Тайна Серебряного Звездочета

«Тише вы, не сопите под руку», бормотал Алёшка, поправляя круглые очки на переносице. «Тут использован полуустав с сокращениями и вязь. Мастер Силантий был человеком ученым, старообрядческой выучки. Смотрите сами: под чертежом идут четыре круглые сургучные печати с личным клеймом купца Полежаева - медведь с топориком. А возле каждой печати - стих-загадка».

«Читай уже, Профессор, не томи», поторопила Даша, ловко очищая от оранжевой кожуры морозный мандарин. Она разломила его на четыре дольки и раздала каждому по кусочку. «У нас времени в обрез. Завтра тридцатое, послезавтра канун Нового года. Если эти двое с фургоном вернутся, мы должны знать, куда они сунутся в следующий раз».

«Слушайте», Алёшка откашлялся и торжественно прочитал первую строчку:

«Первый узел сокрыт во клети огненной, идеже вода силу паровую емлет да железо плавит».

«Ну, это проще пареной репы», заметил Ваня, с аппетитом жуя кисло-сладкую дольку. «Огненная клеть - это же котельная музея! Там как раз уголь топят, чтобы трубы греть. Значит, первую загадку воры уже почти разгадали, потому вчера в слуховое окно и полезли. Только вместо всего Звездочета латунный якорек потеряли».

«Точно», кивнул Костя, внимательно разглядывая чертеж. «Они думали, что автомат лежит целиком в футляре. А теперь читай вторую строчку».

Алёшка перевел палец на второй сургучный оттиск:

«Второй узел положен на речном стрежне, идеже шумное колесо водяное круг вершит, а жернов белый камень в снежную муку перетирает во славу зимней тишины».

В штабе повисла короткая тишина. Ребята переглянулись.

«Шумное колесо и жернов?» нахмурилась Даша. «Это же мельница! В Крутояре только одна старая мельница - водяная мельница Полежаева на дальнем острове Ярыни, за Кривым коленом!»

«Именно так», подтвердил Алёшка, сверяясь со своей записной книжкой. «Полежаев построил ее в тысяча девятьсот пятом году. Там стояло огромное пятиметровое колесо с деревянными лопастями. В тридцатые годы мельницу закрыли, плотину размыло весенним паводком, но само дубовое бревенчатое здание на острове до сих пор стоит целое. Зимой туда только охотники за зайцами на лыжах добираются».

«А что там спрятано?» спросил Ваня, приподнимаясь на цыпочки.

«Судя по чертежу, заводной звездный барабан», Костя указал пальцем на сложный узел с косыми зубьями и спиральной пружиной. «Главный силовой накопитель. Именно он заводит всю механику и вращает небесную сферу со звездами. Без него часы мертвы».

«А третья строчка?»

«Третья строчка вот», Алёшка прищурился:

«Третий вестник вознесен под небесный флюгер, идеже девы холсты белят да пряхи старинную песнь поют, взирая на четыре стороны света».

«Под флюгер...» протянул Костя. «Флюгер с медным петушком у нас в городе только в одном месте - на чердачном шпиле главного усадебного дома музея! Там в мансарде до революции была купеческая белильня и ткацкая светлица, где дворовые девушки полотно ткали. Сейчас там музейный чердак, забитый старыми сундуками и прялками».

«А четвертая печать?» не унимался Ваня.

Алёшка помрачнел и развел руками:

«А четвертая строка полустерта. Сургуч растрескался, чернила выцвели. Можно разобрать только слова: тайный ларь... откроется лишь в полночь... зеленый луч полуночной зари... и спасение града Крутояра. Что за зеленый луч и какое спасение, совершенно непонятно».

«Разберемся по ходу дела», твердо сказал Костя, застегивая полушубок. «Главное мы поняли. Наш латунный анкер - это только первая часть. Вторая часть - звездный барабан на заброшенной мельнице. Третья - олень на чердаке музея. А четвертая откроется сама, когда часы соберут воедино. Сейчас я иду в милицию к Кузьмичу. Мы обязаны официально заявить о нападении на музей. А потом забегу в депо к папке: надо показать ему этот анкер, вдруг там штифт погнут при падении».

«А мы что делаем?» спросила Даша, подтягивая шерстяные перчатки.

«Вы с Ваней берете санки и идете на Базарную площадь. Там сегодня открывается большая предновогодняя ярмарка и елочный базар. Народу будет тьма со всего района. Если эти жулики остались в городе, они обязательно где-то там крутятся: им же надо фургон заправлять, еду покупать да телефон-автомат искать. Следите в оба, но в драку не лезьте. Встречаемся здесь ровно в три часа дня».

Отделение милиции Крутояра помещалось в одноэтажном бревенчатом домике с вывеской под жестяным козырьком на улице Карла Маркса. Внутри пахло сургучом, махорочным дымом, мокрыми валенками и елочной смолой.

Старшина Кузьмич - коренастый, круглолицый милиционер лет пятидесяти с пышными рыжеватыми усами - сидел за массивным столом и подшивал бумаги суровой ниткой. На столе перед ним стояла пузатая банка с квашеной капустой, лежала четвертинка ржаного хлеба и красовалась огромная стопка заявлений от местных жителей.

«Здорово, Рогов-младший», добродушно прогудел старшина, поднимая глаза от папки. «Ты чего в такой мороз по улицам шастаешь? У вас в школе разве каникулы не начались?»

«Начались, дядя Вася», Костя аккуратно притворил за собой обитую войлоком дверь. «Я по срочному делу. Вчера вечером на краеведческий музей нападение совершено. Двое неизвестных взломали решетку котельной, проникли в подвал и пытались похитить детали Звездочета. Мы с ребятами спугнули их с башни, но они уехали на синем фургоне с брезентовым верхом».

Кузьмич медленно отложил шило, пригладил усы и с укоризной посмотрел на мальчика:

«Костя, ты парень толковый, весь в отца. Но фантазии у тебя через край бьют. Какое нападение? Какие похитители на синем фургоне? Я сегодня утром лично с Антониной Петровной по телефону разговаривал. Она сказала, что хулиганы старую решетку на котельной погнули да пустой деревянный ящик по двору прокатили. Плотники этот ящик сами на снег выбросили, потому что он от сырости рассохся. А решетка та еще при нэпе сгнила, ее пальцем ткни - сама отвалится».

«Дядя Вася, да они же с монтировкой были!» горячо возразил Костя. «И напарник у него долговязый, в овчинном тулупе с веревкой, Чугуном зовут! А главный - в круглых очках и длинном клетчатом шарфе, говорит с выкрутасами, как артист из театра!»

Кузьмич тяжело вздохнул, встал из-за стола, подошел к окну и указал пальцем на улицу:

«Ты погляди, что за окном делается. На Базарной площади три тысячи человек гуляют. Со всего района колхозники свинину, масло да мед привезли. Семь елочных базаров работают, ледяную горку доделывают, электросеть под иллюминацию подключают. У меня три дружинника с гриппом свалились, а в совхозе Заречный ночью у сторожа петуха племенного со двора утащили. Мне что, прикажешь весь отдел под ружье ставить из-за того, что вы с пацанами в снежки переиграли и привидений в тулупах увидели?»

«Но они вернутся за остальными деталями!»

«Вот когда вернутся, тогда и свисти в свисток», мягко, но непреклонно отрезал старшина. «А сейчас марш домой, матери по хозяйству помогай. Не морочь людям голову перед праздником».

Костя сжал зубы, вежливо попрощался и вышел на морозное крыльцо. Надеяться на милицию было бесполезно: для взрослых это была обычная предновогодняя суматоха, где разбитое слуховое окно казалось пустяковой детской шалостью.

До локомотивного депо Костя добежал за пятнадцать минут, срезав путь через заснеженные стрелочные переводы станции.

В депо царил привычный трудовой гул. В огромных кирпичных стойлах стояли могучие тепловозы и два старых паровоза серии «Э», которые держали в горячем резерве на случай сильных заносов. В воздухе стоял густой, родной для Кости запах горячего машинного масла, угля, керосина и каленого металла. Высоко под потолком с шипением вспыхивали голубые сполохи электросварки.

Отец Кости, Павел Рогов, старший мастер цеха подъемочного ремонта, стоял возле огромного токарно-винторезного станка «Красный пролетарий» и проверял микрометром шейку тяжелой колесной пары. Он был широкоплечим, немногословным человеком с внимательными серыми глазами и сильными, въевшимися в кожу мазутом руками.

«Здорово, сынок», Павел вытер ладони ветошью и присел на деревянный ящик с инструментами. «Мать говорила, ты с утра на башне пропадаешь. Что стряслось? Лицо на тебе темнее чугунной чушки».

Костя огляделся по сторонам, подошел вплотную к верстаку и бережно вынул из внутреннего кармана полушубка латунный анкерный спуск, завернутый в чистую тряпицу.

«Пап, погляди. Только никому не говори».

Павел Рогов взял деталь в широкие мозолистые ладони. Его брови удивленно взметнулись вверх. Опытный механик, отдавший железной дороге двадцать пять лет, мгновенно оценил вещь. Он поднес анкер к глазам, осторожно проверил ногтем люфт на крошечной стальной оси, вгляделся в прозрачные грани рубиновых камней и тихо присвистнул:

«Матерь честная... Да это же работа Силантия Воронова. Тот самый анкер со свободным ходом от Звездочета. Я его чертежи в музейном архиве видел, когда втулки точил. Откуда он у тебя, Костька?»

Костя без утайки рассказал отцу всё: и про ночной фургон у котельной, и про долговязого Чугуна с коротышкой в шарфе, и про лавину с крыши сарая, и про найденный пергамент с четырьмя клеймами, и про разговор с Кузьмичом в милиции.

Павел слушал сына молча, не перебивая ни единым словом. Лицо его становилось все строже и сосредоточеннее. Когда Костя закончил, мастер аккуратно положил анкер обратно на фланель и тяжело положил руку сыну на плечо.

«Кузьмича не вини», негромко произнес отец. «У него служба такая: пока кровь не прольется или витрину не разобьют, ему протокол шить не к чему. А в городе и правда суматоха, все к тридцать первому числу готовятся. Но ты запомни, Костя: если в механизм попала посторонняя песчинка, его нельзя оставлять без присмотра. Рано или поздно шестерни срежет».

«Значит, ты мне веришь, пап?» с надеждой спросил Костя.

«Металл врать не умеет», Павел кивнул на латунную деталь. «Такую вещь воры из музея просто так не выронили бы. Раз полезли - значит, знают, за чем идут. Тот, кто этот заказ придумал, в старинных часах понимает куда больше нашего Кузьмича. Анкер спрячь в надежное место. Никому не показывай, даже в школе не хвастайся. А с мельницей на Ярыне будьте втрое осторожнее. Там у Кривого колена промоины бывают даже в лютый мороз: бьют донные ключи, лед тонкий, как папиросная бумага».

«Мы осторожно, пап. Мы веревку возьмем и лыжи».

«Знаю я ваше «осторожно», усмехнулся мастер, но в глазах его блеснула отцовская гордость. «Мужиками растете. Только помни, сынок: железо починить всегда можно, а товарища беречь надо пуще глаза. Ступай. И если что-то пойдет не так - сразу беги в депо ко мне. Понял?»

«Понял, пап!»

Костя спрятал драгоценный анкер за пазуху и выбежал из ворот депо. На душе стало легко и уверенно: отец поверил, а значит, за спиной была надежная опора. Теперь оставалось главное - найти следы похитителей на Базарной площади и не дать им добраться до старой мельницы первыми.

Клетчатое пальто на елочном базаре

Базарная площадь Крутояра двадцать девятого декабря напоминала огромный праздничный муравейник, разворошенный веселым северным ветром. Вдоль старых каменных торговых рядов с побеленными арочными галереями протянулись сотни деревянных прилавков. Здесь пахло свежей смолистой хвоей, печеными яблоками в карамели, жареными подсолнечными семечками, соленой стерлядью и горячим сбитнем, который дородные продавщицы в цветастых пуховых полушалках разливали прямо из огромных медных самоваров с начищенными до блеска боками.

В центре площади высилась главная городская елка - пышная, тридцатиметровая лесная красавица, привезенная на трех сцепленных лесовозах из дальнего таежного урочища. На ее мохнатых лапах покачивались огромные расписные картонные часы, стеклянные серебряные шишки и гирлянды из разноцветных круглых лампочек, которые электромонтеры как раз подключали к временному трансформатору.

Рядом плотники заканчивали возведение деревянного павильона курантов. Это было изящное бревенчатое сооружение с резным коньком, широкими стеклянными окнами-витринами и высоким шпилем, на котором красовался кованый жестяной месяц со звездой. Вокруг павильона уже толпились горожане: всем не терпелось увидеть, как завтра сюда доставят знаменитого Звездочета.

Даша Метёлкина скользила вдоль ледяных дорожек, залитых по периметру площади. На ней были надеты белые фигурные коньки с пристегнутыми на время перехода деревянными колодками-чехлами, синяя спортивная куртка и вязаная шапочка с помпоном. Глаза девочки зорко сканировали толпу, выхватывая знакомые лица соседей, одноклассников, торговцев и приезжих колхозников.

Чуть позади, таща за собой легкие деревянные санки с мешком опилок для маскировки, неторопливо шагал девятилетний Ваня. На голове у Вани поверх шапки был намотан мамин пуховый белый шарф, так что из-под шерсти виднелся только покрасневший от мороза кончик носа да внимательные серые глаза. Картонный перископ лежал в кармане пальтишка, готовый к немедленному бою.

«Даша», тихо шепнул Ваня, поравнявшись с сестрой возле лотка с мочеными яблоками. «У аптекарского ларька. Смотри на четыре часа».

Даша сделала вид, что поправляет шнурок на правом коньке, и незаметно скосила взгляд в сторону аптечного павильона с зеленой вывеской.

Там, зябко вжимая голову в плечи и переминаясь в тонких городских ботинках на тонкой кожаной подошве, стоял тот самый субъект. Длинный клетчатый шарф ядовитых расцветок был намотан вокруг его шеи не меньше пяти раз, причем один конец волочился по утоптанному снегу почти до земли. Из-под куцего каракулевого воротника торчали острые худые плечи. Человек судорожно согревал дыханием скрюченные пальцы в рваных вязаных перчатках и о чем-то громко спорил с пожилой аптекаршей в ватной телогрейке.

«Мадам, неужели в вашем благословенном провизорском заведении нет элементарных грудных сборов?» доносился до ребят дребезжащий, напыщенный голос. «Мой почтенный компаньон кашляет так, будто в его бренной груди работает камнедробильный механизм железнодорожного депо! У него температура тридцать восемь и пять, бред и полнейший упадок жизненных сил! Дайте мне корень солодки, банку алтейного сиропа и полкило эвкалиптовых леденцов!»

«Леденцы на кондитерском лотке покупай, мил человек», невозмутимо басила аптекарша, поправляя весы с гирьками. «А от кашля у нас только сухая микстура в пакетиках по три копейки да горчичники. Бери, пока не разобрали, перед праздником весь город чихает».

Коротышка с отчаянием выгреб из кармана горсть мелочи, бросил на прилавок, схватил пачку горчичников и сунул под мышку. В этот момент на углу площади пронзительно зазвенел звонок в остекленной телефонной будке междугородной связи.

Субъект в клетчатом шарфе вздрогнул, словно его ударили током. Он торопливо огляделся по сторонам, натянул шапку по самые уши, спрятал нос в шарф и приземистой рысцой бросился к телефонной будке.

«Он звонит кому-то!» шепнула Даша, мгновенно сбросив с коньков деревянные чехлы. «Ваня, ползи за сугроб у трансформатора. Будка стоит прямо за снежным валом, там щель между досками отличная. Только тихо, как мышь!»

«Я не мышь, я разведчик», солидно буркнул Ваня.

Мальчик ловко нырнул за высокий снежный сугроб, который дворники сгребли к деревянной стене трансформаторной будки. Сугроб был твердым, наметенным метелью, но Ваня на животе протиснулся в узкую промоину между слежавшимся настом и деревянным щитом. До стеклянной стенки телефонной будки оставалось меньше полуметра. Стекла будки изнутри покрылись плотным слоем морозных узоров, однако форточка сверху была приоткрыта на пару сантиметров для вентиляции, и каждое слово говорившего разносилось по морозному воздуху с идеальной отчетливостью.

Ваня вытащил свой картонный перископ, осторожно выставил зеркальце над кромкой сугроба и прильнул глазом к окуляру.

Внутри будки незнакомец судорожно вдавливал в ухо тяжелую черную карболитовую трубку автомата. Пальцы его дрожали так, что монета достоинством в пятнадцать копеек дважды падала в щель возврата.

«Алло! Барышня, соедините с областным центром, добавочный сорок два! Срочно, категория молния!» истерично кричал он в мембрану. «Да, жду! Жду, ради всего святого!»

В трубке что-то щелкнуло, раздался протяжный металлический гудок, а затем послышался глухой, резкий и властный мужской голос, от которого даже у Вани за сугробом мороз пробежал по коже.

«Слушаю. Мягков, ты почему звонишь по открытой линии?»

«Аркадий... мон шер Аркадий Семенович!» запричитал Феликс, вжимаясь спиной в стекло будки и прижимая трубку обеими руками. «У нас чрезвычайное происшествие форс-мажорного характера! Вчера ночью операция в музее была проведена с безупречной артистической точностью, но... возникла непредвиденная накладка чисто постановочного свойства!»

«Говори по делу, фигляр», отрезал голос из трубки, и в нем зазвенела неприкрытая сталь. «Звездочет у вас?»

«Футляр у нас!» выпалил Феликс, покрываясь испариной, несмотря на двадцатиградусный мороз. «Подлинный купеческий дубовый ларец с латунными коваными петлями! Но когда мы вскрыли его в укрытии... там оказались только бархатные подушки, деревянные распорки и пустые гнезда! Самого автомата внутри не было! Музейщики его разобрали!»

На том конце провода повисла тяжелая, леденящая пауза. Было слышно, как невидимый собеседник медленно, со свистом выдыхает табачный дым.

«Вы два круглых, набитых опилками идиота», с ледяным бешенством произнес Аркадий Брусницын. «Я предупреждал тебя, Кларнет: автомат Силантия Воронова нельзя брать с наскока, как колхозный амбар. Ты нашел в запаснике пергамент с реестром шестерен?»

«Э-э... видите ли, мон шер...» замялся Феликс, и голос его сорвался на визг. «В момент отхода с объекта на нас обрушилась стихия! Снежная лавина с крыши, пожарный колокол, стрельба... В суматохе чертеж и одна мелкая латунная деталька выпали на тропинке в сугроб!»

«Что?!» рявкнула трубка так, что стекло в будке мелко задрожало. «Ты прохлопал реестр Силантия?! Да знаешь ли ты, ничтожество, сколько иностранные коллекционеры платят за одного только хрустального оленя с рубиновыми глазами? За этот автомат мне в Москве дают стоимость трех кооперативных квартир на Ленинском проспекте и новенькую Волгу в экспортном исполнении! А ты потерял чертеж?!»

«Мы все исправим, Аркадий Семенович! Ей-богу, исправим!» зачастил перепуганный насмерть Феликс. «Я успел прочитать вторую строчку перед тем, как уронил лист! Второй узел спрятан на старой водяной мельнице за рекой! Завтра на рассвете мы с Чугуном берем лыжи и едем на остров! Мы достанем звездный барабан, клянусь памятью Станиславского!»

«Слушай меня внимательно, шут гороховый», голос Брусницына стал тихим, медленным и оттого еще более страшным. «Завтра тридцатое число. Я выезжаю в ваш занюханный Крутояр на своей машине. Тридцать первого декабря ровно в полночь городские власти на Базарной площади включают иллюминацию и начинают праздничный салют. В этот момент весь город будет пялиться в небо. Если к двадцати трем часам все части Звездочета не будут лежать в моем багажнике, я лично сдам тебя и твоего недоумка Чугуна начальнику областного уголовного розыска. И припишу вам не только кражу из музея, но и поджог товарных складов в Вологде. Понял меня?»

«Понял... все понял, Аркадий Семенович...» прошептал Феликс, вытирая рукавом взмокший лоб.

«И вылечи этого своего мамонта. Если он завтра на мельнице свалится в сугроб и замерзнет, я закопаю тебя рядом с ним. До связи».

В трубке раздались короткие гудки. Феликс медленно опустил трубку на рычаг, постоял несколько секунд, глядя перед собой остекленевшим взглядом, затем судорожно запахнул клетчатое пальто и толкнул плечом дверь будки.

Ваня затаил дыхание, глубже вжимаясь в снежную нору. Феликс вышел на площадь, нервно огляделся по сторонам, сжал в кулаке пакетики с лекарствами и торопливым, семенящим шагом направился в сторону заречной слободы, где за старыми товарными складами темнели заброшенные лодочные сараи.

Через минуту над сугробом показалась Даша на коньках. Она протянула руку и помогла брату выбраться на твердую дорожку:

«Ванька, ты слышал?»

«Все слышал!» выпалил Ваня, отряхивая снег с пальтишка. Глаза у мальчика горели. «Заказчика зовут Аркадий Брусницын! Он из области, на черной машине приедет! Он им грозил, что если до Нового года часы не отдадут, он их в милицию сдаст! А завтра утром они на лыжах собираются на старую мельницу за звездным барабаном!»