кофе из жестяного чайника, холодный, вчерашний, с плёнкой на поверхности. — У меня сорок три дела в очереди и ни малейшего желания обсуждать твои обиды.

Кот зевнул, показав розовый язык и острые молочные зубы, перевернулся на другой бок и демонстративно повернулся к ней хвостом.

Элис выпила кофе залпом, поморщилась, кофе был отвратительный, как и всегда, и только успела открыть первую папку, как дверь её кабинета открылась без стука, и в проёме сгустилась тень, от которой температура в комнате упала на пару градусов.

Лорд Кассий стоял на пороге — высокий, седой, безупречно одетый в тёмно-серый костюм, застёгнутый на все пуговицы, и в неизменных чёрных перчатках на руках, которые он не снимал никогда, ни зимой, ни летом, ни в своём кабинете, ни в чужом, и никто в Гильдии за все годы её работы так и не выяснил почему, а Элис знала о нём три вещи: он был лучшим юристом в истории Ковенанта, он никогда не повышал голос, и он никогда не снимал перчатки, всё остальное было тайной, которую Кассий хранил так же тщательно, как Гильдия хранила свои архивы.

— Мисс Вайн, — его голос был ровным, вежливым и тихим, голос человека, которому не нужно было повышать тон, потому что его тихий голос резал точнее любого крика. — У меня для вас новое задание.

Элис не подняла головы, продолжая смотреть в папку, хотя её пальцы на краю стола чуть сжались, потому что Кассий никогда не приходил к подчинённым лично, он отправлял клерков, секретарей, магических вестников, и лично он появлялся только тогда, когда дело было из тех, о которых не пишут в официальных отчётах.

— Я занята, Лорд Кассий, потому что сорок три дела всё ещё ждут меня в очереди.

— Это важнее сорока трёх дел.

Элис сняла очки, протёрла их краем рукава и надела обратно — жест перезагрузки, жест «я слушаю, но мне это решительно не нравится», который Кассий, конечно, считывал так же хорошо, как она считывала его паузы.

— Садитесь, Лорд Кассий, — предложила она, хотя заранее знала, что он не примет приглашение.

Кассий, разумеется, не сел: он подошёл к её столу и положил перед ней тонкую папку, не пергаментную, а бумажную, белую, гладкую, без рун, без печатей и без водяных знаков, и Элис не видела такой бумаги ни разу в жизни, потому что в Гильдии пользовались пергаментом, хранящим магическую подпись, а бумага была для тех, кто не хочет оставлять следов.

— Нижний Ковенант, — сказал Кассий. — Серая Зона, мошенничество с контрактами, поддельные руны, нелегальная торговля магическими услугами, стандартное дело: Инквизиция не хочет марать руки, Гильдия не хочет привлекать внимание, вы — идеальный вариант, тихо, быстро, без шума.

Элис посмотрела на папку, но не открыла её, а Пункт Четыре на столе перестал притворяться спящим и уставился на Кассия с тем особенным кошачьим подозрением, которое он обычно приберегал для грозовых туч и незнакомых собак.

— Это работа для стажёра, — сказала Элис, — а не для юриста третьего круга.

— Для юриста, которому я доверяю.

Элис подняла бровь, потому что слово «доверяю» Кассий произносил редко, за три года работы она слышала его дважды, первый раз, когда он предлагал ей должность, и второй раз сейчас, и оба раза после этого слова её жизнь менялась так, что вернуться к прежней было уже невозможно.

— Лорд Кассий, что в этой папке такого, что вам нужен не стажёр, а именно я?

Кассий молчал семь секунд, и Элис считала, всегда считала, потому что его паузы были информативнее слов: три секунды означали раздражение, пять — раздумье, а семь — что он собирается сказать нечто, что ему самому не нравится.

— В Серой Зоне, — произнёс он наконец, и его голос стал тише на полтона, — продают не просто поддельные контракты, там продают артефакты, старые, очень старые, из тех, что не должны существовать.

— Какие артефакты? — спросила Элис, не отрывая взгляда от белой папки.

— Я не знаю, и именно поэтому мне нужно, чтобы вы узнали, — ответил Кассий. — Найдите источник, задокументируйте, и если обнаружите что-то, не относящееся к контрактам, принесите мне лично, не фиксируя в отчёте.

Элис замерла, и Пункт Четыре тоже замер, перестав вылизываться, потому что даже кот чувствовал напряжение, повисшее в комнате, густое, как дым, и такое же удушливое.

— Не фиксируя в отчёте, — медленно повторила она. — Это нарушение статьи четырнадцать Кодекса Гильдии.

— Я знаю, — ответил Кассий без единой нотки смущения в голосе.

— И вы просите меня его нарушить.

— Я прошу вас хорошенько подумать, — сказал он, и в этой формулировке было больше приказа, чем в любом прямом повелении.

Кассий повернулся и пошёл к двери, но остановился на пороге, не оборачиваясь, и его тень легла на пол длинным серым клинком.

— Вы лучший разрыватель контрактов, которого я воспитал, Элис, — произнёс он в дверной проём. — Не подводите меня.

Дверь закрылась тихо, без стука, как и открылась, и температура в кабинете медленно вернулась к нормальной, хотя Пункт Четыре ещё долго не начинал мурчать, потому что он не мурчал, когда чувствовал тревогу, а сейчас он чувствовал её совершенно определённо.

Элис сидела, глядя на папку, белую, гладкую, без рун, без печатей, от которой слабо веяло холодом четвёртого магического уровня, холодом Кассия, и наконец открыла её: внутри лежали лист с адресом, названием таверны, именем информатора и одна строчка, написанная рукой Кассия, ровной, безупречной, с таким нажимом, словно он выводил не слова, а приговор: «Не лезьте глубже, чем нужно, но если уже залезли — не останавливайтесь».

Элис закрыла папку, допила отвратительный кофе, поморщилась и встала, сказав коту, что уходит и чтобы он не ждал, а Пункт Четыре в ответ зевнул, перевернулся на другой бок и закрыл глаза, и Элис взяла пиджак, очки и папку и вышла в коридор, направляясь к лестнице, которая вела вниз, в Нижний Ковенант.

Переход между Верхним и Нижним Ковенантом напоминал шрам на теле города: широкая каменная лестница, вырубленная прямо в скале, уходила вниз, в темноту, и с каждым шагом свет магических фонарей тускнел, а воздух становился гуще, плотнее, тяжелее, словно сама атмосфера сопротивлялась тому, чтобы кто-то спускался туда, куда спускаться не следовало, и пахло уже не чернилами и страхом, а ржавчиной, жареным мясом и чем-то сладковатым, демоническим, от чего хотелось зажать нос, но Элис не зажимала, потому что она здесь провела три года своей жизни, с семи до десяти лет, пока мать не стала Пустой и пока Гильдия не забрала её наверх, в мир чистых пергаментов и правильных контрактов, и память об этих трёх годах жила в ней до сих пор, в каждом вдохе, в каждом звуке, в каждом ощущении камня под пальцами, когда она, маленькая, цеплялась за перила, чтобы не упасть.

Элис не любила вспоминать мать, не потому что не любила её, любила, конечно, а потому что вспоминать Пустую было всё равно что смотреть в колодец без дна: ты видишь стены, видишь темноту внизу, но не видишь конца, и каждый раз, когда ты думаешь, что вот-вот нащупаешь дно, его не оказывается, и ты падаешь дальше, и дальше, и дальше, пока не забываешь, что вообще хотел найти; мать сидела в углу комнаты и не плакала, не смеялась, не чувствовала, не жила, контракт забрал у неё всё, эмоции, воспоминания, желание дышать, и оставил только оболочку, которая сидела и смотрела в стену, а Элис было семь, когда это случилось, и она запомнила не мать, а отсутствие матери, пустое место там, где раньше было тепло.

На середине лестницы её ждала Мира.

Демоница сидела на перилах, болтая ногами в стоптанных ботинках, и лениво жонглировала тремя медными монетами, а её тонкий чёрный хвост с кисточкой на конце покачивался в такт музыке, которая глухо доносилась из таверны где-то внизу, и Мира была красивой той самой опасной красотой, от которой хочется смотреть и одновременно не хочется подходить слишком близко: маленькие загнутые назад рога с царапиной на левом, память о драке трёхлетней давности, тёмная кожа с золотистыми веснушками, которые проступали ярче, когда Мира злилась, жёлтые глаза с вертикальными зрачками и улыбка, в которой было слишком много зубов, чтобы считать её дружелюбной.

— Элис Вайн! — Мира спрыгнула с перил, приземлившись абсолютно бесшумно, и монеты исчезли в её карманах с ловкостью, которой позавидовал бы любой карманник. — Живая! Я уже начала скучать, три недели без тебя, три недели без моих любимых судебных разбирательств и без того, чтобы кто-нибудь объяснял мне, какую именно статью я нарушаю на этой неделе.

— Мира, — произнесла Элис тоном, не терпящим продолжения.

— Что? Я имею право скучать, ты мой любимый юрист, единственный, кто не пытается засадить меня в Клетку за работу без лицензии, — демоница оскалилась, но под взглядом Элис посерьёзнела. — Ах, дело. Идём: таверна «Ржавый Контракт», третий столик от входа, там сидит мой информатор, или сидел, по крайней мере, час назад.

Они пошли вниз, Мира впереди, Элис за ней, две фигуры в полумраке, одна с рогами, другая с очками, и каблуки Элис отстукивали по камню дробный ритм, в то время как ботинки Миры не издавали ни единого звука, потому что демоны умели ходить тихо, а юристы — нет.

Нижний Ковенант открылся перед ними, как старая, плохо зашитая рана: узкие кривые улицы, освещённые не магическими фонарями, а самодельными лампами, которые коптили и мигали, вывески лавок, написанные от руки, криво и с ошибками, «Кантракты дёшево», «Руны на заказ», «Снимаю проклятия. Гарантия. Ну, почти гарантия», и из приоткрытой двери мясной лавки тянуло кровью и дымом, а из подвала напротив доносился пьяный, хриплый, надрывный смех.

Люди здесь не носили рун на руках, по крайней мере, не все: некоторые, контракторы и мелкие маги, те, кто мог позволить себе лицензию, носили, но большинство просто жили, без магии, без контрактов, без защиты, жили так, как жили до Ковенанта Старшего, до Первого Контракта, до всей этой системы пунктов и статей, которая наверху называлась порядком, а внизу — клеткой, и Элис шла по этим улицам, чувствуя, как Нижний Ковенант узнаёт её, как старые стены запоминают её шаги, как тени в переулках провожают её взглядом.

— Сюда, — Мира свернула в переулок, потом ещё раз, потом ещё, и Элис потеряла счёт поворотам после четвёртого. — Таверна за углом, и не говори, что ты из Гильдии, не говори, что ты юрист, здесь это, мягко говоря, не любят.

— Я знаю, Мира, я знаю это дольше, чем ты, — пожала плечами Элис.

— Ты всегда знаешь, и это меня бесит, — проворчала демоница, толкая тяжёлую дубовую дверь.

Таверна «Ржавый Контракт» встретила их именно так, как Элис помнила: темнотой, шумом, запахом эля, жареного лука и чего-то, что лучше было не идентифицировать, липким от пролитого пива полом, закопчёнными стенами с выцарапанными рунами, не магическими, а просто каракулями, которые оставляли пьяные посетители, и гномом, который спал лицом в тарелке и тихо похрапывал за угловым столом.

Мира провела Элис к третьему столику, где сидел мужчина, худой, в капюшоне, с кружкой, из которой он явно не пил, потому что его пальцы, тонкие, с обкусанными ногтями, лежали на столе и мелко дрожали, и Элис сразу поняла, что это дрожь не от холода, а от страха, того особенного страха, который бывает у людей, слишком долго знавших слишком много.

— Это Вельхар, — сказала Мира. — Архивариус, бывший, работал в Гильдии ещё до Кассия, до реформы, знает всё, что было до Кодекса.

Мужчина поднял голову, и Элис увидела лицо, старое, морщинистое, с мутными глазами, в которых, однако, было что-то живое и пугающе видящее, глаза человека, который слишком долго смотрел в архивные свитки и однажды увидел там то, чего видеть не следовало.

— Мисс Вайн, — произнёс он голосом тихим, шелестящим, как старые пергаментные страницы. — Садитесь, потому что у нас мало времени и много того, что вам не понравится.

Элис села, Мира встала за её спиной, и Элис чувствовала, как демоница напряжена, плечи сведены, пальцы сжаты, а кисточка на кончике хвоста мелко подрагивает, потому что Мира не боялась почти ничего на свете, но сейчас боялась, и это пугало Элис больше всего.

— Что вы знаете о поддельных контрактах в Серой Зоне? — спросила Элис, доставая из кармана блокнот и ручку.

Вельхар усмехнулся устало, старчески, и его пальцы перестали дрожать, но сжались вокруг кружки так, что костяшки побелели.

— Поддельные контракты — это приманка, мисс Вайн: кто-то продаёт их, чтобы отвлечь внимание от того, что продают на самом деле.

— Что продают на самом деле? — спросила Элис, подаваясь вперёд.

Вельхар наклонился через стол, понизил голос до шёпота, и Элис пришлось наклониться тоже, и она почувствовала его запах, старая бумага, пыль, и под этим что-то горькое, как полынь, запах человека, который слишком долго хранил чужие секреты.

— Клетки, — прошептал Вельхар, и это слово в его устах прозвучало как приговор. — Запечатанные Клетки, из тех, что не должны существовать, из тех, что Ковенант Старший закрыл тысячу лет назад.

Элис замерла, её очки сползли на нос, но она не поправила их, потому что слово «Клетки» ударило её в солнечное сплетение, не больно, но перехватило дыхание, ведь Клетки были тем, что каждый ребёнок в Ковенанте знал с шести лет: семь тюрем для семи Древних Богов, которые восстали против мира, и Ковенант Старший, великий герой, запечатал их, спас мир, конец урока, следующая тема, не думай, не спрашивай, не лезь; но Вельхар произнёс это слово так, как произносят смертельный диагноз, не «Клетки», а Клетки, как будто они были живыми, голодными, ждущими.

— Вы уверены? — спросила Элис, чувствуя, как холод пополз по позвоночнику.

— Я видел одну три дня назад: принесли в лавку Грасса, да, того самого контрактора третьего круга, который работает на кого-то, но на кого именно, я не знаю, и Клетка была настоящая, я чувствовал. — Вельхар облизнул пересохшие губы, и его зрачки расширились. — Тысячу лет я работал в архиве, мисс Вайн, и я знаю, как пахнет Пустота.

Элис выпрямилась и посмотрела на Миру, которая не улыбалась совсем, впервые за весь день, полностью, окончательно, и её жёлтые глаза были неподвижны, зрачки сужены в тонкие вертикальные щели, как у кошки, которая увидела то, чего видеть не должна была.

— Элис, — сказала Мира тихо, без шуток, без зубов, — если это правда, если кто-то действительно торгует Клетками, это не мошенничество, это война.

Элис молчала, глядя на Вельхара, на его мутные видящие глаза, на его тонкие дрожащие руки, на кружку, из которой он не пил, потому что руки не слушались, и понимала, что стоит на пороге чего-то, из чего нет возврата, чего-то вроде двери, которую нельзя закрыть, стоит её один раз открыть.

— Покажите мне, — сказала Элис, и её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала.

Вельхар покачал головой так резко, словно его ударили.

— Не сегодня, не здесь, слишком много глаз. — Он мотнул подбородком в сторону зала, и Элис проследила за его взглядом: в углу, за колонной, сидел человек в сером плаще, который не пил, не ел и смотрел прямо на них. — Приходите завтра, ночью, я покажу, но только, мисс Вайн…

Он наклонился ещё ближе, и его дыхание коснулось её уха, горячее и прерывистое.

— Не открывайте то, что закрыто, потому что некоторые двери лучше не трогать.

Элис встала, положила на стол серебряную монету, не контракт, не сделку, просто благодарность, и металл звякнул о дерево, и Вельхар вздрогнул от этого звука, как от удара.