Соль и кровь. Книга 2. Карта семи мелей.

Арсения Костромская

Соль и кровь. Книга 2. Карта семи мелей.

Глава первая

Сальтмар

В Сальтмаре не было улиц. Были каналы.

Город стоял на сваях посреди мелкой тёплой лагуны, и сваи эти забивали в дно четыреста лет подряд, каждый век по-своему: сначала из чёрного железного дерева с Кольца, потом из северного дуба, потом из чего попало. Над сваями росли дома — один на другом, второй этаж шире первого, третий шире второго, так что наверху крыши почти сходились и над каналами оставались только узкие щели неба. Внизу, в тени, по зелёной воде скользили лодки. Сотни лодок. Тысячи. Плоскодонки торговцев, узкие гондолы магистров, рыбачьи челноки, водовозы, мусорщики, почтовые ялики под косым парусом. Всё это кричало, звенело, плескало вёслами, ругалось на семи языках и пахло так, как пахнет город, в котором сорок тысяч человек живут над собственной канализацией: жареной рыбой, пряностями, смолой, гнилью и деньгами.

Деньгами в Сальтмаре пахло сильнее всего. Исса не знала, как это объяснить, но это было так. Тибо говорил, что это запах чернил, — в Сальтмаре все всё записывали. Гардт говорил, что это запах страха. Нима не говорила ничего, потому что в Сальтмаре вообще старалась не открывать рта.

Они шли по Рыбному каналу на шлюпке, вчетвером: Исса на руле, Гардт и Пип на вёслах, Тибо на носу — показывал дорогу. Тибо в Сальтмаре родился, и Сальтмар это помнил. Каждые сто саженей кто-нибудь кричал ему с балкона или с лодки: «Косой! Живой ещё?» — «Живее тебя!» — «А должок?» — «Какой должок? Не знаю никакого должка!» — и Тибо махал рукой, и улыбался, и Исса видела, что левый его глаз, косой, обшаривает балконы, лодки, тёмные проёмы между сваями быстрее, чем правый успевает улыбнуться.

— Налево, — сказал Тибо. — Под мостом. Потом третий проход направо, где бельё.

Белья в Сальтмаре висело везде, но Исса не стала спорить. Она повернула под мост.

* * *

Записку принесли на «Вдовью Долю» вчера вечером, когда шхуна только встала на рейде. Мальчишка-лодочник, грязный, с ободранными коленками, подогнал свою скорлупу к борту, крикнул: «Капитану Корвен!» — и, получив медяк, сунул Пипу свёрнутый клочок бумаги. Почерк был старческий, дрожащий, с кляксами:

«Исса. Это Мерро. Сивый Мерро, помнишь? С твоим отцом ходили. Я умираю, лекарь говорит — неделя, но он врёт, ему за неделю заплачено. Приходи. Канал Луковиц, дом с синей дверью, наверх. Есть что отдать. Отцово. Не тяни».

Исса помнила Сивого Мерро. Смутно — как помнят запахи из детства. Широкий, седой, с белой, совсем белой бородой, хотя тогда ему было, наверное, лет сорок. Он приходил к отцу на корабль, они сидели в каюте, пили, смеялись так, что тряслась переборка, и Мерро всегда приносил ей что-нибудь: ракушку, леденец из Сальтмара, однажды — живого краба в банке, который ночью сбежал и которого так и не нашли. Потом он перестал приходить. Потом отца повесили. Про Мерро Исса не вспоминала двенадцать лет.

— Он правда с твоим отцом ходил? — спросил Пип, налегая на весло.

— Правда.

— А чего он тогда… ну. Не приходил?

Исса не ответила. Гардт, сидевший на соседней банке, коротко глянул на Пипа, и тот замолчал.

Она знала, почему Мерро не приходил. Все, кто ходил с отцом, перестали приходить, когда отца взяли. Не потому, что были трусы. Потому что Корона вешала не только тех, кто возил зерно, но и тех, кто с ними пил. Это было правильно. По таблицам.

* * *

Дом с синей дверью стоял в самом конце канала Луковиц, там, где канал упирался в глухую стену склада и превращался в тупик. Дверь была не синяя — когда-то, может, и была, — а серая, облезлая, с пятнами плесени. Над дверью, на втором этаже, на балконе, сидела старуха и курила трубку.

— К Мерро? — спросила она, не вынимая трубки.

— К Мерро.

— Наверх. Он ждёт. Вчера ещё ждал. — Старуха выпустила дым. — Вы быстрее. Он долго не протянет.

Лестница была узкая, крутая, без перил, и Гардт поднимался по ней боком, задевая плечами стены. На самом верху, под крышей, была дверь. Исса толкнула её.

Комната была маленькая, как её каюта. Окно — одно, круглое, как иллюминатор, — выходило на канал, и через него падал зелёный, водяной, колышущийся свет. Пахло лекарствами, мочой и почему-то морем — сильнее, чем снаружи. На койке у стены, под грудой одеял, лежал человек.

Исса не узнала его. Она думала, что узнает, — по бороде, по смеху. Но человек на койке был маленький. Высохший, как рыба на солнце. Борода — белая, да, но редкая, клочковатая, и сквозь неё просвечивала жёлтая кожа. Глаза глубоко провалились. Руки поверх одеял — как птичьи лапы.

— Исса, — сказал человек. Голос у него был сиплый, со свистом, будто в груди у него вместо лёгких были дырявые мехи. — Иссушка. Выросла.

Так её называл только отец. И, оказывается, Мерро.

— Дядька Мерро, — сказала она.

Он засмеялся. Смех перешёл в кашель, долгий, страшный, с бульканьем, и Исса стояла и ждала, пока он откашляется, и не знала, куда девать руки. Гардт за её спиной неподвижно стоял в дверях, загораживая собой весь проём. Пип выглядывал у него из-под локтя. Тибо остался внизу — сказал, что у него аллергия на умирающих, и сел на ступеньку курить со старухой.

— Садись, — сказал Мерро, отдышавшись. — Там, на ящик. Стулья я продал. Всё продал. Кровать вот не продал, на ней помирать удобнее.

Исса села на ящик.

— Ты, говорят, Зубы прошла, — сказал Мерро. — С фрегатом на хвосте.

— Говорят.

— Мы с твоим отцом тоже прошли. Один раз. — Он закрыл глаза. — Я после этого месяц пил. А он — нет. Он сел и нарисовал их на карте. Вот такой он был, твой отец. Другой бы запил. А он — нарисовал.

— Я знаю. У меня эта карта.

— Знаю, что у тебя. — Мерро открыл глаза. Они были мутные, с жёлтыми белками, но в самой глубине, в зрачках, что-то ещё горело. — Я тебе не про ту карту. Я тебе про другую.

* * *

Он заставил Пипа вытащить из-под кровати сундук. Сундук был маленький, обитый жестью, с висячим замком. Ключ Мерро носил на шее, на верёвке, рядом с медным кругляшом — образком Пряхи Течений. Пальцы у него тряслись, и он долго не мог попасть ключом в замок, и Исса не стала помогать. Она знала, что он не позволит.

Наконец замок щёлкнул. Мерро откинул крышку. Внутри было пусто — почти. На дне лежал свёрток. Кожаный, тёмный, обвязанный шнурком.

— Возьми, — сказал Мерро.

Исса взяла. Свёрток был лёгкий. Она развязала шнурок, развернула кожу.

Внутри была бумага. Плотная, старая, жёлтая по краям, сложенная вчетверо. Исса развернула её на коленях.

Это была карта. Половина карты — левая часть, неровно оторванная посередине, так что правый край был зубчатый, как пила. На ней было море. Острова — мелкие, много, — и над ними, выше, через всю ширину листа, шла широкая полоса, заштрихованная косыми линиями. Густо. Плотно. Так плотно, что бумага в этом месте была почти чёрной от туши.

Исса знала, что это за полоса. Её рисовали на всех картах — на коронных, на лиговых, на пиратских, даже на детских, которые продавали на рынке в Сальтмаре. Она проходила по западному краю мира, с севера на юг, и за ней не было ничего.

Стена Штормов.

А через неё — через чёрную штриховку — шла линия. Тонкая, извилистая. С пометками на каждом повороте. Семь поворотов. И у каждого — цифра, маленькая, аккуратная, в кружке: глубина. И слово — на языке, которого Исса не знала. Не коронный. Не лиговый. Какие-то закорючки, похожие на волны.

Линия обрывалась на зубчатом краю. На середине Стены.

Исса подняла голову.

— Карта Семи Мелей, — сказал Мерро. И снова засмеялся, и снова закашлялся.

* * *

Про Карту Семи Мелей Исса слышала, как слышат про русалок, когда тебе семь лет, — как про сказку, в которую все взрослые немного верят. Её поминали в кабаках, когда хотели сказать «никогда»: «Да я тебе долг верну, когда Карту Семи Мелей найду!» Про неё пели — в «Пустом Якоре», после третьей кружки, песню про капитана, который нашёл Карту, прошёл Стену и вернулся оттуда с трюмом золота и с женой-русалкой, а потом проиграл и то, и другое в кости. Песня была длинная и глупая.

Говорили, что за Стеной Штормов — Западная Пустошь. Архипелаг, которого никто не видел. Острова, нетронутые четыреста лет, с лесами, с зерном, с пресной водой, с жемчугом в лагунах, который никто не добывает. Говорили, что там стоят затонувшие города — не людей, не русалок, а кого-то, кто был раньше. Говорили, что тот, кто откроет туда проход, станет богаче Короны.

Говорили, что через Стену нет прохода. Что это не стена, а настоящий вечный шторм, который никогда не кончается, и что все, кто пытался, — пропали.

Говорили, что проход есть. Семь мелей. Семь поворотов. И что карту этого прохода нарисовал кто-то давным-давно, ещё до Короны, и разорвал пополам, и одну половину спрятал на островах, а вторую… никто не знал, где вторая.

— Откуда она у тебя? — спросила Исса.

Мерро долго молчал. Дышал — со свистом, с бульканьем.

— Купил, — сказал он наконец.

— У кого?

— У человека. В Сальтмаре. — Он повернул голову к окну, к зелёному колышущемуся свету. — Полгода назад. Когда лекарь сказал, что мне год. Я подумал: что мне с деньгами делать? В гроб не положишь. А твой отец… — Он замолчал. Сглотнул. — Твой отец всю жизнь про неё говорил. Про Пустошь. Как выпьет — так про Пустошь. Что там зерна — хоть весь Бескрай корми. Что там никто не вешает за двадцать мешков. Мы с ним однажды до самой Стены дошли. Постояли. Посмотрели. И повернули. Не было карты.

— Сколько ты за неё отдал?

— Всё, — сказал Мерро просто. — Всё, что было. Домик на Кольце. Лодку. Долю в одной таверне. — Он усмехнулся. — Всё. Сорок лет контрабанды — и всё за полкарты.

Исса смотрела на него. Сорок лет контрабанды — это был не домик на Кольце, это было больше. Гораздо больше. Мерро всегда был удачлив. Она помнила.

Но она ничего не сказала. Он отдал всё — значит, всё. У человека, который умирает, не спрашивают, сколько у него было.

— Человек этот, — сказала она, — он сказал, где вторая половина?

Мерро повернулся к ней. И впервые за весь разговор в глазах его мелькнуло что-то, похожее на прежнего Мерро: хитрость, азарт, весёлая злость.

— Сказал, — прошептал он. — За отдельную плату. Я заплатил. — Он поманил её пальцем, и Исса наклонилась к самым его губам. От него пахло лекарством и смертью. — Восточное Крошево. Остров Крааль. Там храм на скале. Там островитяне. Те, которые морю молятся. Сумасшедшие. Вторая половина — у них.

Исса выпрямилась.

— Почему ты сам не поехал?

— Иссушка, — сказал Мерро ласково. — Посмотри на меня.

Она посмотрела.

— Вот поэтому, — сказал Мерро.

* * *

Они сидели ещё долго. Мерро рассказывал — про отца, про старые рейсы, про то, как они однажды вдвоём ушли от трёх коронных корветов, спрятавшись в стаде китов-паромщиков. Исса слушала. Пип сидел на полу у стены, обхватив колени, и слушал тоже — с открытым ртом. Гардт стоял в дверях. Неподвижно. Час. Два.

Потом Мерро заснул. На полуслове, посреди рассказа про корветы. Просто закрыл глаза — и дыхание у него стало ровнее, тише, без свиста.

Исса встала с ящика. Свёрток с картой она держала в руках. Постояла над койкой.

— Пошли, — сказала она тихо.

У двери она обернулась. Мерро лежал под одеялами, маленький, сухой, с открытым ртом. Пальцы — птичьи лапы — сжимали медный кругляш с Пряхой.

Он умер в ту же ночь. Старуха с трубкой прислала мальчишку-лодочника на рассвете. Мальчишка сказал: «Дед помер. Бабка велела передать, что за похороны заплачено. Он сам заплатил. Заранее». Исса дала мальчишке серебряную монету и долго стояла у фальшборта, глядя на город, который просыпался в утреннем тумане над лагуной, — на сваи, на крыши, на мачты, на первые лодки на каналах.

Она думала о том, что Мерро заплатил за похороны заранее. Что продал стулья. Что у него осталась только кровать — на ней помирать удобнее. И что за полкарты он отдал всё.

Сорок лет контрабанды.

* * *

Днём, когда на «Вдовьей Доле» отдыхала вахта, а Тибо уехал на берег «повидать кое-кого», Исса пошла на Водный рынок.

Она сама не знала зачем. Просто пошла. Взяла шлюпку, сама села на вёсла и поплыла по каналам к южной окраине города, туда, где сваи кончались и начиналась открытая лагуна.

Водный рынок был длинный, в полмили, — ряд прилавков, построенных прямо над водой на низких мостках. Прилавки были странные: без задней стенки, со стороны лагуны — открытые, с широкой ступенькой, уходящей в воду. Над каждым — навес из пальмовых листьев. На каждом — товар: жемчуг, раковины, коралл, губки, красная водоросль, из которой делают краску, сушёные морские звёзды, ещё что-то, чему Исса не знала названия.

А за прилавками, со стороны лагуны, в воде, стояли продавцы.

Аларии.

Их было немного. Десяток, может, полтора. Они стояли в воде по грудь — или, точнее, держались в воде вертикально, едва шевеля хвостами под бирюзовой поверхностью, — и опирались локтями на ступеньки прилавков. Торговались. С людьми. Спокойно, деловито, как торгуются рыбаки на любом рынке. Один — пожилой, с серо-зелёной чешуёй и белыми волосами, заплетёнными в косы, — спорил с толстым купцом из-за горсти тихого жемчуга. Купец махал руками. Русал качал головой. Потом русал что-то сказал — Исса не слышала, что, — и купец вдруг засмеялся, хлопнул ладонью по прилавку и отсчитал монеты.

Исса сидела в шлюпке, в двадцати саженях, и смотрела.

Полгода. Полгода она не видела ни одного алария. Хотя нет — видела. Тени. Несколько раз за эти полгода, ночью, на отмелях, она замечала у борта «Вдовьей Доли» быструю тёмную тень, проплывающую под водой, — и тень уходила, не останавливаясь. Однажды, у Ржавой Косы, когда «Вдовья Доля» вышла к месту, где, как говорили, охотники держали сети, — сетей не оказалось. Кто-то их срезал. Все. Аккуратно, у самых поплавков.

И ещё — киты. Два раза. Издали. Серые спины на горизонте, столбы воды. Не близко. Но каждый раз, когда «Вдовья Доля» шла на опасных отмелях, где-то на краю видимости поднимался столб.

Исса не верила в долги. Она продолжала не верить. Но она заметила.

Пожилой русал за прилавком обернулся. Посмотрел через лагуну — прямо на неё, на шлюпку, на двадцать саженей. Глаза — тёмные, без белков. Он смотрел долго. Потом медленно, очень медленно наклонил голову — и чуть повернул её вбок.

Как волна, уходящая от берега.

Исса взялась за вёсла и повернула шлюпку назад, в каналы.

* * *

Тибо вернулся к вечеру, пьяный в меру и трезвый где надо.

— Капитанша, — сказал он с порога каюты, — ты знаешь, кто сейчас в Сальтмаре?

— Кто?

— Вейрон.

Исса подняла голову от карты. Половина Карты Семи Мелей лежала на столе рядом с её собственной, отцовской, и она весь вечер сравнивала их — береговую линию, острова, проливы.

— Вейрон Чёрный Трал? Из Пятёрки?

— Он самый. Стоит на внешнем рейде. «Гарпун» его, видела? Большой такой, чёрный, с белой мордой на носу. — Тибо сел на койку. — Сидит в «Золотой Устрице», это лиговый трактир, туда пиратов вообще-то не пускают. А его пустили. Пьёт. Хвастает.

— Чем?

Тибо посмотрел на неё одним глазом. Другим — на карту.

— Тем, — сказал он, — что едет на восток. В Крошево. На какой-то остров. За какой-то бумажкой. Которая сделает его богаче Короны.

Исса медленно положила ладонь на карту. Зубчатый край, оборванная линия. Семь поворотов.

— Когда он это сказал?

— Вчера. Позавчера. Всю неделю говорит, капитанша. С тех пор как пришёл.

Неделю.

Мерро позвал её вчера. А Вейрон хвастает неделю.

Исса сидела и смотрела на карту, и ей вдруг стало холодно — так же, как полгода назад в каюте, над письмом Крэйна. Сорок лет контрабанды за полкарты. «Сказал за отдельную плату». «Человек в Сальтмаре».

— Тибо, — сказала она, — найди мне, у кого Мерро её купил.

— Уже искал, капитанша. — Тибо вздохнул. — Нету. Как в воду. Старуха говорит — приходил какой-то, весь в тёмном, вежливый. Приходил два раза. Больше не приходил.

— Вежливый, — повторила Исса.

— Вежливый, — сказал Тибо. — В Сальтмаре все вежливые, капитанша. Это ничего не значит. — Он помолчал. — Но я бы на твоём месте поторопился.

Глава вторая

Чёрный Трал

Гавань Висельников гудела.

Исса услышала это ещё с моря, до того как Онно поднялся на борт у южных ворот. Ветер дул с берега, и вместе с запахом дыма, смолы и жареной рыбы он нёс голоса. Много голосов. Где-то пели. Где-то спорили так, что слышно было за полмили. Где-то колотили в железо — то ли ковали, то ли просто радовались.

— Это чего у них? — спросил Пип с салинга. — Праздник?

— Слух, — сказал Онно, поднимаясь по шторм-трапу. Трубку он держал в зубах. — У них слух, капитан. Самый большой за десять лет. Все с ума посходили.

— Какой слух?

Онно посмотрел на неё — снизу вверх, из своих солёных складок, — и ничего не ответил. Прошёл на нос, к новому бушприту, который Ханнек поставил весной, — дорогому, крепкому, из северного дуба, — встал на него, как раньше, и поднял руку.

— Ферс, лево, — сказала Исса.

Она знала, какой слух.

* * *

Слух был везде.

Он сидел в «Пустом Якоре» за каждым столом. Он ходил по причалам и стучался в каждый борт. Он торговался у лавки Ханнека за смолу, за пеньку, за новые паруса. Он пил ром у якоря с Кодексом, хлопал по спинам, хохотал, бил кружкой о кружку. Он назывался Пустошь.

За полгода, что прошли с тех пор, как «Вдовья Доля» вышла из южных ворот мимо лежащего на боку «Неуклонного» — фрегат сняли с мели через девять дней, стащив тремя коронными корветами, и с тех пор ни один коронный корабль к Гавани ближе чем на пять миль не подходил, — Исса стала в Гавани кем-то. Не капитаном Пятёрки, нет. Но её узнавали. С ней здоровались за руку. В «Пустом Якоре» ей наливали, не спрашивая. Песню про Зубы Старухи сложили через месяц, и она была почти такая же глупая, как песня про отца, только в ней никого не вешали.

Сейчас на неё смотрели иначе.

Она шла от причала к якорю — по привычке, как всегда, — и чувствовала взгляды. Не такие, как полгода назад. Тогда на неё смотрели с любопытством, с завистью, иногда с уважением. Сейчас — с чем-то другим. С жадностью. Как смотрят на человека, у которого в кармане что-то есть.

— Корвен!

Капитан «Ласточки», Рыжий Бенно, тот самый, что проиграл ей пятьдесят серебряных на спор про Зубы и до сих пор не отдал. Он сидел на бочке у лавки Ханнека и махал ей рукой.

— Корвен, правда, что у тебя полкарты?

Исса не остановилась.

— Правда, что Мерро помер? — крикнул Бенно ей в спину. — Правда, что он тебе её на смертном одре?..

Она не обернулась.

У якоря стояли люди. Человек тридцать — капитаны, боцманы, кто-то из лоцманов. Не случайно стояли — ждали. Исса это поняла сразу, по тому, как они расступились, давая ей пройти к железу, и как сомкнулись за её спиной.

Она положила ладонь на якорь. Железо было тёплым.

«Капитан равен капитану». «Взятое в бою делится при всех». «Кто продал брата — тот не брат».

— Капитан Корвен, — сказал кто-то сзади. Голос был знакомый, ленивый, глубокий, с бархатной хрипотцой, как у человека, который много пьёт хорошее вино и мало — плохое.

Исса обернулась.

* * *

Вейрона по прозвищу Чёрный Трал она видела раньше, конечно. Его видели все. Он был в Пятёрке шесть лет — дольше всех, кроме Старого Гроана. У него было два корабля: «Гарпун», большой, чёрный, трёхмачтовый, бывший коронный бриг, взятый на абордаж ещё тогда, когда Исса училась держать саблю, и второй, поменьше, — «Сеть». Названия говорили сами за себя. Вейрон охотился. На всё, что плавало и стоило денег. На купцов Лиги, на коронные транспорты, на островитянские катамараны с урожаем. И на русалок.

В Братстве на русалок охотились многие. Не все — но многие. Это не было запрещено ни одной статьёй Кодекса. Сердечная жемчужина стоила полкорабля, и капитаны, у которых было много ртов и мало денег, ходили на южные отмели с сетями так же, как ходили на купцов. Исса не ходила никогда. Не из принципа. Просто не ходила. Ей это было противно, как противно бывает есть некоторую рыбу, — не объяснишь почему, просто противно.

Вейрон ходил. Говорили, что на счету у «Гарпуна» больше сердечных жемчужин, чем у любого другого корабля в Братстве. Говорили, что он носит одну из них на шее — самую первую, не продал. Исса посмотрела. На шее у Вейрона, в распахнутом вороте чёрной шёлковой рубахи, на серебряной цепочке, действительно висела жемчужина. Большая. Тусклая. Мёртвая.

Сам Вейрон был высок, плечист, красив той красотой, которая с годами становится тяжеловатой, — лет сорока пяти, с чёрной бородой, заплетённой в две короткие косицы и перехваченной серебряными кольцами, с чёрными же, чуть тронутыми сединой волосами, стянутыми на затылке. Глаза — тёмные, весёлые, внимательные. На боку — сабля. Хорошая, сальтмарской работы, с гардой в виде переплетённых рыб. Исса видела однажды, как он ею работал — на суде капитанов, три года назад, когда один из молодых решил оспорить его место в Пятёрке. Молодой прожил после этого неделю, и то потому, что Вейрон бил не насмерть.

— Капитан Вейрон, — сказала Исса.

— Слышал, ты из Сальтмара, — сказал Вейрон. Он стоял, заложив большие пальцы за пояс, расставив ноги, и улыбался. — Я тоже. Мы, наверное, разминулись. Жаль. Выпили бы.

— Наверное.

— Слышал, ты была у старого Мерро. Перед тем, как он помер.

— Была.

— Хороший был человек, — сказал Вейрон. — Я с ним однажды ходил. Давно. Он мне рассказывал про твоего отца. — Вейрон помолчал. Улыбка у него не изменилась. — И про Пустошь. Твой отец, говорят, всё про Пустошь мечтал.

Исса молчала. Вокруг молчали тоже. Тридцать человек — и никто не дышал.

— Ладно, — сказал Вейрон. — Хватит кругами ходить, как акула. Я тебе скажу прямо, Корвен, при всех. У тебя полкарты. Мерро тебе отдал. Все знают.

— Все, — повторила Исса.

— Все. — Вейрон развёл руками. — Гавань, Корвен. Тут ничего не скроешь. — Он шагнул ближе. — Я тебе предлагаю. Продай мне. Я дам хорошую цену. Очень хорошую. Ханнеку заплатишь за год вперёд. Команде — за два. Себе новый корабль купишь. Не латаный.

— Нет.

— Тогда давай вместе. — Он не моргнул. — Твоя карта, мой «Гарпун». У меня сорок пять человек, две баллисты по каждому борту, трюм — втрое против твоего. Вдвоём пойдём. Пополам.

— Нет.

Вейрон помолчал. Улыбка у него стала чуть уже.

— Корвен, — сказал он мягко. — Ты не понимаешь. Я не прошу. Я тебе даю шанс. Полкарты — это ничто. Это бумажка. Ты с ней до Стены дойдёшь — и встанешь. Потому что вторая половина у тебя где?

Исса молчала.

— Не знаешь, — сказал Вейрон. Он улыбнулся шире. — А я знаю.

Тишина вокруг якоря стала совсем плотной.

— Восточное Крошево, — сказал Вейрон громко, чтобы слышали все. — Остров Крааль. Храм на скале. У сумасшедших, которые морю молятся. — Он подмигнул. — Вот где.

* * *

Исса не изменилась в лице. Она этому научилась — за полгода, за Брамма, за Осселя, за Крэйна, которого никогда не видела, но чьё письмо помнила наизусть. Лицо у неё осталось спокойным. Только шрам на скуле натянулся и заныл.

Мерро заплатил за это «отдельную плату». Из последних денег. Мерро шептал ей это на ухо, как великую тайну.

А Вейрон кричал это у якоря, на всю Гавань.

— Откуда знаешь? — спросила она.

— Добрый человек сказал. — Вейрон пожал плечами. — В Сальтмаре добрых людей много.

— Вежливый? — спросила Исса. — В тёмном?

Вейрон посмотрел на неё внимательно. Улыбка на мгновение исчезла с его лица — совсем, — и Исса увидела под ней что-то другое. Холодное. Быстрое. Считающее. Потом улыбка вернулась.