Полная версия:
Тайна Серебряного Звездочета
Тайна Серебряного Звездочета
Дозор на старой водокачке
Крутояр начинался не с вокзала и не с заснеженного собора, а с высокого берегового обрыва, на котором ветер всегда пах печным дымом, сосновой корой и стылым речным простором. Город сбегал вниз по склонам крутыми деревянными лесенками, узкими мощеными переулками и низкими заборами, за которыми до самой крыши громоздились белые сугробы. Снизу, скованная полуметровым синим льдом, лежала Ярыня. Зимой река казалась широкой белой дорогой, по которой изредка проезжали колхозные сани или пробегали запоздалые лыжники.
Костя Рогов стоял на верхней площадке старой водонапорной башни и поправлял рукавицей воротник застиранного полушубка. Башню сложили из темно-красного фигурного кирпича еще при царе, когда через Крутояр только прокладывали однопутную северную железную дорогу. Воду в паровозы отсюда давно уже не качали, огромный клепаный бак на втором ярусе гудел на морозе, словно пустое жестяное ведро, но лучшего места для наблюдательного пункта в округе было не сыскать. С башни открывался весь город: и товарные тупики станции, и Базарная площадь с установленной накануне гигантской мохнатой елью, и резная двухэтажная усадьба купца Полежаева, в которой теперь помещался городской краеведческий музей.
«Шкипер, трос заедает», донесся снизу глуховатый голос Алёшки Чайкина. «Если ты сейчас дернешь со всей дури, мы срежем стопорную шпонку. Я же говорил, что надо было смазать барабан солидолом, а ты пожалел».
«Ничего я не пожалел», отозвался Костя, перегибаясь через кованые перила. «Солидол на таком морозе в замазку превращается. Папка на маневровых тепловозах зимой только жидким веретенным маслом шестерни проходит. Подтяни полиспаст на два оборота и зафиксируй собачку».
Костя спустился по железным скобам на промежуточный деревянный помост, где у ребят был устроен настоящий штаб. Здесь стояла чугунная буржуйка, труба которой выходила в узкую амбразуру стены. Внутри весело потрескивали сухие березовые поленья, разливая вокруг спасительное густое тепло. На самодельном столе из струганых досок лежали раскрытые схемы железнодорожных путей, бинокль в потертом кожаном футляре, баночка из-под леденцов с медными гайками и толстая тетрадь в клеенчатом переплете, которую Алёшка с гордостью именовал бортовым журналом Крутоярского дозора.
Сам Алёшка, худой одиннадцатилетний очкарик с вечно испачканным химическим карандашом пальцем, сидел на табурете и крутил рукоять самодельной лебедки. Эту лебедку Костя собрал на прошлой неделе из списанного тормозного шкива и стального тросика. С ее помощью ребята могли поднимать на башню ведра с углем, тяжелые лыжи или санки прямо со двора, не таская их по обледенелым крутым ступеням.
В углу у буржуйки грела варежки Даша Метёлкина. Ей было двенадцать, на полгода старше Кости, но в их компании никто никогда не спорил о старшинстве. Даша бегала на коньках быстрее любого семиклассника в Крутояре, знала все тайные лазы в старых складах и могла с пятидесяти шагов залепить снежком в пустую консервную банку на заборе так, что та улетала в сугроб с жалобным звоном.
«Хватит спорить про солидол, механики», сказала Даша, стряхивая иней с пушистой вязаной шапки. «Лучше поглядите, что на площади творится. Там плотники деревянный павильон для часов достроили. Тот самый, со стеклянными витринами и медным шпилем. Завтра из музея должны привезти самого Звездочета. Весь город только об этом и говорит».
«Не просто Звездочета», поправил Алёшка, поднимая указательный палец. «А механический курантный автомат мастера Силантия Воронова, изготовленный в одна тысяча восемьсот девяносто восьмом году по особому заказу гильдейского купца второй гильдии Поликарпа Полежаева. В нем семьсот сорок две детали, четыре курантных боя и астрономический календарь с фазами луны. В музее его три года реставрировали. Антонина Петровна даже из Ленинграда профессора вызывала, чтобы наладить ход маятника».
«Знаем, слышали», улыбнулся Костя, подбрасывая в печку березовую щепку. «Мой папка для этого Звездочета в депо на токарном станке латунную втулку вытачивал. Говорит, такой ювелирной работы сейчас во всей области не сыщешь. Шестеренки тонкие, как паутинка, а в полночь фигурка оленя должна выезжать и копытцем в хрустальный колокольчик бить».
В этот момент со стороны верхней смотровой площадки донесся дробный топот валенок. В люк протиснулся девятилетний Ваня, младший брат Даши, которого в команде за невероятную способность пролезать в любую щель и везде оставаться незамеченным звали Шплинтом. Ваня был закутан в серый пуховый платок поверх клетчатого пальтишка, а на шее у него на бельевой веревке висела картонная труба с двумя осколками зеркала - его гордость, самодельный перископ.
«Шкипер! Даша! Скорее наверх!» шепотом, но отчаянно выпалил Ваня, размахивая рукавицами. «Там у музея машина странная. Не наша, не городская».
Костя мгновенно посерьезнел. В Крутояре чужие автомобили зимой появлялись редко: трассу от областного центра часто переметало так, что даже рейсовый автобус застревал в низинах у Березовой рощи. Местные шоферы знали друг друга по именам, а машины в городке можно было пересчитать по пальцам.
Ребята гуськом взбежали по винтовой железной лестнице на смотровую площадку. Морозный воздух обжег щеки колючими иголками. Сумерки быстро сгущались, синее декабрьское небо на востоке уже затягивалось дымчатой морозной мглой, а на улицах одна за другой вспыхивали редкие желтые лампочки на деревянных столбах.
Музейный двор был виден как на ладони. Сам купеческий особняк с резными карнизами и башенкой темнел среди заснеженных яблонь. Главный вход с парадным крыльцом выходил на широкую улицу Ленина, а вот сзади, со стороны глухого Пушкарского переулка, располагались старая кирпичная котельная, каретный сарай и низкие дощатые ворота, которые обычно запирались на тяжелый висячий замок.
Возле этих ворот, наполовину заехав колесом в сугроб, стоял синий фургон с помятым крылом и брезентовым верхом. Двигатель машины не работал, из выхлопной трубы не шло ни дымка, а фары были погашены.
«Видите?» Ваня пристроил свой перископ на перила. «Они минут десять назад подъехали. Фары еще у моста выключили, накатом шли, чтобы не гудеть. Я в бинокль смотрел: из кабины двое вылезли».
Костя поднял тяжелый армейский бинокль к глазам и подкрутил муфту резкости. В круглых окулярах четко проступили темные силуэты у музейного забора.
Один из приехавших был длинным, нескладным великаном в огромном овчинном тулупе, подпоясанном куском бельевой веревки. На ногах у него поверх валенок были натянуты толстые шерстяные носки, а на голове красовалась несуразная ушанка с одним болтающимся ухом. Великан переминался с ноги на ногу, то и дело прикладывал рукавицу к пояснице и шумно дул в кулак, пытаясь согреться.
Второй был заметно ниже ростом, суетливый и подвижный. Он был одет в городское суконное пальто с куцым каракулевым воротником, а шея его была замотана длинным, почти до колен, клетчатым шарфом ядовито-зеленого и красного цветов. Коротышка нервно оглядывался по сторонам, размахивал руками и то и дело поправлял на носу круглые роговые очки, которые на морозе беспрестанно запотевали.
«Странные какие-то», тихо пробормотал Костя. «На музейных работников совсем не похожи. Дядя Миша, музейный кочегар, в это время в дежурке чай пьет, у него смена только в восемь вечера. А эти вокруг слухового окна котельной крутятся».
«Гляди, Шкипер», тронула его за плечо Даша. «У того, который в клетчатом шарфе, в руках монтировка. Или лом. Железом по кирпичу скребет».
«Это не лом, это фомка-гвоздодер», пригляделся Алёшка, прищурившись сквозь свои стекла. «Стандартный слесарный инструмент с изогнутым концом. Зачем музейным работникам в сумерках ломать решетку слухового окна котельной, если у Антонины Петровны есть ключи от всех дверей?»
«Они не работники», твердо сказал Ваня. «Они грабители. Настоящие шпионы или воры. Точно вам говорю!»
«Тише ты, шпионы», цыкнул на него Костя, хотя у самого внутри неприятно екнуло. В предновогоднем сонном Крутояре мысль о настоящих грабителях казалась дикой. Здесь даже сараи на ночь запирали на простую деревянную щеколду, чтобы ветром не хлопало. Но то, что двое незнакомцев в темноте ковыряли музейную решетку, не оставляло сомнений: дело было нечисто.
В этот момент за каретным сараем что-то глухо стукнуло. Долговязый в тулупе попытался подсадить коротышку к оконному проему, но поскользнулся на обледенелой дорожке и с размаху сел в сугроб. Коротышка едва успел уцепиться за край отлива, дернулся и выпустил из рук металлический прут, который с отчетливым звоном упал на мерзлую землю.
«Слышали?» прошептал Алёшка. «Они же сейчас туда залезут. А в котельной есть ход прямо в запасники музея. Мне дядя Миша показывал: там железная дверь на задвижке, ее изнутри открыть раз плюнуть».
«Надо бежать к старшине Кузьмичу», предложила Даша.
«До отделения милиции через весь овраг полтора километра бежать», покачал головой Костя. «Пока добежим, пока Кузьмич валенки наденет да протокол начнет заполнять, они уже все вынесут и на своей таратайке укатят. Сами видите, следы метелью за полчаса занесет».
«А что тогда делать?» Ваня воинственно сжал кулачки в рукавицах. «Мы не можем просто так стоять и смотреть, как они музей грабят! Там же Звездочет! Если они его украдут, никакого праздника на площади не будет!»
Костя посмотрел на заснеженные ветви яблонь, протянувшиеся от подножия башни прямо к музейной ограде, потом на моток троса у лебедки и на тяжелую чугунную крышку от угольного ларя, стоявшую у парапета. В голове у него мгновенно выстроился четкий, ясный план.
«Слушай команду», быстро заговорил Костя, понизив голос. «Алёшка, остаешься на верхней площадке у сигнального колокола. Если увидишь, что они вытаскивают что-то тяжелое, дергай за шнур три раза. Даша, бери лыжные палки и беги низом через яблоневый сад к задней калитке. Твоя задача - перекрыть им выезд, если фургон тронется. Ваня, ты со мной. У нас на нижнем ярусе припасены жестяные листы от старой кровли. Устроим этим любителям чужих часов такой новогодний салют, что у них тулупы завернутся!»
«Есть устроить салют!» с восторгом отозвался Ваня.
Ребята бросились вниз по железным ступеням. До полуночи двадцать восьмого декабря оставалось несколько часов, на Крутояр опускалась морозная зимняя ночь, и детская команда заступала в свой самый настоящий, боевой дозор.
Пропавший футляр и медный анкер
Снег в старом купеческом саду лежал нетронутым, пухлым покрывалом. Яблони стояли в мохнатых белых рукавицах, их корявые ветви низко клонились к земле, образуя под сводами ветвей причудливые снежные шатры. Днем здесь любили возиться красногрудые снегири, но сейчас в саду стояла гулкая, хрустальная тишина, нарушаемая только отдаленным гудком маневрового тепловоза на станции.
Костя и Ваня скользили вдоль дощатого забора почти бесшумно. На валенки Костя предусмотрительно натянул старые шерстяные носки, чтобы снег не скрипел под подошвами, а маленький Ваня и вовсе передвигался как лесной зверек, пригибаясь под нависшими сучьями и ступая след в след за старшим товарищем. В руках у Кости был широкий лист кровельной жести, припасенный еще с осени для починки козырька над входом в штаб.
С другой стороны сада, у глухих запасных ворот, мелькала темная лыжная шапочка Даши. Она уже успела перекрыть выезд из переулка: затащила в узкий проем между сугробами две тяжелые березовые валежины и замаскировала их свежим снегом. Если синяя «буханка» попытается рвануть с места на полной скорости, ее передний мост неминуемо упрется в это бревенчатое препятствие.
Возле котельной слышались приглушенные голоса. Ребята подобрались к углу дровяного сарая и заглянули за угол.
Долговязый в овчинном тулупе стоял на четвереньках в сугробе, подпирая плечом край железной решетки, вмазанной в цоколь музея. Лицо у него было красное от натуги и холода, из-под сбившейся ушанки торчали рыжеватые вихры, а из носа то и дело капало.
«Феликс, Христом богом тебя прошу, пошевеливайся», жалобно бубнил великан, переступая огромными валенками в шерстяных чулках. «У меня поясницу ломит так, будто на меня мешок со щебнем с платформы уронили. И ноги закоченели. Говорил я тебе, надо было дома сидеть, чай с малиновым листом пить. Зачем мы в эту глушь поперлись под самый Новый год?»
«Замолчи, Чугун, ради всего святого», шипел коротышка в клетчатом шарфе, стоя на спине великана и отчаянно ковыряя изогнутой фомкой чугунный штырь решетки. «Искусство тайной экспроприации требует абсолютной концентрации и поэтического изящества. Ты не кочегар сейчас, ты участник грандиозной исторической драмы. Сам Аркадий сказал: этот Звездочет стоит как целый эшелон новых швейцарских хронометров. Нам за него отвалят такие комиссионные, что ты себе в области собственный мебельный цех откроешь. Будешь буфеты строгать до самой пенсии. А ну-ка, подайся правее, плечо подставь!»
«Не могу правее, там крапива сухая под снегом колется», кряхтел Чугун. «И вообще, Феликс, грех это. Перед праздником у людей часы забирать. Детишки завтра на площадь придут, на оленя смотреть захотят, а оленя тю-тю. Стыдоба одна».
«Какой грех, простота деревенская?» раздраженно огрызнулся Феликс, поправляя запотевшие очки. «Олень механический, у него души нет. А у нас с тобой долги по квартплате и просроченные обязательства перед солидными людьми. Надави еще разок! Пошла, родимая!»
С глухим хрустом старинная кованая решетка поддалась. Кирпичная крошка брызнула во все стороны, и перекошенная створка слухового окна с жалобным скрипом распахнулась внутрь подвала. Из черного проема повалил теплый пар, пахнущий сырым углем, масляной краской и старыми музейными войлоками.
Феликс ловко, словно хорек, нырнул головой вперед в темную дыру, взмахнув в воздухе длинными концами клетчатого шарфа. Чугун остался снаружи, нервно озираясь по сторонам и прижимая озябшие руки к груди.
Из кабины синего фургона, стоящего за калиткой, высунулась круглая лохматая голова водителя в расстегнутом полушубке. В руке шофер держал надкусанную сдобную ватрушку с творогом.
«Эй, артисты!» сипло крикнул водитель, пережевывая тесто. «Вы там до утра копаться будете? У меня трамблер барахлит, на холостых глохнет. Если аккумулятор сядет, нас никакой трактор отсюда до весны не выдернет!»
«Потерпи, Шуруп, не каркай под руку!» донесся из подвала глухой, вибрирующий голос Феликса. «Я уже в запаснике. Вижу деревянный ларь на стеллаже. Тяжелый, каналья! Принимай, Чугун, хватай за ручки!»
В проеме слухового окна показался угол массивного дубового ящика, обитого по углам чеканными латунными уголками. На крышке ящика блеснула потускневшая от времени медная пластина с гербом.
Костя понял: медлить больше нельзя ни секунды. Если грабители погрузят ящик в фургон, пиши пропало.
«Ваня, держи лист за край», шепнул Костя, и глаза его азартно блеснули. «Как только я крикну, со всей силы лупим по нему поленом, а потом толкаем снежную шапку с крыши сарая!»
Дровяной сарай стоял вплотную к слуховому окну котельной. На его покатой тесовой крыше за неделю намело колоссальный сугроб - тяжелый, слежавшийся пласт снега толщиной почти в метр, нависавший над самым проемом козырьком.
Костя поднял березовое полено, размахнулся и со всего плеча ударил по подвешенному листу кровельной жести.
Ба-а-ам!
Звук получился такой, будто в глухом саду выстрелила полковая пушка. Жесть загудела, завибрировала, раскатывая по морозному воздуху оглушительный металлический гром. В ту же секунду Костя и Ваня дружно налегли плечами на нижний край снежного козырька.
Огромная белая лавина с глухим шипением сорвалась с крыши и обрушилась точно вниз.
Чугун, который в этот момент только-только ухватился обеими руками за латунные ручки дубового ящика, даже не успел вскрикнуть. Снежный вал накрыл великана с головой. Овчинный тулуп мгновенно превратился в огромный белый сугроб, ушанка слетела, а сам незадачливый напарник с испуганным ревом повалился на спину, задрав к небу ноги в шерстяных носках.
Дубовый ящик с грохотом выскользнул из его рук, перевернулся в воздухе и рухнул в снег. Крышка ящика от удара распахнулась настежь.
«Полундра! Обвал! Землетрясение!» истошно завопил из подвальной дыры Феликс, выкарабкиваясь наружу с проворством ошпаренной кошки. Очки его съехали на кончик носа, шарф волочился по земле. «Чугун, поднимайся, идиот! Нас засыпало!»
В этот момент со стороны старой водонапорной башни раздался гулкий, мерный звон. Алёшка Чайкин, заметив суматоху у котельной, изо всех сил дергал за просмоленный шнур старинного сигнального колокола:
Бом! Бом! Бом!
«Тревога! Засада! Милиция!» в панике заголосил Шуруп из кабины фургона, бросая недоеденную ватрушку на панель и судорожно крутя ключ зажигания. Стартер жалобно взвизгнул, чихнул, и мотор взревел с надрывным воем.
«Хватай добычу, бросай все!» верещал Феликс, хватая барахтающегося в сугробе Чугуна за воротник тулупа.
Чугун, ослепленный снегом, забившимся в глаза и за ворот, вслепую загреб руками лежащий рядом дубовый футляр. Ящик оказался неожиданно легким, словно фанерный, но разбираться в темноте у перепуганных воров не было времени.
«Бежим, мамочка родная, стреляют!» всхлипнул Чугун, прижимая ящик к груди и неуклюже ковыляя к калитке через глубокие сугробы.
Феликс бежал следом, высоко вскидывая худые ноги в городских ботинках. На бегу он споткнулся о собственный шарф, кубарем покатился по дорожке, выронил из кармана пальто какой-то блестящий металлический предмет и пачку бумаг, вскочил, отчаянно замахал руками и с разбегу рыбкой влетел в открытую заднюю дверь фургона. Следом, кряхтя и сопя, протиснулся огромный тулуп Чугуна.
Дверь с грохотом захлопнулась. Синяя «буханка», бешено буксуя всеми четырьмя колесами и вздымая фонтаны колючего снега, рванула вперед по Пушкарскому переулку.
Впереди показались замаскированные бревна, но старый уазик на полном газу с треском подмял сухие березовые сучья, перевалил через сугроб, вильнул кормой и, окутавшись сизым едким дымом, умчался в сторону набережной, растворяясь в морозных сумерках.
Колокол на башне смолк. Наступила внезапная, оглушительная тишина, в которой слышалось только прерывистое дыхание ребят.
Из-за яблонь выбежала запыхавшаяся Даша с лыжными палками в руках: «Ушли! На бревнах даже не застряли, только крыло о забор помяли! Все целы?»
«Все целы», Костя вытер рукавицей взмокший лоб и подошел к месту побоища у слухового окна котельной. «Ловко мы их накрыли. Видала, как сугроб с крыши съехал? Чугун этот аж захрюкал от неожиданности».
«Шкипер, гляди!» вдруг звонко крикнул Ваня, приседая на корточки возле протоптанной ворами колеи. «Они что-то выронили! Блестит!»
Костя и Даша подошли ближе. В луче карманного фонарика, который достал из кармана Костя, на истоптанном снегу ярко вспыхнул желтый металл.
Это была тяжелая фигурная деталь из чистой полированной латуни размером с ладонь взрослого человека. По форме она напоминала изящный морской якорь с двумя тонкими изогнутыми рожками, на концах которых алели крошечные, идеально ограненные темно-красные камушки - настоящие часовые рубины. Между рожками на полированной оси покоилась миниатюрная шестеренка с косыми зубьями, смазанная прозрачным, пахнущим миндалем часовым маслом.
Рядом, полузасыпанный снегом, лежал сложенный вчетверо лист плотной пожелтевшей бумаги, похожей на пергамент.
Костя бережно поднял латунную деталь. Металл обжигал пальцы холодом, но сквозь мороз чувствовалась тончайшая, невероятная работа мастера.
«Что это такое?» с благоговением прошептал Ваня, трогая пальцем крошечный рубиновый наконечник. «Золото?»
«Не золото, латунь высшей пробы», раздался сзади голос Алёшки. Очкарик уже успел спуститься с башни и теперь стоял рядом, поправляя сбившиеся очки и жадно вглядываясь в находку. «Это же анкерный спуск! Сердце механизма! Именно эта деталь удерживает ход заводной пружины и передает импульс на маятник. Без нее ни одни башенные куранты не пойдут, они просто сорвутся в бешеное вращение и разнесут колесную передачу в щепки!»
«А бумага?» спросила Даша, поднимая пергаментный лист и осторожно отряхивая с него снежинки.
Алёшка развернул лист под лучом фонарика. На плотной бумаге бурыми чернилами был начерчен подробный чертеж сложного часового механизма. Сверху красивым дореволюционным почерком с твердыми знаками и завитками было выведено:
«Реестръ и сокровенное устроенiе курантнаго автомата Звѣздочетъ, трудами крутоярскаго цехового мастера Силантiя Воронова сотвореннаго въ лѣто 1898 отъ Рождества Христова».
Ниже чертежа шли четыре круглых сургучных оттиска, возле каждого из которых стояла короткая рукописная строчка.
«Постойте», нахмурился Костя, вспоминая бегство грабителей. «Чугун же утащил дубовый ящик. Тот самый, в котором хранился Звездочет!»
«Ничего он не утащил», вдруг тихо сказала Антонина Петровна.
Ребята вздрогнули и обернулись. На пороге служебного входа музея стояла директор - невысокая седая женщина в темно-синем драповом пальто с песцовым воротником и теплом пуховом платке. В руке она держала тяжелый фонарь «летучая мышь». Позади нее из темноты коридора выглядывал испуганный кочегар дядя Миша с кочергой наперевес.
«Антонина Петровна!» воскликнул Костя. «На музей напали! Двое в тулупах решетку сломали и ящик унесли!»
Директор музея медленно подошла к ребятам, перевела взгляд с выломанной решетки на снежную целину и устало покачала головой:
«Я слышала шум и колокол. Спасибо вам, ребята, за бдительность. Но тот ящик, который они утащили... он был совершенно пуст. Это транспортировочный футляр, обитый бархатом. Плотники из артели сегодня утром вынесли его в котельную, чтобы просушить обивку перед завтрашней установкой на площади».
«А сам Звездочет?» в один голос спросили Даша и Алёшка.
Антонина Петровна грустно вздохнула и посмотрела на старинный пергамент в руках у Алёшки:
«А сам Звездочет, милые мои, уже сто лет как разобран. Когда в восемнадцатом году купец Полежаев уезжал из Крутояра, мастер Силантий, спасая шедевр от грабежа, разобрал автомат на четыре главные части и спрятал их в разных концах города. Мы в музее смогли найти только корпус и нижний редуктор. А вот три главных узла - анкерный спуск, заводной звездный барабан и хрустальный олень - считались навсегда утраченными. До сегодняшнего вечера».
Она перевела взгляд на латунную деталь в руках у Кости, и глаза пожилой женщины наполнились слезами:
«Неужели это... неужели это подлинный анкер Силантия?»
Костя крепче сжал полированный металл в ладони. Теперь все встало на свои места. Жулики украли пустую деревянную коробку. Очень скоро их заказчик поймет, что его обманули, и банда вернется в Крутояр за настоящими деталями. Но теперь у ребят был чертеж самого мастера Силантия. Битва за новогоднее чудо только начиналась.
Четыре знака мастера Силантия
Утреннее солнце двадцать девятого декабря вставало над Крутояром холодным, багровым кругом. Дым из печных труб поднимался в безоблачное небо ровными, неподвижными столбами, похожими на белые мраморные колонны: мороз к утру перевалил за двадцать пять градусов. Снег под ногами не просто скрипел, а взвизгивал на каждом шагу, словно сухой битый фарфор.
В штабе на старой водокачке было шумно и тепло. Чугунная буржуйка раскалилась до вишневого свечения, на ее плоском верху тихо закипал закопченный жестяной чайник, распространяя вокруг густой дух смородинового листа и сушеной мяты.
На столе под светом подвешенной керосиновой лампы лежал расправленный пергамент мастера Силантия. По краям лист прижали тяжелыми латунными гайками, чтобы он не сворачивался обратно в трубку. Рядом на куске чистой фланели покоился найденный вчера латунный анкерный спуск. В лучах утреннего света рубиновые паллеты на его рожках вспыхивали маленькими живыми искрами.
Алёшка Чайкин, обложившись потрепанными краеведческими брошюрами и словарем Даля, водил кончиком химического карандаша по пожелтевшим строчкам.
