Пятнадцать крестов на опушке

Он взвалил на плечо свою огромную сумку, набитую теперь не спортивным снаряжением, а консервами и гречкой. Мать, прижимая к себе завёрнутую в плед сестрёнку, несла рюкзак. Отец – чемодан с документами и тяжёлую коробку с патронами. Все родственники отца были охотниками и его наградили этим даром. В доме у него было восьмизарядное ружье.

Они крадучись вышли через чёрный ход в подвал, пахнущий сыростью и страхом. Холодный воздух ударил в лицо. Их машина стояла в дальнем углу двора. Отец, не включая свет, завёл мотор. Звук казался невероятно громким в звенящей тишине.

Машина, пригнувшись, выкатилась на задворки, подальше от света фар автобусов и синих мигалок. Арсений, прижавшись лицом к ледяному стеклу, смотрел, как уплывает его дом, его улица, его город. В кармане тяжело лежала медаль, которую он зачем – то прихватил собой, и безмолвно молчал телефон.

Они ехали по тёмной, заснеженной дороге к деду. К крепости. К началу новой, тёмной главы. А в душе у Арсения, поверх страха за семью и друзей, поселился новый, тихий и чёрный ужас – ужас перед двумя словами: «временно недоступен».

Посёлок «Фатеево» считался самым престижным в городе. Здесь жили не просто богатые – здесь жили те, кто городом и правил. И дом деда с бабушкой был одним из самых внушительных здесь – не дворец, а мощный, четырёхэтажный кирпичный особняк за высоким кирпичным забором с воротами. Это была не дача, а крепость. Её построили дед и бабушка, Лариса Викторовна – та самая «большая шишка» и генеральный директор сети фирменных магазинов. Её товары – французская косметика, итальянская посуда, немецкая техника – были в городе синонимом недоступной роскоши. Теперь эта роскошь, наверное, никому не была нужна. Но дом, построенный вместе с дедом, стал их главным козырем.

Машина отца, пробираясь по заснеженным улицам посёлка, наконец, свернула на знакомую улицу. Арсений, прильнув к окну, увидел дом – и замер.

У железных ворот, освещённый тусклым светом фонаря, стоял дед. В своей старой телогрейке, в ушанке, он опирался на лопату, как на винтовку. Рядом с ним, прислонившись к стене, стояло самое неожиданное и желанное зрелище – его собственная, видавшая виды «Mitsubishi».

У самого забора стояла ещё одна машина – дорогой седан его дяди Ильи, брата матери. Крёстный отец Арсения. В салоне мелькали силуэты – значит, тётя Света и двоюродная сестра тоже здесь. И прямо за ними, как по команде, замерли ещё две знакомые машины. Потрёпанная «BMW» Никитоса и старенькая, но ухоженная «Kia Rio» Санька. Они успели. Они его послушали.

Дед, увидев их фары, не замахал, не побежал открывать. Он лишь кивнул, тяжёлым, утвердительным кивком, и ткнул лопатой в сторону ворот, давая отцу понять: проезжай, за тобой закрою. Отец медленно въехал на утоптанный двор. Арсений выпрыгнул первым. Морозный воздух ударил в лицо, но здесь он пах не страхом, а дымом из трубы. Двор был не сильно большим , и плохо освещён. Из дома, обмотанная пуховым платком, выбежала бабушка. Не было и намёка на генеральскую чопорность. Было просто лицо родного, испуганного человека.

– Живы! Слава Богу! – она схватила мать в охапку, прижала к себе сестрёнку. – Заходите, в доме тепло, камин растопили.

Из машин одна за другой вылезали остальные. Дядя Илья, молча, по-мужски обнял отца. Вышли тётя Света и двоюродная сестра трёх лет, которых тут же утащила в дом бабушка. И, наконец, открылись двери «BMW» и «Kia Rio».

Санёк вылез первый, лицо у него было серым от усталости и напряжения. За ним – его родители, выглядевшие потерянно и неверяще.

– Петрович, – только и сказал Санёк, увидев Арсения.

– Сань, – кивнул Арсений, и в этом кивке было всё: спасибо, что поверил, что жив, что добрался.

Из «BMW» выполз Никитос. Он выглядел так, будто только что пережил аварию. За ним – его мать, вся в слезах, и отец, который молча, с бешеной силой, хлопнул Арсения по плечу. Без слов. Этот удар говорил больше любых благодарностей.

Дед, закрыв ворота и задвинув тяжёлый железный засов, обернулся ко всем собравшимся. В свете дворового фонаря его лицо, изборождённое морщинами, казалось высеченным из гранита.

– Ну что, – его голос гулко прокатился по тихому двору. – Все, кто должен был быть, тут. Живы. Это главное. Теперь слушайте все.

Он обвёл взглядом кучку людей – свою разросшуюся в час катастрофы семью.

– Этот дом – теперь наша крепость. Вода из скважины есть. Генератор на солярке есть, топлива месяца на два. Еды, пока не объединили запасы, тоже недели на три. Правила простые: ночью – свет только свечи, чтобы не демаскироваться. Выход за забор – только по моей команде и только с оружием. Вопросы есть?

Вопросов не было. Было только молчаливое, шоковое согласие. Они, обычные люди – бизнесмены, бухгалтеры, спортсмены, школьники – только что стали гарнизоном осаждённой крепости. Арсений стоял среди них, глядя на освещённые окна большого, тёплого дома. Здесь были его родные. Его друзья. Здесь было безопасно. Но в кармане у него лежал телефон, который так и не дозвонился до самого важного человека. И где-то там, в чёрном, захлёбывающемся городе, на стадионе «Юность», в «контейнере», или просто в холодной квартире с севшим телефоном, была она. И он знал, что эта крепость, этот островок безопасности, будет стоить ему другого. Ценой будет этот тихий, леденящий душу вопрос, на который сейчас не было ответа.

Все зашли в дом. Бабушка заварила чай и усадила всех в большой комнате за стол. Дед стоял перед столом, как на командирском совете. За его спиной трещал огонь в камине, бросая прыгающие тени на его суровое лицо. Тишина в комнате была гулкой и напряжённой, прерываемой только тихим посапыванием сестрёнки у матери на руках.

– Короче, мы в жопе, – начал дед без предисловий, и эти грубые слова в уютной столовой прозвучали как приговор. – Эти придурки из правительства со своей идеей с контейнерами обосрались. Всеми силами.

Он сделал паузу, дав словам осесть. Все сидели, замерев. Арсений почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его предчувствие у окна оказалось леденяще точным.

– Контейнер с людьми, у которых были признаки, прорвали заражённые. «Больные». Как их теперь называть – не знаю. – Дед сжал кулаки, костяшки пальцев побелели. – По итогу там никого не осталось в живых. Ни тех, кого поместили. Ни охраны. Все, кто были, полегли. Ни оружие, нихера им не помогло.

Вздох прошёл по столу. Мать Санька тихо ахнула, прикрыв рот ладонью.

– Мои ребята… – голос деда на секунду дрогнул, но тут же стал снова железным, – мои ребята все там остались. Но успели доложить. В последний момент.– Он посмотрел на старый радиостанционный приёмник, стоявший на полке. – Что они увидели… Эти новые люди. Они не слышат нихера. Уши у них… зарастают. Буквально. Как будто тело отключает лишнее. И очень… очень агрессивные.

Он снова замолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова для самой страшной части.

– Это какой-то вирус. Не как грипп. Он… бьёт по нервной системе. Прямо в мозг. Человек полностью теряет контроль. Не думает. Не говорит. Только… двигается. И кусается. Как бешеная собака, только хуже. Передаётся только через слюну. Укусы. Поцелуи. Плевки. Всё, что связано с этим. – Он посмотрел прямо на Арсения, будто проверяя, понимает ли он. – По воздуху не летает. Воздушно-капельным – нет. Это не про чихание. Это про контакт. Прямой и близкий.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивают поленья в камине.

– Значит… – тихо начал отец, но дед перебил его.

– Значит, правила меняются. С сегодняшнего дня каждый ссаный порез, каждая царапина – под контролем. Если кто кого-то укусил или облизал – это красный уровень. Изоляция немедленная. Двери в дом – всегда на запоре. Окна первого этажа – забраны решёткой. Мы не в гостях. Мы в осаде. И осаждают не солдаты. Осаждает сама природа, которая сошла с ума. Понятно всем?

Вокруг стола промелькнули кивки. Испуганные, но решительные. Санёк обменялся с Арсением взглядом. В глазах друга Арсений прочитал то же, что чувствовал сам: животный страх, но и странное, горькое облегчение. Враг теперь был осязаем. Не абстрактный «вирус», а конкретное чудовище, которое не слышит и кусается.

– И ещё что, дед? – спросил Арсений, и его голос прозвучал хрипло. – Они… умные? Координируют действия?

Дед покачал головой

– Нет. По словам ребят, действуют как стая голодных волков. Чуют добычу и идут напролом. Страха нет. Боли, кажется, тоже. Убить можно только поражением мозга или позвоночника. Обычное ранение их только злит.

Он обвёл взглядом всех собравшихся, от взрослых до детей.

– Так что забудьте про жалость. Там, за забором, уже не люди. Это биологическое оружие, ходячее. И наша задача – не дать ему прорваться внутрь. Не стать едой. И… выжить. Пока этот ад не кончится. Если кончится.

Он закончил. В комнате повисло тяжёлое молчание, которое было громче любых слов. Бабушка разлила чай по кружкам. Они сидели, глядя на пламя в камине, и каждый понимал: мир за стенами этого дома перестал существовать. Началась новая эпоха. Эпоха выживания. И первый урок в ней только что прозвучал из уст старого майора-спасателя.

Арсений сжал в кармане медаль. Теперь она казалась не трофеем, а печатями на билете в этот новый, чудовищный мир. И он понял, что его старая жизнь – спорт, школа, ссоры с мамой – умерла окончательно. Теперь у него другая цель. Не победить на трассе. Просто дожить до завтра.

Четырёхэтажный дом гудел, как растревоженный улей. На каждом этаже, в каждой комнате, селились свои люди – семья дяди Ильи, родители Санька и Никитоса, бабушка с дедом на первом этаже, как капитан и штурман на своём посту. Арсений выбрал котельную. Не из-за аскетизма, а потому что тут можно было дышать. Тут не пахло страхом, как в перенаселённых комнатах, а запахом старого кирпича, машинного масла и спокойной, надёжной работы котла. Дедов старый кожаный диван у стены был похож на трон из забытой эпохи.

– Петрович.

К нему подошли друзья, выглядя потерянно в этом новом, нелепом быте апокалипсиса.

– Можно с тобой тут? – спросил Никитос,– Там… с пенсионерами и малышами – желания нет.

– Да конечно, мужики, – Арсений кивнул. Здесь, в котельной, они могли быть собой. Не выживальщиками, не обузой, а просто тремя пацанами. – У деда в гараже есть две старые раскладушки. Поможете перетащить?

Работа закипела. Тащили железные скрипучие конструкции, ругаясь и подкалывая друг друга. Расставили так, чтобы у каждого был свой угол, свой кусочек иллюзорного личного пространства в этом общем кошмаре.

– А матрасы чё? – Никитос пнул ногой голые пружины раскладушки. – Как спать-то? На дереве?

– Щас, не переживай, – Арсений усмехнулся. – Бабушка же всё продавала. И матрасы тоже должны быть.

Он поднялся наверх, в мир шёпота взрослых и плача детей. Быстрый, тихий разговор с бабушкой – и в его руках оказались не просто матрасы. Два комплекта итальянского постельного белья, хрустящего, с едва уловимым запахом лаванды и безумной цены из прошлой жизни. Абсурдный артефакт роскоши в подвале конца света.

– Пацаны, пошли за матрасами!

Дружный, почти что спортивный подъём. Они нашли их в кладовке – два ортопедических матраса в плёнке, которые бабушка, видимо, припрятала «на подарок». Без лишних слов, взвалили на плечи и понесли вниз, в своё новое царство.

Раскладушки застелили, накрыли дорогим бельём. Получилось странно, нелепо, но… по-домашнему. Котельная преобразилась. Теперь это была не просто комната с котлом. Это была их комната. База. Штаб. Арсений сел на свой диван, глядя на друзей, которые уже спорили, кто где будет спать. Санёк щёлкал зажигалкой, Никитос пытался приладить к железной ножке кровати найденный фонарик. За стенами был холод, тьма и полный неизвестности ужас. В доме наверху – тяжёлые разговоры и груз ответственности. А здесь, в тепле котельной, среди знакомых лиц и абсурдных итальянских простыней, была крошечная, но реальная точка опоры. Осколок их старой дружбы, который, возможно, станет самым крепким оружием в новой войне за существование. Они были живы. Они были вместе. И пока в этой котельной горел свет и звучали их голоса, у мира за стенами не было над ними власти.

Когда все наконец разобрались со своими местами и распаковали вещи, первым делом Никитос отправился оценивать «удобства» – совмещённый санузел в углу котельной. Туалет и душ, выложенные кафелем, который никогда не знал настоящего спроса. Ими пользовались разве что летом, после бани или работы в огороде.

– Ну и трон у нас! – засмеялся Никитос, хлопая по холодной крышке бачка. – Своя душевая кабина и толчок. Вообще сказка, а не убежище.

– А как с водой будет? – спросил Санёк, уже мыслившими категориями выживания. – Надолго ли?

– У деда котёл и бойлер, – пояснил Арсений, прислонившись к трубе. – Скважина своя. Пока есть топливо для генератора – будет и свет, и вода, и тепло. На первые пару месяцев, говорил, хватит. Дальше… дальше будем думать.

Пацаны молча приняли эту информацию, как принимают приговор – без возражений, но с тяжестью на душе. Потом разбрелись по своим раскладушкам. Время, потраченное на переезд и обустройство, пролетело незаметно. За маленьким и единственным окном котельной давно сгустилась зимняя ночь – не та, мирная, огнями города, а густая, бархатная, зловещая темнота, в которой каждый шорох казался угрозой. Голод, отложенный днём адреналином, теперь скручивал животы тугой, настойчивой судорогой. Дед строго наказал: сегодня не ужинаем. Экономить с первого дня. Арсений, сидя на своём диване, поймал на себе голодные взгляды друзей. Молча, не привлекая внимания, он полез в свой рюкзак и нащупал там сплющенную, но целую шоколадку «Snickers.». Припрятал её с утра, инстинктивно.

– Пацаны, – тихо позвал он, и оба тут же встрепенулись. – Идите сюда. Пока никто не видит.

Он осторожно развернул обёртку, стараясь не шуршать. Аромат карамели и нуги ударил в нос, показавшись невероятно роскошным. Он разломил плитку на три неровные, но честные части.

– Берите.

– Да ты спаситель, Петрович, – с почти религиозным благоговением прошептал Никитос, мгновенно отправляя свою долю в рот.

Санёк взял свой кусок, долго смотрел на него, а потом отломил ещё маленький кусочек и сунул его в карман. «На чёрный день», – сказал его жест. Они сидели втроём на горячем кафельном полу котельной, в круге тусклого света, и ели шоколад. Запивали тёплой водой из пластиковой бутылки. И смеялись. Тихо, сдавленно, но смеялись. Над жадностью Никитоса, над запасливостью Санька, над абсурдом всей ситуации – огромный дом, полный людей и страха, а они, трое пацанов, прячутся в котельной и пируют на шоколаде, как будто это последний ужин на земле. В этом смехе, в этом клейком, сладком вкусе во рту, был не просто побег от голода. Это был акт сопротивления. Мир за стенами рухнул, превратившись в холодную, кусачую тьму.Но здесь, в их маленьком, тёплом углу, пока ещё существовало нечто важное. Дружба. Доверие. И способность найти кусочек сладкого даже в самом горьком дне.

Шоколад кончился. Обёртку аккуратно смяли и спрятали. Смех стих, сменившись усталой, тяжёлой тишиной. Но в воздухе ещё витало его эхо – хрупкое и драгоценное, как последний луч солнца перед долгой ночью. Завтра начнётся новая жизнь – с дежурствами, скудными пайками, страхом и ответственностью. Но сегодня, эту ночь, они выиграли. Они были вместе. Они были живы. И пока они могли делить друг с другом последнюю шоколадку, у тьмы за окном не было над ними полной власти.

Глава 4. Горнолыжники

Прошла неделя. Семь дней жизни в запертой крепости, которые растянулись в вечность. Дед быстро навёл свои порядки. На чердаке, под самой крышей, он обустроил наблюдательный пункт. Там были небольшие слуховые окна на все четыре стороны, и как он правильно подметил – весь посёлок лежал как на ладони.

Первые дни ещё теплилась иллюзия старого мира. По пустынным, заснеженным улицам иногда проносились дорогие внедорожники, набитые людьми и вещами до отказа. Потом и это прекратилось. Посёлок замер. Ни въезда, ни выезда. Та же тишина воцарилась и в отношении «новых людей» – их не было видно. Ни шатающихся силуэтов, ни следов на снегу. Было ощущение, что «Фатеево» просто вымерло и было забыто и Богом, и дьяволом.

Внутри дома жизнь шла по строгому уставу. Женщины отвечали за хозяйство: готовку на всех, чистоту, стирку в тазиках. Мужики – за безопасность: дежурства на наблюдательном пункте, проверка запоров, мелкий ремонт. График висел на кухне.

Через несколько дней тихо, без предупреждения, погас свет во всём посёлке. Вечером не зажглись ни фонари, ни окна в других домах. Только непроглядная тьма. Их крепость вздрогнула и загудела – в гараже, за толстой дверью с резиновым уплотнителем, завёлся дизельный генератор. Труба от него была выведена на улицу, чтобы жители не отравились угарным газом. Теперь электричество было своим, шумным и ограниченным. И вот, ровно ещё через неделю, дед собрал всех в большой гостиной на первом этаже. Ощущение было, как перед объявлением приговора.

– Дорогие мои выжившие, – начал дед, и в его голосе не было ни капли обычной железной уверенности. Была усталость. – Мои расчёты провалились. Едим мы как кони. Еды осталось… дай бог, на неделю. С топливом для генератора – та же история. Где-то на семь-десять дней. А он питает всё: насосы из скважины, котёл, бойлер… Без него мы тут за неделю замёрзнем, как в кирпичном гробу.

Он сделал паузу, давая словам осесть. В комнате было слышно, как кто-то сглатывает ком в горле.

– Я к чему. Нужно выходить наружу. Искать еду, искать топливо. Иначе мы здесь просто красиво и с теплом протянем ноги. У нас осталась только крупа, которую я приказал отложить на чёрный день, вёдер шесть картошки в подвале и килограмма четыре мяса в выключенной морозилке. Что будем делать?

Тяжёлое, гнетущее молчание повисло над собравшимися. Все смотрели в пол, в стены, куда угодно, только не друг на друга. Выйти? Туда, где тишина страшнее любого шума? Где за каждым сугробом может прятаться та самая, нечеловеческая угроза? Страх сковал всех, от взрослых мужчин до подростков.

– Желающих, как я вижу, нет, – констатировал дед без эмоций. – Значит, поступаем так. С сегодняшнего дня переходим с трёхразового питания на двухразовое. Только суп. Генератор – только на поддержание минимального тепла в трубах и работу насоса на час в сутки для запаса воды. Свет – свечи и фонарики. Будем растягивать, что есть. Но это лишь отсрочка. Не решение.

Он развернулся и вышел из комнаты, оставив всех в давящей тишине. Решение было не принято. Была лишь отсрочка. И все понимали – рано или поздно выходить придётся. Вопрос был только в том, кто и когда на это решится.

В котельной, куда спустились трое друзей, атмосфера была ещё мрачнее.

– На неделю, – хрипло произнёс Санёк, лёжа на раскладушке и глядя в потолок. – Через неделю жрать будет нечего, а тут мороз за тридцать.

– Дед прав, – тихо сказал Арсений. Он сидел на своём диване, вертя в руках старый компас. – Сидеть – значит сдохнуть.

– А выходить – тоже сдохнуть! – выпалил Никитос. – Ты видел, что тот урод у подъезда сделал? А если их там стая?

– Видел, – холодно ответил Арсений. – Но у того мужика не было ружья. И он не ждал подвоха.

Он посмотрел на друзей.

– Мы же горнолыжники, блядь. Не просто пацаны. Мы умеем действовать в экстриме, читать местность, двигаться быстро и тихо. Мы знаем этот район – все эти посёлки, дачи, гаражи. Кто, если не мы?

Санёк медленно сел. В его глазах зажёгся слабый, но знакомый огонёк – огонёк азарта, расчёта. Тот самый, что зажигался перед сложным спуском.

– Ты о чём, Петрович?

– Я о том, что сидеть и ждать, пока дед или твои родители решатся, – это тупо. Они взрослые, на них ответственность за всех. Они не рискнут. А мы… – Арсений встал. – А мы можем рискнуть. Небольшой группой. На разведку. Недалеко. Посмотреть, что в соседних домах. Может, там консервы остались. Или бензин в канистрах в гаражах. Мы быстрее, тише, и… нам просто нечего больше терять.

В котельной воцарилась тишина, но теперь она была другого качества – напряжённой, заряженной не страхом, а возможностью. Безумной, смертельно опасной, но единственной.

– Горнолыжники, – усмехнулся Санёк, и в его улыбке было что-то дикое. – В апокалипсис.

– В апокалипсис, – кивнул Арсений. – Так что, пацаны? Спускаемся с этой горы?

Никитос, бледный, но с горящими глазами, медленно кивнул. План, чудовищный и единственный, начал обретать черты. Они ещё не знали, как и когда. Но они знали кто. И этого, в их новом мире, было уже немало.

Приняв решение, Арсений отправился к деду. Не посвящая его в свои планы, он просто попросил старые армейские куртки. Дед, не задавая лишних вопросов, молча выдал ему потрёпанный свёрток. Забрав инвентарь, Арсений вернулся в котельную.

– Держите, пацаны, – смахнул он пыль со свёртка, разворачивая перед друзьями три оливковых куртки. На каждой – следы времени и приколотые звёзды. На одной – страшноватый лейтенант, на другой – капитан, а на третьей, самой внушительной, – майор. Её-то Арсений и оставил себе. Санёк, недолго думая, взял капитанскую, Никитос – лейтенантскую.

– Слушайте, – серьёзно начал Арсений, поглаживая грубую ткань, – в эти куртки нужно вшить железные пластины. По торсу, по спине, на руки – раз эти твари кусаются, нужно прикрыть всё, что можно.

Без лишних слов пацаны двинулись в гараж и принялись за дело. Работа закипела под мерцание лампочки: звон металла, шипение сварочного аппарата, скрипа кожи.

– Мужики, – крикнул Арсений, примеряя нагрудную пластину, – штаны тоже надо укрепить! По ногам, особенно по голеням, пустим такие же полосы. Не оставим им ни одного слабого места.

В гараже пахло металлом, потом и решимостью. Прошёл час, другой, третий. И вот, наконец, снаряжение было готово – грубое, тяжёлое, смертельно серьёзное. Три фигуры в доработанных кителях уже не походили на пацанов из котельной. Они стояли, проверяя свободу движений, лязгая пластинами, и в их молчаливом взгляде читалось одно: они готовы.

Трое пацанов стояли в дверях гостиной, залитой дрожащим светом камина. Они были неуклюжими, громоздкими в своих самодельных доспехах. Вшитые в ватину курток и штанов. Жестяные пластины от старых ящиков скрипели и оттопыривались при каждом движении. Выглядели они не как солдаты, а как дети, нарядившиеся в карнавальные костюмы из хлама. Но в их позах была неестественная для детей выправка. И глаза – не испуганные, а собранные, острые, как канты наточенных лыж. Все, кто сидел у огня, замерли. Взгляды, полные усталости и тревоги, скользнули по ним: по Арсению в куртке майора, по Саньку в куртке капитана, по Никитосу, утонувшему в просторной куртке лейтенанта. На лицах взрослых мелькнуло раздражение, недоумение, жалость. «Дети играют в войнушку, пока мир рушится», – говорили эти взгляды. Тётя Света даже вздохнула сокрушенно. Отец Арсения сжал губы, готовый сказать что-то резкое, чтобы прекратить этот неподходящий фарс. И только один человек смотрел иначе. Дед. Он сидел в своём кресле у камина, отложив в сторону книгу. Его глаза, привыкшие за двадцать лет службы оценивать людей в экстремальных ситуациях, не видели жести и скотча. Он видел суть. Он видел расчётливую холодность в глазах Арсения – не браваду, а холодную решимость. Видел сосредоточенную, почти спортивную собранность Санька, который уже мысленно проходил маршрут. Видел тщательно скрываемый, но взятый под контроль страх Никитоса – страх, который не парализует, а заставляет мозг работать на пределе. Он видел не детей. Он видел группу. Маленькую, сырую, но уже сплочённую общим безумным решением. И это решение читалось в каждом их жесте. Они не пришли хвастаться. Они пришли за санкцией.Или, что более вероятно, – просто поставить в известность.

Арсений сделал шаг вперёд. Пластины на груди звякнули. Он выпрямился, стараясь казаться выше, и произнёс чётко, почти по-уставному, но с лёгкой, неуловимой дрожью в голосе, которую слышал только дед:

– Товарищ майор. Группа для… возможной вылазки готова.

В комнате повисла тяжёлая, взрывоопасная тишина. Потом её разорвал отец Арсения. Он резко встал.

– Какой ещё товарищ майор?! Какая вылазка?! Арсений, ты с ума сошёл? Сними эту рвань немедленно и иди…

– Молчать.

Голос деда прозвучал негромко, но с такой ледяной, не терпящей возражения силой, что отец замер с полуоткрытым ртом. Все повернулись к старику.

Дед медленно поднялся из кресла. Он был невысок, но в тот момент казался гигантом, заполняющим собой всю комнату. Он подошёл к троим пацанам, обошёл их, оценивающе посмотрел на их «доспехи», на самодельные наплечники из разрезанных канистр, на толстые, укреплённые штаны.

– Разработали план? – тихо спросил он, только для них.

– В общих чертах. Разведка соседних домов. Тишина, скорость, наблюдательность, – так же тихо, по-деловому, ответил Арсений.