Харчевня «Три таракана» история основания вольного города

Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.

– Заходи, – сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. – Что ты там стоишь на пороге?

Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.

– Не могу.

– В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.

– Башня не пропускает магов.

Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.

– Что? – переспросила я, решив, что ослышалась.

– Магов-стихийников, – уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. – Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.

Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл – прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и не существовало.

А Сорен остался снаружи.

Он стоял в дверном проёме, освещённый последними отблесками закатного неба, и выглядел как человек, которого не пустили на порог собственного дома. Руки сложены за спиной, плечи чуть опущены – поза вроде бы официальная, но в ней сквозило что-то неуловимо неловкое.

Солдаты замерли посреди холла, не зная, куда девать принесённое, и вопросительно уставились на своего командира. Тот молча перевёл взгляд на меня.

– Куда складывать? – спросил один из них.

– Сюда, – я махнула рукой. – В холл. Пока оставьте здесь, потом разберём.

Они с облегчением свалили ношу и отступили к двери, явно мечтая поскорее убраться из этого пыльного, тёмного, неприветливого места.

– Проверь, что там, – сказал Сорен, обращаясь ко мне. – Посмотри, может, чего-то не хватает. Завтра пришлю всё, что нужно.

– Погоди, – я подняла руку. – Ты сказал, башня не пускает магов. Но Лукас – огневик. Он прошёл спокойно, без всяких проблем.

– Вижу, – кивнул Сорен.

– И как это объяснить?

Пауза. Я видела, как дрогнул мускул на его скуле.

– Никак, – сказал он наконец, и было слышно, что это признание даётся ему нелегко. – Я не знаю, почему мальчик прошёл. Никто не знает, как работает защита этой башни. Знания давно утеряны.

– Хм… а кто её строил? Когда?

– Её называют Башней Мастера, – Сорен пожал плечами, и этот жест был каким-то непривычно человечным для него, лишённым обычной чопорности. – Почему так называют – никто уже не помнит. Может, здесь и правда когда-то жил какой-то мастер. А может, это просто название, давно потерявшее смысл.

– А почему она меня впустила? Я пусть и техномаг, но маг же, – не отступала я.

– Ещё один вопрос без ответа.

Тара негромко фыркнула из своего угла, но весьма выразительно:

– Много же ты знаешь, инквизитор.

– Я знаю факты, – отрезал Сорен, и в его голосе мелькнули привычные стальные нотки. – Башня не пропускает магов-стихийников, пропускает только людей без магического дара. Это проверено десятками людей за много лет. Башня давно пустует, сколько именно, в архивах данные расходятся. Остальное – догадки и домыслы, а я ими не занимаюсь.

– Ладно, потом с этим разберемся, – пробормотала я, подошла к ближайшей корзине и откинула крышку. Густой, сытный запах ударил в нос, такой, от которого сводит желудок и кружится голова у голодного человека.

Сверху лежал хлеб – три круглые буханки, и когда я взяла одну в руки, она оказалась ещё тёплой, только из печи. Корочка золотистая, потрескавшаяся в нескольких местах, и сквозь трещины виднелся пористый мякиш. Буханка была тяжёлой, упругой, она пружинила под пальцами, как живое существо. Я поднесла её к лицу и вдохнула: дрожжи, поджаристая корка, и что-то сладковатое, может быть, капля мёда в тесте.

Под хлебом обнаружилась полголовы сыра, завёрнутая в промасленную ткань. Жёлтый, с крупными дырочками, он пах так остро и резко, что защипало в носу. Выдержанный, месяцев шесть, не меньше, я знала такой сорт, его делали в предгорьях, и в Торжище он стоил немалых денег.

Дальше шли колбасы – три тёмных круга в белёсом налёте благородной плесени. Я провела пальцем по шершавой оболочке и сразу поняла, что это за сорт, такие коптят неделями над яблоневыми опилками в маленьких коптильнях, и каждое колечко стоит как дневной заработок хорошего ремесленника.

– Смотрите, что тут! – Лукас сунул обе руки в соседнюю корзину и вытащил глиняный горшок с деревянной крышкой, запечатанной воском. – Это что?

Я отковырнула восковую печать и приподняла крышку. Мёд янтарный, густой, он потянулся за крышкой длинной золотистой нитью. Запахло сразу всем летом: луговыми травами, нагретыми солнцем цветами, тёплым пчелиным воском.

– Мёд, – выдохнул Лукас с таким благоговением, словно увидел сокровища гномьих королей.

Мы с Тарой принялись вытаскивать припасы, а Лукас крутился рядом, заглядывая в каждую корзину и каждый тюк с нетерпением голодного щенка.

Копчёная грудинка оказалась плотной, увесистой, с толстой золотистой шкуркой и розовыми прожилками мяса внутри. Кусок солёного сала в тряпице пах чесноком и тмином. Связка чеснока – головки крупные, тугие, шелуха похрустывала и осыпалась под пальцами. Горшочек с топлёным маслом был ещё чуть тёплым, а масло внутри желтоватое, пахнущее сливками.

В отдельной корзине лежали свечи, не дешёвые сальные, а настоящие восковые, связанные бечёвкой по десять штук. Они пахли мёдом и немного прополисом. Рядом с ними две масляные лампы с медными ручками, тяжёлые и добротные, и огниво в кожаном чехле, потёртом от частого использования.

– А это вообще праздник, – хмыкнула Тара, вытаскивая из корзины три куска мыла. Она поднесла один к носу и принюхалась. – Хвоя. И дёготь. Хорошее мыло, настоящее, не та дрянь, которую продают на рынках.

Мыло было тёмное, почти чёрное, с вкраплениями каких-то трав и шершавое на ощупь. От него тянуло лесом после дождя, баней, чистотой.

В той же корзине нашлись тряпки для уборки – грубый небелёный лён, пахнущий щёлоком. Метла с жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, новенькая, ещё не разлохмаченная работой. Два деревянных ведра с медными ободами, я постучала по дну согнутым пальцем, и звук вышел звонкий, чистый, без трещин.

Тюки мы развязывали вдвоём. Верёвки были затянуты на совесть, тугие, просмолённые, пришлось поддевать их ножом. Когда ткань разошлась, я увидела матрасы – три штуки, в полосатых чехлах, набитые так плотно и туго, что еле гнулись. Я сжала край и почувствовала, как внутри хрустнул конский волос, а в нос ударил терпкий и горьковатый запах лаванды, напоминающий о бабушкиных сундуках из той, первой жизни.

– Мягкий! – Лукас уже забрался на один из матрасов и прыгал на нём, поднимая облачка пыли. – Мей, смотри, какой мягкий! И пахнет!

Одеяла под матрасами были тяжёлыми, простёганными ровными квадратами, и когда я развернула одно из них, сразу почувствовала, какое оно тёплое даже на ощупь. Настоящая шерсть, не хлопок и не лён, такие одеяла грели в самые лютые морозы. Подушки во льняных наволочках, набитые гусиным пером, пружинили под рукой и тихонько шуршали. Стопка простыней пахла свежестью, ветром, верёвкой, на которой их сушили.

В отдельном свёртке обнаружилась посуда, переложенная соломой: глиняные миски, кружки, тарелки без росписи, но толстостенные и крепкие. Ложки, пара ножей с костяными ручками. Черпак с длинной потемневшей ручкой.

И наконец связки дров и корзина с растопкой. Поленья были сухие, выдержанные, они стукались друг о друга с лёгким звоном и весили почти ничего. Береста туго скрученная в трубочки, рыжеватая, шелушащаяся. Пучки сухой травы, щепа, мелко наколотые лучины.

Я выпрямилась, отряхнула руки от соломы и подошла к порогу, где всё так же стоял Сорен. Свет за его спиной почти погас, и лицо его терялось в тени.

– Всё есть, – сказала я. – На первое время хватит.

Он кивнул.

– Это казённое? – спросила я, хотя уже догадывалась, какой будет ответ.

Пауза затянулась. Сорен смотрел куда-то мимо меня, в темноту холла.

– Нет. Казённые средства выделяют после утверждения Советом. А это… – он чуть повёл плечом. – Это займёт время.

– Ты купил всё сам, – сказала я, и это не было вопросом.

Он не ответил, только сжал челюсти чуть сильнее. Это молчание было красноречивее любых слов.

– Сколько ты потратил?

– Неважно.

– Сорен.

– Считай авансом, – сказал он, и голос его стал чуть жёстче. – Когда Совет выделит финансирование – вернёшь.

Мы оба знали, что никакого финансирования не будет. По крайней мере, не скоро.

Солдаты всё ещё топтались за его спиной, и Сорен коротко кивнул им. Они исчезли в сумерках с такой скоростью, словно за ними гнались демоны.

Сорен полез за пазуху и достал кожаный мешочек, перевязанный тонким шнурком. Протянул мне. Мешочек оказался тяжёлым и тёплым, нагрелся от его тела. Внутри что-то глухо звякнуло.

– Твоё жалование, – сказал он. – За первый месяц. И подъёмные на обустройство.

Я развязала шнурок, он был затянут туго, пришлось поддеть ногтем – и заглянула внутрь. Монеты блеснули даже в полумраке: золотые, крупные, с чеканным профилем короля; серебряные, поменьше, с гербом; медные россыпью на дне, потемневшие от времени.

– Сколько тут?

– Пятьдесят золотых крон. Тридцать – жалование, двадцать – подъёмные.

Пятьдесят золотых. В Торжище на такие деньги можно было купить приличный дом. Или два десятка лошадей. Или жить год, ни в чём себе не отказывая.

– Это много, – сказала я с облегчением. – Хватит на…

– На месяц скромной жизни, – перебил Сорен. – Если экономить.

Я подняла голову и уставилась на него, уверенная, что ослышалась.

– Что?

– Вингард – дорогой город, Мей. Очень дорогой. Здесь живут маги, аристократы, богатые торговцы. Цены соответствующие.

– Пятьдесят золотых – это месяц скромной жизни?

– Еда, одежда, мелкие расходы. – Он помолчал. – Если экономить.

Я посмотрела на мешочек в своих руках. На холл с грудой припасов. На тёмный дверной проём, в котором стоял Сорен, не в силах переступить порог.

– А на лабораторию? – спросила я, хотя уже знала ответ. – На инструменты? На металл для работы?

– Совет выделит дополнительное финансирование. – Сорен отвёл взгляд. – Когда ты докажешь свою полезность.

– Полезность.

– Да.

– И как именно я должна её доказать?

– Пока не знаю. Совет ещё не определился.

Из глубины холла доносился голос Лукаса – он что-то взахлёб рассказывал Таре, размахивая руками. Слов было не разобрать, только интонации: восторженные, звонкие.

– Спасибо, – сказала я Сорену. – За еду. За матрасы. За всё это.

– Мне нужно возвращаться. Завтра приду, узнаю, как устроились.

– Хорошо.

Он постоял ещё мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но потом просто развернулся и зашагал прочь. Синий плащ развевался за его плечами, сапоги стучали по каменным ступеням крыльца. Я смотрела, как его силуэт тает в сгустившихся сумерках, пока он не скрылся за поворотом ржавых ворот.

Потом я закрыла дверь. Тяжёлый железный засов лёг на место с глухим стуком, холодный под ладонью.

За спиной шуршали, звякали, переговаривались. Лукас что-то рассказывал, Тара хмыкала в ответ. Я повернулась и пошла к ним…

Следующий час мы обустраивались.

Первым делом нужно было найти комнату с камином, ночевать на кухне, почти в подвале, не хотелось никому. Я зажгла одну из масляных ламп, и её тёплый свет разогнал темноту хотя бы на пару шагов вокруг.

Дверь слева от лестницы оказалась нужной. Она открылась с протяжным скрипом: петли приржавели, дерево разбухло от сырости, и мне пришлось навалиться плечом, чтобы она поддалась. За дверью была большая комната, гораздо больше, чем общий зал моей харчевни в Торжище.

Свет лампы не доставал до потолка, тот терялся где-то в темноте. Пыль лежала повсюду толстым серым слоем, и наши шаги поднимали её облачками. Она лезла в нос, в рот, оседала на губах, скрипела на зубах. Пахло затхлостью, мышами и чем-то сладковатым, гнилостным, может быть старой древесиной, может быть, чем-то похуже.

Камин обнаружился у дальней стены. Огромный, сложенный из тёмного, почти чёрного камня. Каминная полка была покрыта пылью в палец толщиной, но сам камин выглядел целым, без трещин и выкрошившихся швов.

Тара присела на корточки и сунула голову прямо в топку, задрав лицо к дымоходу. Её голос гулко отдавался в каменной трубе:

– Чисто. По крайней мере, не забито. Попробуем.

Дрова мы таскали из холла по нескольку поленьев за раз. Они были лёгкие, высушенные до звона. Я укладывала их в камине так, как когда-то учил дед в моей первой жизни: сначала береста; потом щепа и тонкие лучины; потом ветки потолще; и только сверху поленья.

– Давай, Лукас. Твой выход.

Мальчик присел у камина, вытянул руку к растопке. Я видела, как он сосредоточился: брови сошлись к переносице, губы сжались, на лбу выступили бисеринки пота. Несколько секунд ничего не происходило.

– Не торопись, – сказала я тихо. – Вспомни. Река течёт спокойно…

– Река течёт спокойно, – прошептал он, – я контролирую, не она меня…

Крошечная, золотистая, похожая на светлячка в летних сумерках искра сорвалась с его пальцев. Упала на бересту, и та сразу затлела, по краю поползла алая полоска, потянулась тонкая струйка сизого дыма. Огонёк затрепетал, забился, лизнул щепку.

– Давай, давай, – я прикрыла его ладонями от сквозняка, который тянул откуда-то из-под двери.

Пламя перекинулось на лучины, потом на ветки. Затрещало, зашипело, набирая силу. Занялось по-настоящему – жёлтое, оранжевое, живое, жадное.

– Получилось! – Лукас вскочил на ноги. – Мей! Смотри!

– Молодец, малец, – Тара уже подкладывала поленья покрупнее. – Толк из тебя будет.

Огонь разгорался, пожирая сухое дерево, и комната начинала меняться прямо на глазах. Тени отступали в углы, забивались за мебель, прятались в щелях. Тёплый свет разливался по стенам, и камень, казавшийся мёртвым и враждебным, начинал отсвечивать рыжим, почти уютным.

Я стояла у огня и грела руки, жмурясь от удовольствия. Жар покалывал ладони, сушил кожу. Пахло дымом, смолой, горящей берестой. Хорошо пахло. Правильно.

– А теперь уборка, – сказала Тара, оглядывая комнату. – Если я буду спать в этой пылище, к утру буду чихать, как простуженный круль.

Мы разделились: Тара взялась за потолок и стены, я за остатки мебели и пол, Лукасу доверили следить за огнём.

– Это важно, – сказала я ему. – Подкладывай дрова, когда прогорают. Не давай огню погаснуть.

Он кивнул с серьёзным видом и уселся у камина, как страж у ворот.

Метла оказалась хороша, с длинной ручкой и жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, но зато отлично снимала паутину. Тара тянулась к потолку, сметая серые лохмотья, и те отрывались неохотно, цеплялись за щетину, висли клочьями. Пыль поднималась облаком и плавала в воздухе, освещённая пламенем камина, как мелкий серый снег.

Я чихнула. Потом ещё раз. И ещё.

– Держи, – Тара бросила мне одну из тряпок. – На лицо повяжи, а то задохнёшься.

Тряпка пахла щёлоком и сыростью. Я повязала её на нос и рот, как повязку, и дышать сразу стало легче.

Подоконники я протирала мокрой тряпкой, воду набрали в колодце во дворе, который Тара обнаружила, когда ходила за дровами. Пыль превращалась в серую кашицу, размазывалась, тряпка чернела после каждого движения. Приходилось полоскать её снова и снова, и вода в ведре быстро стала мутной, как болотная жижа.

Каминная полка под слоем грязи оказалась красивой, из тёмного камня с прожилками, похожими на застывшие молнии. На ней обнаружились два подсвечника, потемневших от времени и копоти. Я протёрла их тряпкой, и под чернотой блеснула медь. Вставила в них свечи, зажгла от камина. В комнате сразу стало еще светлее.

Стол мы протирали вдвоём, Тара с одной стороны, я с другой. Дуб под грязью оказался тёмным, почти чёрным от старости, но без червоточин и трещин.

Один из стульев оказался со сломанной спинкой, Тара отставила его в угол.

– Завтра починю или на дрова пущу.

Второй выдержал проверку: Тара села на него, покачалась, встала.

– Крепкий. Сойдёт.

Пол мы решили не трогать, на это ушла бы вся ночь. Просто смели мусор в угол: щепки, какие-то засохшие листья, занесённые невесть когда, мышиный помёт, дохлого жука размером с ладонь Лукаса, обрывки чего-то, похожего на ткань.

– Завтра, – сказала я. – Всё остальное завтра.

Матрасы мы перетаскивали из холла вдвоём. Они были неподъёмные, неудобные, приходилось волочить их по полу, и они собирали на себя всю пыль, которую мы не успели смести. Лукас пытался помочь, но от него толку было мало, он больше путался под ногами.

– Иди к камину, – велела я. – Следи за огнём.

– Но я хочу помогать!

– Огонь – это помощь. Самая важная.

Он надулся, но послушался.

Матрасы мы расстелили у камина, в ряд, почти вплотную друг к другу. Бросили сверху одеяла и подушки. Получилось большое гнездо – мягкое, тёплое, пахнущее лавандой и конским волосом.

– Есть хочу, – сказал Лукас.

Я тоже хотела. Желудок урчал так, что было слышно, наверное, на улице.

Еду мы разложили прямо на столе, на чистой тряпке, которую Тара расстелила вместо скатерти. Тарелки решили не трогать: воды принесли мало, мыть нечем, да и незачем.

Хлеб я ломала руками, корочка хрустела, крошки сыпались на тряпку, и каждый кусок пах так, что кружилась голова. Мякиш был мягкий, пористый, чуть влажный. Я положила кусок в рот и закрыла глаза от удовольствия.

Колбасу резала новым ножом, с костяной ручкой из свёртка. Он был острый, хорошо заточенный, входил в мясо легко. Ломтики получались тонкие, ровные, с белыми прожилками сала и розовым мясом. Пахло дымком, чесноком, чем-то пряным.

Сыр крошился под пальцами, рассыпаясь на зернистые кусочки. Острый, резкий, он щипал язык и оставлял долгое послевкусие.

Мы ели сидя на матрасах у огня, без церемоний. Просто клали еду на ломти хлеба и отправляли в рот. Три голодных человека, которым наконец-то тепло и сытно.

Лукас жевал, чавкая и роняя крошки. Щёки у него раздулись, в уголке рта блестел жир от колбасы.

– Вкуфно, – сообщил он с набитым ртом.

– Медленнее, – сказала я. – Подавишься.

Тара ела молча, сосредоточенно. Откусывала, жевала, глотала. Её челюсти двигались ритмично, как хорошо смазанный механизм.

Мёд открыли напоследок. Лукас запустил палец в горшок раньше, чем я успела его остановить, и облизал с таким блаженным видом, что я не стала ругаться.

– Вкусно, – выдохнул он. – Очень.

– Ложкой надо, – буркнула Тара, но сама уже тянулась к горшку.

Мёд был густой, тягучий, он стекал с ложки медленной золотой лентой. На языке расплывался цветочной, травяной сладостью, с лёгкой горчинкой и долгим послевкусием лета.

Я намазала его на хлеб толстым, щедрым слоем. Откусила. Хлеб и мёд, что может быть проще? Но сейчас это было лучше всего, что я ела в обеих своих жизнях.

Огонь потрескивал, постреливал искрами, гудел в трубе. По стенам плясали большие, причудливые тени, похожие на живых существ. Угли в камине мерцали красным, то разгораясь, то затухая.

Где-то в глубине дома что-то протяжно и жалобно скрипнуло. Мы все замерли.

– Дом оседает, – сказала Тара после паузы. – Старые дома всегда скрипят.

– Или там кто-то есть, – прошептал Лукас, и глаза его стали круглыми.

– Мыши. Или сквозняк.

Но её рука легла на рукоять ножа, и я заметила, как напряглись её плечи.

Скрип не повторился. Только огонь потрескивал да ветер низко и протяжно гудел в дымоходе, словно башня вздыхала во сне.

– Странное место, – сказала Тара, глядя в огонь.

Я кивнула.

Башня молчала вокруг нас. Но это было не мёртвое молчание заброшенного дома. Скорее выжидающее. Настороженное. Как будто стены присматривались к нам, принюхивались, решали, можно ли доверять этим чужакам.

Глава 3

Я проснулась от холода. Не того мягкого утреннего холодка, когда одеяло сползло во сне и нужно просто натянуть его обратно. Это был глубокий, пробирающий до костей холод каменного мешка, в котором огонь давно погас, а стены за ночь вытянули из воздуха последние крохи тепла.

Несколько секунд я лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Серый свет сочился сквозь узкие окна-бойницы, падая косыми полосами на незнакомые стены. Потолок был слишком высоким, слишком чужим. Пахло сыростью, пылью и остывшим дымом.

Потом память вернулась, и вместе с ней тупая, ноющая тоска. Башня. Вингард. Новая жизнь, которая пока не ощущалась жизнью.

Я села, кутаясь в одеяло. Рядом, на соседнем матрасе, спала Тара, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, как делают все, кто мёрзнет во сне. Её дыхание было ровным, но между бровей залегла складка, словно даже во сне она была настороже.

Лукас устроился с другой стороны от меня. Мальчик спал, раскинувшись звездой, одна рука свесилась с матраса, рот приоткрыт. Во сне он казался совсем маленьким, беззащитным. На его щеке осталась красная полоса от складки подушки.

Камин едва теплился. Угли подёрнулись серым пеплом, но под ним ещё тлели рыжие огоньки, если подбросить дров сейчас, огонь оживёт. Подождать ещё полчаса и придётся разжигать заново.

Я тихо выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить остальных, и подошла к очагу. Связки дров, что привёз Сорен, заметно поредели за ночь, но несколько поленьев ещё оставалось. Я взяла одно, осторожно положила на тлеющие угли…

– Что случилось?

Я обернулась. Тара уже сидела на своём матрасе, мгновенно проснувшаяся, напряжённая. Рука по привычке потянулась к поясу, где обычно висел нож.

– Ничего, – я показала ей полено. – Просто подбрасываю дрова.

Орчанка расслабилась, потёрла лицо ладонями. Затем потянулась с хрустом и оглядела комнату.

– Ну и ночка. Чувствую себя так, словно спала на могильной плите. – Она поднялась, разминая затёкшую шею. – Что у нас с едой?

– Можно перекусить остатками вчерашнего. Есть хлеб, сыр, немного колбасы.

– Надо бы сходить на рынок.

– На день запасов хватит, а пока надо осмотреть дом, – я поднялась, кутаясь в плащ. – Хочу понять, с чем имеем дело.

Лукас заворочался на своём матрасе, потревоженный нашими голосами. Высунул нос из-под одеяла, сонно моргая.

– Уже утро? – он зевнул так широко, что я услышала, как хрустнула челюсть. – А завтрак будет?

– Будет, – Тара фыркнула. – Королевский. Чёрствый хлеб и сыр, который пахнет носками.

– Сыр не пахнет носками, – возразила я. – Он выдержанный. Это разные вещи.

– Ага. Расскажи это моему носу.

Лукас захихикал, выбираясь из своего гнезда. Сонная хмурость исчезла с его лица, детская способность просыпаться в хорошем настроении, которой я завидовала.

Мы позавтракали быстро, без церемоний. Холодный хлеб с сыром, запитый водой из фляг. Еда не приносила удовольствия, только утоляла голод. Я с тоской вспомнила кухню харчевни: горячую кашу с мёдом, свежий хлеб из печи, чай с травами.

– Ладно, – я стряхнула крошки с колен. – Пойдёмте смотреть, что нам досталось.

Башня при дневном свете выглядела иначе, чем ночью. Не лучше, но… иначе. Серый утренний свет, пробивающийся сквозь узкие окна, выхватывал детали, которые я не заметила вчера.

Мы начали с нижнего этажа.

Кухню я уже видела, но теперь осмотрела её внимательнее. Помещение было большим, с низким сводчатым потолком из тёмного камня. Огромная печь занимала почти всю дальнюю стену. Рядом с ней, вдоль стены тянулась длинная столешница.

Но больше всего меня заинтересовала система труб. Она была сложной, слишком сложной для обычного водопровода. Медные трубы разного диаметра переплетались, уходили в стены, поднимались к потолку. Несколько вентилей торчали из стены над большой каменной раковиной, покрытой известковым налётом.

Вчера, когда я повернула один из них, система выплюнула ржавую жижу и замолчала. Но теперь, при свете дня, я видела, что это не просто водопровод. Это был механизм. Сложный, продуманный, с множеством элементов, назначения которых я пока не понимала.

– Интересно, – пробормотала я, проводя пальцами по холодной меди.

– Что там? – Тара заглянула через моё плечо.

– Пока не знаю. Но хочу разобраться.

Из кухни мы прошли в кладовую – небольшое помещение без окон, с каменными полками вдоль стен. Пусто, если не считать нескольких разбитых горшков в углу и толстого слоя пыли. Пахло плесенью и чем-то кислым, застарелым.

– Здесь, видимо, когда-то хранили припасы, – Тара провела пальцем по полке, оставив чёткий след в пыли. – Давно. Очень давно.

Дальше была ещё одна дверь, тяжёлая, дубовая, с железными петлями. Она открылась со скрипом, и за ней обнаружилась крутая лестница, ведущая вниз.

– Подвал, – сказал Лукас, заглядывая в темноту. – Можно посмотреть?

– Потом, – я придержала его за плечо. – Сначала разберёмся с верхними этажами.