Донбасский лабиринт

Рассказы Белого приободрили и придали уверенности. Народ действительно в беде, и нужны силы для его защиты. Молодые непризнанные государства особенно нуждаются и в настоящих специалистах, готовых заполнить пустоту, образовавшуюся после трусливого бегства некоей массы людишек, бросивших родные гнёзда на произвол судьбы, когда по всему шахтерскому краю разнесся призыв к вооружённой борьбе. А ещё очень важно и нелишне было показать, что оставшийся народ Донбасса не один перед лицом врага. Конечно, донбассцы ждали не только добровольцев. С самого начала событий люди были просто уверены в том, что российский двуглавый орел после Крыма также накроет своим крылом и этот восставший край. Сразу не случилось, время шло, но вера ещё была крепка.

«Пока там хитрозадые политики расчехлят свои толстые портфели, да почешут репу на предмет помощи русским республикам, да соизволят подняться с мягких диванов, столько крови может напрасно пролиться, что поздно будет кулаками угрожать. В общем, не зря народ едет из России в Донбасс. И я не зря еду», – думал он, продолжая с интересом слушать попутчика.

– Только ты, брат, не забудь моих слов на будущее, – говорил Белый. – Как только всё утихомирится и война кончится, вся сбежавшая шобла-ебла быстро возвернётся взад. Ещё будут компенсации требовать и места свои прежние пытаться занимать. И скажу тебе откровенно: самое обидное, что им так всё с рук и сойдет. У нас один школьный учитель истории в роте служит. Так вот, он очень умную фразу вычитал где-то: «Революцию задумывают философы-идеалисты, кровь проливают бесстрашные боевики, а результатами пользуются пропетлявшие: всякие шельмы, пройдохи и плуты». Там, в Донецке, уже сейчас видно тех, кто очко рвёт ради власти и нагло лезет напропалую. Их в дверь выгоняли – они в окно. Их пинком в окно – они снова через щёлочку вьюном пролезают. Вот ведь гады, мать их в дышло!

– Это кто же такие наглые?

– Да есть там одна троица последователей вашего Мавроди, местные «пирамидальщики». До войны и партия у них была под таким же названием из трех букв. Пижоны, одним словом. И чего их всех Батя терпит? Давно бы отправил окопы рыть, и никто в Донецке о них и не вспомнил бы. Разве только те, кому эти суки из своей пирамиды денег не вернули.

– Ну, брат, политика – говняное дельце. Честных и чистых людей туда нечасто пускают, в основном заводят тех, у кого или хлебало в пуху, или подштанники в дерьме. Таких очень удобно за яйца держать и крутить потом по своему усмотрению. Они всегда послушные, как мартышки в цирке или арлекины тряпичные. Видать, есть у них где-то в очень высоких кабинетах рука шерстяная, типа Карабаса-Барабаса в кукольном театре. Так вот, чтобы этих фантомных чучел снести, сначала надо ту самую руку «оттяпать», как ты говоришь. Возможно, что у Захарченко здесь сил маловато и не так всё просто с этими персонажами. Обидно, если они во власти укрепятся. А вот Бате-то народ верит?

– А как ты думал, земляк?! Он свой парень в доску, а не ставленник мажорный какой-нибудь. Захар – мужик хоть и простой, но верный слову и за людей бьётся. А ещё он с Кобзоном Иосифом Давидовичем дружбу водит. Вот человечище! Часто с бесплатными концертами в Донецк приезжает. Одно слово – земляк! Или ты не знал?

– Да об этом вся страна знает.

– Ты бы видел, как Захар на Крытом рынке делягам, которые хурмой да апельсинами народ обвешивают, правила торговли вдалбливал.

– Интересно. Вот тут, пожалуйста, подробнее. На таких историях потом легендарный эпос народа создаётся.

– А это и не легенда, – немного обидчиво произнёс Белый. – Это каждый у нас знает. Так это и по телику показывали!

Белый предложил для начала перекурить на случившейся в этот момент длинной остановке и, только согревшись ста граммами водки после заснеженного перрона, начал свой рассказ.

– Взял за привычку Захарченко со свитой и министрами ездить каждый день по зонам ответственности всяких ведомств. А что тут такого? Всё правильно. И народ видит главу среди себя, и в войсках его появление всегда душу греет. Опять же, прямое, живое общение. Даже на передовой… А чего ты удивляешься? Он же КО-МАН-ДИР! Понимать надо!

Так вот, однажды поехал Александр Владимирович по разным базарам и давай проверять там порядок. И на Соловки заехал, и на Калининский, и в Макеевку прокатился. Напоследок приезжает Захарченко на Крытый рынок. Ты обязательно увидишь и удивишься, как его крыша на купол рейхстага смахивает. Приезжает, значит, и давай народ спрашивать: мол, нет ли жалоб на торговцев, качественно ли обслуживают, не обвешивают ли? Тут его бабки (куды без них?) обступили, и давай одна за другой жалобы свои ныть. И обвешивают их, и обсчитывают, и хамят без стыда и совести. Особенно бабули на азербайджанцев и азиатов начали распаляться. И видит Захар своим острым глазом, что стоит в сторонке один такой джигит с золотыми фиксами и хитро так посмеивается над бабским челобитьем. Будто и не при делах совсем, и не про него народ возмущается. Подходит Захар и спрашивает, правильно ли у него работают весы. Этот, конечно, спохватился и давай клясться, что никогда народ не обманывал. Аллаха начал в свидетели звать, но тот почему-то не явился. Тут Захар за кобуру хватается. Мехмед аж с лица сошёл. Глаза выпучил. Пот на лбу – как грозди винограда. Тут и трясучка у него произошла. Заикаться начал. Даже газами своими чесночными бзданул с перепуга, да так громко, что вся захаровская охрана с хохота чуть не покатилась. Батя достает свой «ТТ», вынимает из него обойму и кладёт на весы. Этот пистолет без обоймы и патронов весит около восьмисот пятидесяти граммов. А тут на весах он вдруг волшебным образом на сто пятьдесят граммов потяжелел. Вот это наглость! Теперь понятно, почему к нему на помощь Аллах не явился. Ему за такое не обрезание, а полное отрезание под корень нужно делать… Захар, конечно, сжалился на первый раз и наказал, чтобы впредь все торгаши привели в порядок свои весы да безмены. Обещал вернуться и пальчиком так пригрозил.

– Выполнил обещание-то?

– А ты как думал? Через полчаса вновь явился. Этого и вовсе никто не ожидал. Видать, думали, что глава шутки шутит. Мол, пожурил – и всё…

– И что же дальше?

– В общем, этого Мехмеда больше на рынке не видели. Его как в тот же день отвезли окопы копать, так он и не вернулся… На этом рынке за первые два месяца власти Захарченко то ли два, то ли три директора сменилось. Один также укреплял оборону на передке, а потом и вовсе остался жить на позиции в обнимку с автоматом. Понравилось, видать, – сказал Белый и широко заулыбался.

– Ничего не скажешь. Сурово, но по делу.

– А я тебе об чём толкую? Одно слово – Батя! Ты знаешь, какая у него мечта? Так и это по телику показывали.

– Наверное, быстрее одержать победу?

– Это само собой. Да и что о победе фантазировать? Её с оружием приближать надобно. А мечтает он накрыть огромный стол на день нашей победы от площади Ленина в Донецке и до самого аэропорта. А это, заметь, километров десять будет или больше. Посадить за него всех горожан, которые не уехали, не струхнули, жили в городе всю войну, защищали республику, детей рожали, растили и воспитывали под огнём, работали на заводах и шахтах, учили и лечили, обустраивали улицы, понимаешь, и дома после артналетов. В общем, собраться, как одной семьёй, и хором выпить, закусить и обязательно помянуть всем народом не вернувшихся с боёв и погибших от вражеских снарядов и бомб. Вот такое у нашего Бати человеческое, доброе и, заметь себе, сердечное пожелание, – проникновенно добавил после секундной паузы Александр и запнулся, будто ком сдавил горло.

Он потянулся к стакану с чаем, глотнул и смахнул смущённо украдкой слезу.

– Красиво, чёрт возьми. А что про Стрелкова говорят в Донецке? Верил ему народ?

– По-разному. Для одних он заметная фигура, другие считают, что вокруг его имени слишком много разговоров. Сейчас некоторые ему верят, ещё и надеются, что он вернётся.

– А почему же Гиркин ушёл из министров обороны? Зачем уехал из Донбасса? Как полагаешь? Что народ думает?

– Кто его теперь разберёт? Тогда столько разговоров ходило, что правду от домыслов уже никто не отличал. Одни говорили одно, другие – совсем другое. Каждый был уверен, что знает, почему всё произошло именно так. Только те решения принимались совсем не на нашем уровне, и простым людям оставалось разве что строить догадки. А что до народа, в Славянске за неделю полторы тыщи собралось под его знамёнами. Пришёл с отрядом в полсотни человек, а уже через семь дней почти полноценный полк сколотился. А знаешь, почему так быстро?

– Убедил или слова нашёл нужные?

– Правильно полагаешь. Он смог убедить всех в том, во что сам верил. Стрелков и вправду ожидал входа войск из России. После Крыма так почти все думали и надеялись каждое божье утро. Кстати, именно Стрелков первым начал гнать взашей всяких жуликов, проходимцев и чепушил.

– Какое ёмкое слово – «чепушило». Так много в нём эпитетов собрано: болтун, брехло, лжец, кривослов, выдумщик, пустомеля, ничтожество, который и сам чепуха, и слова его чепуховые.

– Дюже богатый русский язык. Можно одним словом со всех боков иного человека обрисовать. И спереди, и сзади, и даже с обоих боков. Как ни крути, а нутро завсегда видно в человеке. Вот молчит себе, а как рот откроет – вся его гнилая сущность наружу, хоть и правильные слова говорит. Он гутарит, а тебе всё равно не верится, язви его душу…

– А Москва-то вроде поддерживает этих «голубковых»? Вон, даже на центральные каналы к себе главного из них приглашают частенько.

– Свиристит такой, об чём даже представления не имеет. Прохиндеям только того и надо, чтобы их в России больше народу увидело и узнавать начало. На фоне войны они вроде как фасад. Будто они и есть Донбасс. Реклама! Ты же правильно сказал – «голубковы». Я, пока в госпитале лечился, всем рассказывал, что настоящие мужики через бои прошли с оружием в руках. А эти морды только и знают, как народ, и особливо молодежь, булгачить да себе очки зарабатывать. На войну они не пойдут. Они о себе полагают, будто их головы в тылу больше пользы принесут. Захар вот так не считает, а они думают и всем так и говорят, мол, без них государство не построишь. В общем, рыхлые они какие-то, ненадёжные.

Некоторое время Белый ехал молча, вглядываясь в окно купе, за которым стелились заснеженные поля, пробегали редкие деревенские домики, шлагбаумы с ожидающим транспортом. Неожиданно заговорил снова:

– Одно плохо: доверчивый Захар. Вокруг него хватает уродов, которым он много позволяет. Он им верит – а те пользуются. Один, говорят, целый клан вокруг себя собрал, налоги под себя подмял, таможню, финансы республики – всё в свои руки ухватил. В общем, пустил свинью на капустное поле.

– Обычно так про козла говорят.

– Не-е-е… Козёл – животное благороднее будет, чем вонючий боров. А этот и есть свинтус настоящий. И внешне, и по жизни. Кроме него ещё есть важный в правительстве – за «кино, вино и домино». Из себя невесть что строит, а по сути – пустышка. Слух про себя пустил, будто он чуть ли не герой. А по факту – ни одной записи, ни одной заслуги. Никто его в бою не видел, а он уже в начальниках ходит.

– Неужели так все и подписались под него?

– Обижаешь! У нас крепких и честных мужиков далеко немало. Там дивизион стоял гаубичный, и в нём командир первой батареи лейтенант с позывным «Лютый». Так он, как только один из таких проходимцев к нему с предложением подошёл, сразу ему в ряху наотмашь и врезал. Чувак – с копыт долой и задом в лужу. А дело происходило это аккурат на глазах у всей батареи. Очень громко проорали, рассказывают. Этот, понятное дело, с претензиями к командиру дивизиона побежал… Да сходу же пожалел… У того рука потяжелее оказалась. Даром что позывной «Медведь». На выхлопе больше индюка не трогали, но за возможную жалобу наверх обещали вывернуть наизнанку всё его говенное нутро и растрясти на всю округу И вывернули бы, к бабке не ходи!

– И как после такого позора эти люди в правительстве оказываются?

– Ты же сам из России, чего я тебе рассказываю, как некоторые чиновники из дерьма в хозяев жизни превращаются. А почему у нас должно быть по-другому? Народ сейчас уже и не спрашивают.

– Да-а-а, братишка. Всё это очень плохо пахнет и даже настораживает. Кто – за идею, а кто – за бабло.

– Так оно, конечно, так, – грустно согласился Белый, помолчал и вдруг спохватился: – Но только ты не думай там всякое плохое. Слышь, парень? Ты не сомневайся. Простых людей не обманешь. Они душой чуют, обязательно разберутся и всё на место поставят. Я же не один так полагаю и с тобой обсуждаю. Это всё в народе ходит и потихоньку набирает злобную силу. Одних снесли? Так почему бы и этих не спихнуть? А ты не комплексуй и колебаниям не поддавайся. Ты ведь не к этим плутам и жуликам едешь, а к нам – к простому народу. Ты историю делать едешь! Прикинь… Историю! Всё у тебя будет тип-топ, земеля. Друзей много у тебя появится, таких, что за всю жизнь бы не встретил. Там и бабу себе найдёшь. У нас на Донбассе самые красивые девки. Эдакая смесь русских, украинцев, татар, греков и чего-то там ещё. Даже негры есть и метисы там всякие. Вот тебе крест! Я и сам в крови пять или шесть национальностей ношу. Вон, глянь на мою, – под конец сказал Белый и вынул из нагрудного кармана фотографию, с которой улыбалась смугловатая голубоглазая брюнетка.

– Красивая! Слов нет!

– Так а я об чём тебе толкую? И тебе найдем не хуже…

* * *

Поезд шёл от самого Иркутска, и его конечным пунктом значился Новороссийск. На больших и малых станциях одни пассажиры сходили, другие занимали ещё не остывшие освободившиеся места.

Когда выходили на долгожданный перекур на длительных стоянках, возле некоторых вагонов растянувшегося эшелона можно было наблюдать мужчин в военизированной «горке». Некоторые иногда бродили парами, кто-то стоял и дымил в одиночестве. Была и многочисленная группа, всё время вываливавшаяся на перрон толпой чуть ли не в десять человек. Вели они себя всю дорогу весело, бравировали друг перед другом, шумно матерились и громко ржали во всё горло, когда кто-нибудь из них же высказывал смешную, на их взгляд, хамоватую грубость.

Нетрудно было догадаться, что мужчины так ехали не на охоту и не на рыбалку. На каждой более или менее значимой станции их быстро находили предприимчивые бабушки с горячей едой, сигаретами и палёной водкой, которая, как многим казалось, употреблялась этой командой беспрестанно и в весьма немалых количествах.

В Саратове, где состав остановился почти на полчаса, от пьяной и наводящей на окружающих неподдельный страх толпы отделился худощавый паренёк небольшого роста в голубой майке-тельняшке, висевшей на его тельце, как бюстгальтер самого шикарного размера на скелете в школьном кабинете анатомии. Штаны, мотня которых болталась почти у колен, явно были ему широки в поясе, и будущий ополченец вынужден был их постоянно подтягивать руками, которые утопали по локоть в глубоких карманах. На нижней губе прилип давно потухший окурок. На голове – большой голубой берет не по размеру, с кокардой образца советской армии. Если бы не оттопыренные уши, то головной убор вполне мог опуститься до самого подбородка.

Сашка, осознав, что шатавшийся, как флюгер на ветру, «боец» направился к ним, нарочито повернулся спиной. Это нисколько не смутило паренька, и он сходу начал протягивать для приветствия правую руку, вынув её из кармана и рискуя потерять брюки, из-под которых уже виднелись синие сатиновые трусы. Голосок был ожидаемо мальчишеский, но под пьяной бравадой, хотя смысл слов более-менее понятен.

– Здарова, пыцаны! Ипать-копать! – начал он. – А дайте, пыцаны, прикурить…

Саша поднёс зажигалку к потухшему окурку на губах. Раскурить получилось только с третьего раза.

– Братва, а вы куда едете, если не скрет, канешна?

– Тебе-то чего? Прикурил – и иди. Вон, скоро посадку объявят, – резко ответил Белый.

– Да не баись, пыцаны! Там братва, если надо, поезд остановит. Мы ж спецкоманда… Но это ни-ни, никому. Эт военная тайна…

Мужчины с усмешкой переглянулись, и тут же Белый спросил:

– Уж не в Донецк ли едешь, милок?

Паренёк поднял голову, изобразив на лице суровость, сдвинул брови к переносице и вытянул губы трубочкой вперед. Он устремил взгляд куда-то вдаль, за спины собеседников, потом плавно перевёл замутнённые глаза на мужчин и будто начал вспоминать тему затеянного им же разговора.

– Тих, мжики. Тих, тих. Мы с Новосбирска командой. Мы спецназ ВДВ, и нас ждут в этом… Как его? Ну? Не Донецк, а этот… Другой. Ну, как он называется ещё? Ну, который не Донецк и тоже республика? Ипать-копать, забыл…

– В Луганск, ты хотел сказать?

– Ого! Респект, братуха! Точно! В Луганск мы едем, ипать-копать! – радостно вскричал паренёк и буквально заржал, пару раз громко хлопнув в ладоши.

Лицо Александра повеселело от комичности ситуации, и он решил до конца поиздеваться над новым назойливым знакомцем:

– Ты, сынок, в армии хоть служил срочную? Или тебя за компанию по пьянке в поезд засунули?

– Обижаешь, дядя… Я, канешна, служил. Во, смотри, тельник на мне и берет настоящий.

– И как же твои войска назывались?

Пьяный мальчик поднял удивлённый взгляд на Белого и, преобразив охмелевшую мордашку в сосредоточенную физиономию, гордо и громко выдал:

– Военно-десантские войска, ипать-копать! Усёк, дядя?

В своё купе они вошли, продолжая смеяться перлу, выданному малолетним ряженым алкоголиком.

– Вот и такие «десантники» много приезжают. И смех и грех. Позорят, конечно, и Россию, и себя. Только они долго не держатся. Или их кладут в первом же бою, или сами бегут прямо с позиции до самой границы. Только пятки и сверкают. Бывает, что в плен попадают в пьяном угаре. Сейчас в армии порядок наводят. Корпус своё дело делает. Многие, кстати, и в тюрьмах донецких уже сидят. А много ли надо такому бед наворотить с бодуна или с наркоты?

Весёлого в сказанном было мало. Но ведь и это жизнь. В том огненно-кровавом замесе, откровенном балагане и неустроенности околовоенной жизни в начальный период становления новой власти, как в любом революционном общественном водовороте, находили себе место не только искренние герои, патриоты и добровольцы без страха и упрёка. Авантюристы всех мастей: бандиты, мошенники, откровенные дураки, алкоголики, наркоманы, маргиналы – также быстро заполняли территорию накануне приближающего апокалипсиса и вселенского гоп-стопа. Неопределённость ситуации порождает пёстрое общество, где каждый занимает своё место по мере природной испорченности. Занимает и, в конце концов, получает воздаяние по заслугам. Такова жизнь, и каждому своё…

Казалось, что разговор в поезде длился все тридцать шесть часов пути от самой Казани, изредка прерываясь на недолгую дремоту и перекуры на длительных стоянках, пока, наконец, за окном не появился перрон главного вокзала Ростова-на-Дону.

Глава III

Первый Рубикон

Привокзальная площадь кипела суетливой толчеёй. Особенная же активность встретила попутчиков на переходе от вокзала железнодорожного к автобусному. Из множества вагонов прибывшего состава вышло несколько групп мужчин, навьюченных высокими баулами и одетых в полувоенную форму. Они шли бодро, шумно переговариваясь между собой, временами переходя на громкий гогот. Навстречу им в пёстрой гражданской толпе можно было увидеть похожих мужчин в военно-полевой амуниции. В основном это были одиночки или небольшие группки боевиков в куда менее презентабельной и брутальной одежде – негрязной, но изрядно выцветшей, местами латанной и штопанной. Эти мужчины говорили тихо или просто шли, молча рассматривая усталыми глазами встречный поток, изредка дружески подмигивая или кивая парням из поезда, как старым знакомым. Смеха среди них слышно не было вообще. Заметно бросались в глаза марлевые бинты, наложенные на руки или торчащие из-под вязаных головных уборов некоторых бойцов. Особенно запомнился раненый, с трудом ковылявший на костылях, пытавшийся не отставать от сослуживцев. Правая нога его была укорочена чуть ниже колена.

Жизнь любого вокзала пронизана не только радостью счастливых встреч, но и грустью расставаний. Судьба их чаще слезлива, и особенно остро это начинаешь осознавать рядом с войной.

– Отвоевались пацаны, – грустно заметил Белый и тут же указал рукой на стоянку такси.

Озноб пробирал от ростовского, промозглого и сырого, январского ветра. Скорее всего, под впечатлением от увиденного, нежданно, где-то под мозжечком предательски мелькнуло сомнение в разумности всего задуманного. Неожиданно скользнула предательская мыслишка: «И чего мне там надо? Купить обратный билет – и снова улечься в тёплом купе до самого Екатеринбурга, и никто ничего не скажет. – Думка прошмыгнула, как юркая мышь, и ему стало до покраснения стыдно за внезапный приступ излишней боязливой сомнительности. – Уж не струсил ли я? Тьфу! К чёрту сомнения! К чёрту!»

Через два часа видавшая виды «Волга», которая могла бы служить ещё дедушке водителя машины, подвезла парней к пограничному переходу «Матвеев курган». Сашка Белый всю дорогу звал в свой батальон, обещая в ближайший же выходной познакомить с подругой жены. Не уговорил.

Благодаря какому-то чудесному провидению автомобиль не развалился по дороге до бывшей украинской границы. На душе всё еще было очень тревожно. Не страшно, а как-то тягостно и неспокойно.

Российская часть таможенно-паспортного контроля предстала более-менее чистой, светлой и оборудованной всякой технической начинкой, а служители кордонных войск были одеты в униформу ФСБ и таможенного комитета. Каждого деловито обнюхала хитроумная, низкорослая шакалайка, на удивление игнорирующая пакеты с колбасой и салом. Повиляв хвостом, она подняла виноватый вопрошающий взгляд на сопровождающего прапорщика и тут же, приняв из его рук что-то вкусненькое, послушно удалилась от баулов, так и не найдя наркотиков, оружия и прочей контрабандной требухи.

На другой стороне границы всё было совсем иначе, а нервозное волнение только усилилось. Территорию освещал единственный, как огромный глаз Циклопа, прожектор, охватывавший своим объёмным лучом чуть ли не всё пространство поста. Единой формы на бородатых и вооруженных до зубов пограничниках не было, а их агрессивно-неприветливый, почти бандитский вид обещал определённые неприятности любому, кто мог не понравиться лицом или взглядом.

Практически все постройки имели различные следы прошедших боев, а окна, оставшиеся без стёкол, были заколочены фанерой или заставлены мешками с песком. По углам периметра погранпоста ощетинились пулеметами укрепленные бетонными конструкциями огневые точки.

Вспомнились одни из последних слов теперь уже бывшей жены про чёрный лабиринт, из которого нужно ещё выйти живым. «Неужели здесь и начинается моя персональная головоломка извилистых плутаний по Донбассу?» – подумал он.

Мужчин из автобуса отделили от пассажиров женского, стариковского и младенческого контингентов и попросили предъявить документы. Обладатели синих украинских паспортов с изображением «трехпалой вилы» сразу отводились в сторону. Потерянный взгляд некоторых из них говорил о надвигающихся проблемах.

Показав по требованию паспорт гражданина Российской Федерации, он был приятно удивлён, когда молодой ополченец, даже не раскрывая документа, чуть вытянулся и вернул его владельцу, приложив правую кисть к виску в армейском приветствии. Костюм «горка», по всей видимости, произвёл хорошее впечатление на пограничника и свёл на нет любые колебания в том, что перед ним стоит действительно вновь прибывший добровольный ополченец Донбасса. Впервые в груди потеплело от гордого ощущения причастности к великой истории, творящейся за спинами разбитных бородатых мужичков, обвешанных автоматами, патронташами, гранатами и «мародёрками». На груди некоторых бородачей прямо поверх разгрузки были прикреплены георгиевские ленты, медали и кресты. На прощание Белый записал на обрывке листка свой телефон и добавил:

– Ты говорил, что в батальон «Новороссия» собираешься? Так вот, там у них водила Сашка Мангушев на КамаАЗе. Ты ему привет передай. Он меня вспомнит, если ты ему скажешь, что я внук Героя Советского Союза. А Белым меня ещё в школе называли…

Так он пересёк свой первый Рубикон и уже через двадцать шагов окончательно смирился с мыслью, что война уже начала входить в его жизнь неспешно, но уверенно, всерьёз и, кажется, надолго. Всё равно дома его без рук и ног никто не ждал… «Вот ведь въелось в голову!» – сплюнул он и двинулся дальше.

Тогда он ещё не мог представить себе, в какой многосложный и долгий лабиринт он сделал этот первый шаг…

* * *

Ночной Донецк был, на удивление, для фронтового города чист, но без излишней новогодней празднично-нарядной мишуры и гирлянд. Скромно освещались только широкие главные магистрали города. Ощущения прошедшего накануне праздника не было.