Исповедь следователя

Я не ответил. Поставил кассету в плейер. Я слушал внимательно, анализируя каждое слово служителя Божьего, разгадывал код. Выискивал хоть малейшую зацепку, намек на нечто странное, доказательство того, что человек из монастыря скрывает, а может и вовсе участвует в преступлении.

Я встал и закрыл дверь в кабинет. Тихий голос на пленке продолжал:

«… я уже несколько раз видел подозрительное поведение Диего. Последнее время он таскал с собой стопку странных рисунков. Его вид был отрешенный, он все время кричал и плакал.

Кабрал (на записи): Как вы реагировали на его истерики?

Отец Рафаэль: Молился, говорил с ним, старался успокоить его чувства.

Кабрал: Почему вы выступали против медицинского наблюдения и помощи психолога? Диего — особый ребенок с особенным диагнозом. Ему был необходим уход, который никто в обители обеспечить не мог.

Отец Рафаэль: Я боялся.

Кабрал: Чего именно?

Отец Рафаэль: Мальчику морально вредили визиты в клинику. После них он становился серьезным и угрюмым. Господи, да я просто хотел уберечь его от неприятных ему людей и хотел, чтобы у него было нормальное детство!

Кабрал: У него априори не было нормального детства судя по тому, с какой семьи его забрали и что он в ней пережил. Если у ребенка появлялись приступы, молитва их не вылечит.

Отец Рафаэль: Я не могу назвать это приступами. Его единственной ошибкой можно было счесть склонность переходить границы дисциплины, но в других отношениях он был прекрасным немного капризным мальчиком, и мы не требовали от него ничего больше. Если ребенок негодует или испуган, нам нужно за каждым разом бежать в госпиталь?

Кабрал: Где может быть Диего?

Отец Рафаэль: Святые угодники, я не знаю.

Кабрал: Тогда объясните, где вы находились в день его исчезновения?

Отец Рафаэль: В тот день я вынужден был покинуть монастырь. Дело требовало личной встречи с филантропом — патроном нашего монастыря. После встречи у меня был запланированный визит к кардиналу в Ватикан.

Кабрал: Патрон. Расскажите о нем.

Отец Рафаэль: Я обещал не разглашать тайну человека, предпочитавшего анонимно и бескорыстно помогать нам.

Кабрал: При исчезновении вашего воспитанника и смерти монахини вы обязаны раскрыть все, что известно. Вы понимаете, что рискуете оказаться в тюрьме? А этот ваш филантроп-инкогнито и кардинал — единственное доказательство невиновности.

Последовала долгая пауза.

Отец Рафаэль: Послушайте, сын мой, моя встреча с меценатом и поездка заграницу — необходимость, а не побег. Боже упаси. Я здесь, чтобы сотрудничать с вами, потому что я в скорби, я разбит.

Кабрал: Ваш «патрон» — кто? Имя. Фамилия. Контакты.

— Вот здесь, — детектив Кабрал нажал на «стоп» на плеере, — выражение его лица изменилось. Его трудно было определить однозначно. Оно стало набожным и одновременно напряженным, словно он знал о своем патроне нечто постыдное, о чем не мог сказать вслух ни при каких обстоятельствах. Сжатые губы, круглые, потерявшие цвет глаза и застывшее выражение уязвленной добродетели усиливали это впечатление. На него невозможно было смотреть долго, не задавшись вопросом, что за человек этот патрон, если его одно имя оставляет такой след на лице отца Рафаэля. Мне казалось, он охотно унижает себя и собственное положение, принимая у него деньги.

— Богатые, но вульгарные люди, стремящиеся подражать высшему обществу, нередко получают удовольствие от власти над теми, кто слабее, — сказал я. — Включай дальше.

Отец Рафаэль (на записи): Мария Могуэль — женщина, много лет поддерживающая наш приют.

Наступила пауза. В тишине звучал только сухой скрип шариковой ручки — Видимо Кабрал делал пометки.

Кабрал: Вернемся к Диего. Он легко сходился с людьми? Мог ли сам заговорить с незнакомцем — например, за пределами приюта? Пошел бы за тем, кого никогда прежде не видел?

Отец Рафаэль: Вряд ли. Он был пугливым, замкнутым. Никогда не заговаривал первым, тем более с посторонними… Да и с нашими говорил мало. А уйти один, без сопровождения воспитателя, он бы тем более не решился (отец Рафаэль расплакался).

Кабрал: Кто посещает ваш приют? Кто имеет доступ к детям?

Отец Рафаэль (успокаиваясь): Мы давно научены осторожности. Двери незнакомцам не открываем. Лишних в обитель не пускаем — мир за дверью слишком жесток. А сейчас… когда все это началось… эти знаки на стенах, эти кресты… мы вообще покой потеряли. Вы бы видели сестер — ходят, словно призраки. Едва держатся на плаву, каждую минуту на грани слез. Знаете, мы и прежде жили закрыто, но теперь — словно в осаде. Сотрудницы вздрагивают от любого стука. Все боятся, что зло уже проникло внутрь. И я боюсь.

Кабрал: Значит, каждую ночь вы обязаны были проверять все замки. Не только двери, но и окна. Это ваша прямая ответственность. Вы действительно делали это?

Отец Рафаэль: Разумеется… разумеется, я всегда заставляю всех делать это. Возможно, сестра Люсия… полагала, что все уже заперто. Она часто уставала к вечеру… и могла… (он запнулся), могла не заметить, что какой-то засов не до конца защелкнут.

Кабрал: Насколько мне известно, в ту ночь черный вход не был заперт!

Отец Рафаэль: Я не помню, я не знаю, кто запирал или не запирал дверь. Просто это единственное объяснение, какое приходит мне в голову.

Кабрал: А сестры… Может, сестра Люсия, случайно, не говорила, что кто-то ошивается около монастыря или что видела какого-нибудь подозрительного типа? Припомните, пожалуйста: любая мелочь может оказаться зацепкой. Может, она заметила на улице чужую машину. Может, что-то или кто-то ее пугал.

Отец Рафаэль: Нет, ничего такого сестра Люсия не говорила.

Кабрал: А она вообще стала бы вам рассказывать о подобных вещах?

Отец Рафаэль: Конечно. Все сестры мне рассказывают о церковных вопросах. Несколько недель назад до исчезновения Диего послышался какой-то шум около черного входа — так сестра Патрисия тут же хотела звонить в полицию.

Кабрал: И?

Отец Рафаэль: Оказалось, что это водитель грузовика, который привез нам провизию.

Кабрал: Расскажите о сестре Люсии поподробнее. Нам каждая мелочь может пригодиться. Например, кто ее родители, какой у нее был характер, были ли у нее враги или быть может она кого-нибудь боялась?

Отец Рафаэль (глухо, как по бумажке): Она родилась в Табаско. Отца не знала, а мать боролась с раком груди. У нее было два брата, оба старшие.

Кабрал: Вы сказали — «было»?

Отец Рафаэль: потому что они умерли. Один — от наркотической передозировки, второй — в бандитской перестрелке. Сестра Люсия тоже была грешна. Это все, что знаю. Я не давал себе труда расспрашивать ее о прежней жизни, кто она такая или откуда, — для меня это не имело важности. Я не интересуюсь, ни как люди жили, ни что они делали раньше. Для меня как для верующего важно знать: болен ли человек или здоров, счастлив или несчастлив. Если б я знал больше о людях — может быть, волей-неволей я начал бы их осуждать. Я ведь тоже человек. Но я не хочу ничего знать, знать о бывших деяниях, моя цель проста и ясна: я хочу помогать людям не расставаться с жизнью, а видеть в ней смысл.

Меланхоличный голос отца Рафаэля на последнем слове оборвался. Запись продолжала идти, но в течение нескольких секунд в динамике сохранялась немая тишина. Ни Кабрал, ни я не прерывали паузу.

Кабрал: Вы помогали матери сестры Люсии финансово?

Отец Рафаэль: Да.

Кабрал: Вы помните сумму?

Отец Рафаэль: Помню. Девятьсот тысяч на лечение.

Кабрал: Это существенная сумма. Откуда у вас такие средства? Я понимаю, что вопрос затрагивает личные обстоятельства, но в рамках расследования мы обязаны его задать.

Отец Рафаэль: Наследство. Моя семья была обеспеченной. В прежние годы я владел несколькими ресторанами. Жил без излишеств, а часть доходов сохранял.

Затем Кабрал перешел к вопросам о кровавых следах на стенах и о совпадении обнаруженной крови с кровью отца Рафаэля. Священник отвечал тяжело, с долгими паузами, снова и снова возвращаясь к одним и тем же подробностям. Он твердил, что является донором и что кто-то намеренно пытается его подставить. Говорил, что случившееся разрушило установленный порядок и стало ударом по всему монастырю. Его голос постепенно заполнил кабинет, вытеснив все посторонние звуки и оставив только поток признаний. Он говорил о монахинях, о детях, жаловался, снова и снова сбивался, плакал и причитал, не в силах остановиться.

На этом пленка оборвалась. Кабрал нажал кнопку перемотки и сказал:

— После допроса мы отвезли священника куда следует и составили протокол.

Я машинально кивнул. Было уже четыре часа дня. Меня мутило.

— Чего молчишь? — зевнул Кабрал. — Я же говорил: этот святоша не так прост. Распинался бы до Второго пришествия, если б я ему позволил. Попомни мое слово, этот человек — скользкий тип. О мальчике до сих пор ни слуху, ни духу, бедная монашка подозрительно быстро умерла, а он все пьесы разыгрывает. У меня это просто в голове не укладывается.

Я стал массировать виски. Голова гудела, спина взмокла. Больше всего на свете хотелось забыться и уснуть. Однако я сказал:

— Он не виновен.

***

Они хотели выкормить меня — подкидыша, кукушонка, испорченного, никому не нужного в этом адском мире, в адском гнизде. Адский приют. Со своими пустоголовыми, изнеженными, до фанатизма уверенными святошами, убежденными, что с бедными детками непременно все станет благополучно, стоит лишь прочитать правильную книгу, выслушать правильные проповеди отца Рафаэля и проглотить долбаные правильные травки, превращающие нас в бесчувственных овощей.

Отец Рафаэль. Ты всегда проповедовал мир, справедливость и гармонию. Отец Рафаэль. В действительности ты старался полюбить меня. Но природу не перекроить, и ты понимал: генетически поврежденную плоть и кровь ни заботой, ни милосердием не исправить. Когда я говорил другим людям — тем, что копаются в мозгах, — о том, что творится у меня внутри, я видел боль и ненависть на их лицах и любовь с пониманием — на твоем. Эти психи… психиатры пугались меня и пугали меня. После этого ты перестал водить меня к ним. Аутизм. Эти слова ранили тебя — человека, которого я, вопреки всему, любил и уважал.

Сестра Патрисия — добрая, кроткая, нежная, гнусная самодовольная лицемерка, проливавшая крокодильи слезы над моим исчезновением. Когда меня нашли мертвым, она медленно кивала с влажными глазами и говорила, что, вероятно, не перенесет моей гибели. Это чудовище — садюга — впервые ударило меня в ту ночь, когда я описался во сне. Во мне оборвалось что-то окончательно: сестра Патрисия била меня и не могла остановиться. Я был маленьким мальчиком. Я не умел драться. Не умел отвечать кулаками, силой, давать сдачи обидчику. Я подставлял щеку — правую и левую, левую и правую. А сестра Патрисия била беспомощного ребенка вновь и вновь. И я не понимал, за что. Я всего лишь описался. Сестра Патрисия изувечила мою душу. Отняла меня у меня. Бесноватая.

Потом между нами встала женщина, которую я называл сестрой Люсией. Ее голос прозвучал твердо и уверенно в стенах приюта. Тогда я, вдохновленный ее решимостью, произнес отчетливо, что расскажу правду всем. А сестра Люсия ее подтвердит.

Теперь меня несут в гробу под бой церковного колокола, и земля шуршит под ногами тех, кто провожает меня в мой последний путь. Вокруг плач и всхлипы. Даже у сеньора детектива глаза полны влаги. Он так хотел найти меня и спасти. Но теперь мне уже никто не поможет.

На моем надгробии не будет ничего, кроме дат рождения и смерти. Возможно, начертят обычное пожелание покоя или еще одну заученную фразу. Возможно, причина в том, что камень слишком тесен для длинных слов.

Мой убийца чует полицейского и страшится его присутствия. Мой убийца — человек, которого никто не видел и имени которого никто не знает. Он невидимый кукловод, тщательно заметающий следы. Он чистыми руками совершил зверское убийство человека и не испытывает ни капли раскаяния.

***

Думаю, на строительство гасиенды Марии Могуэль ушли огромные суммы, тщательные расчеты лучших архитекторов страны, огромные пространства земли и, разумеется, чувство вкуса. По моему мнению, чувство это у владельцы было развито не просто сильно, а с вызывающей демонстративностью — многоимущим трудно попасть в Царствие небесное, потому что их рай уже существует здесь, на земле, и ничем их не удивить. Вилла производила впечатление архитектурного вызова ренессансу и барокко, нарочито демонстрируя классовое неравенство в стране; массивное строение возвышалось над округой как манифест богатства и власти, открыто игнорируя тех, кому подобное недоступно по рождению. Когда я ступил на подъездную дорожку, пролегающую через обширный, ухоженный до миллиметра сад с декоративными кустами и статуями, чувство собственной ничтожности навалилось на меня без предупреждения. Гараж, рассчитанный на несколько машин, безупречный бассейн, породистые собаки, придающие и бегающие, заходившиеся сумасшедшим лаем, с распахнутыми пастями, несущие службу на периметре территории, — все это складывалось в единую систему знаков, говорящих на языке денег. Я взошел по широким ступеням крыльца с колоннами и нажал на кнопку звонка, внутренне ожидая появления услужливой дамы из телесериала «Богатые тоже плачут».

— Добрый день, — пропел тонкий голос.

Мария Могуэль предстала передо мной в образе дивы, — судя по внешности: наполовину немки и наполовину мексиканки, — созданной для европейских глянцевых изданий. Тот облик, который я прежде видел лишь на экране после бессонных ночей, теперь стоял передо мной во всей красе, скрывая сокровенные тайны ее души. Белозубая улыбка, прическа как у куклы Барби, сочное, тренированное тело представительницы высшего света, одетое в роскошные наряды известной марки. Грудь, при всей вероятности после вмешательства хирургов, сохранила разумные пропорции, однако губы стали местом, где чувство меры дало сбой.

— Меня зовут Рамон Хименес…

— Входите! — произнесла она, продолжая демонстрировать улыбку, придавая взгляду наигранную приветливость с помощью больших голубых глаз.

— И вы даже не спросите кто я?

— Явно не следователь из отдела по борьбе с экономическими преступлениями.

— Хуже. Я — следователь из отдела убийств.

— Знаю, охрана доложила.

— Что я из отдела убийств? Странно, но я им этого не говорил…

— Проходите.

Я вошел в просторную прихожую и едва не врезался в безобразную фигуру собаки ксолоитцкуинтли, вырезанную из цельного массива дерева. Изваяние поднималось почти до моей груди, подавляло размерами и занимало главное место в помещении. В его грубых тяжелых линиях угадывался нарочито подчеркнутый знак национальной традиции, превращенный в дорогой декоративный жест, выставленный напоказ так же демонстративно, как и все в этом доме.

— Резьба по чертежам Хавьера Марина как подарок ко дню рождения, — сказала хозяйка гасиенды. — Хавьер — друг семьи.

— Да уж, видно, ваш друг Хавьер расстарался… такое творение! — Я протянул ей фотографию. — Я бы хотел, чтобы вы взглянули вот на это.

По мере того как Мария изучала фото, на лице ее проступало непонимание.

— Я должна знать этого мальчика?

— Не знаю, просто интересуюсь, — я пожал плечами.

— Могу позвать домработниц или кого-то из охраны, спросите у них. Хотя… Погодите, — женщина вскинула глаза. — Если не ошибаюсь, мальчик одет в форму. Может же он быть воспитанником приюта святой Долорес?

— Бинго. Тот приют, которому вы вызвались помогать.

— С ребенком что-то случилось?

Я несколько повременил с ответом, желая определить по выражению ее лица, действительно ли она хочет это знать. Вроде бы удивление было вполне искренним.

— Сегодня мы нашли его убитым.

Я видел, как на лице Марии Могуэль со скоростью цепной реакции вслед за мыслями, догадками и предположениями промелькнула вся гамма чувств, характерная для мыльных опер. Сначала ужас, затем замешательство и наконец сочувствие. Потом одна из идей, поначалу с легкостью отвергнутая как неправдоподобная, снова вернулась и постепенно стала превращаться в ужасную догадку. В конце концов лицо женщины приняло непроницаемое выражение; единственное, что на нем можно было прочесть: «Вы не находите, что я просто жертвую свои денежки сиротинцу, с какой такой радости меня должны касаться то, что там происходит?»

— Сеньора Могуэль, где вы были тринадцатого октября?

Мария Могуэль попыталась изобразить на лице высокомерную улыбку. Что-то на подобие: Пощадите меня! Зачем вы так жестоки, что взваливаете на меня тяжкое обвинение? Однако губы явно отказывались повиноваться. Она ограничилась тем, что процедила:

— Не помню. Я занятой человек, а вы меня спрашиваете о том, что было почти месяц назад. Но, если хотите знать, с девяти утра каждый день, не считая отъездов заграницу, я нахожусь в главном офисе. В пять я обычно освобождаюсь, около половины шестого водитель привозит меня домой.

Я пытался уловить хоть что-то: изменение размера зрачков, выступивший на лбу пот или красные пятна на лице — явные признаки повышенного пульса. Но тщетно.

— И чем же вы занимаетесь с девяти до пяти?

— Руковожу сетью частных медицинских клиник по Южной Америке, развиваю сеть лабораторий в Германии, занимаюсь гостиничным бизнесом в Мексике и на Канарах.

— Похоже, клиники и лаборатории развиваются очень неплохо, да и гостиничный бизнес тоже.

— Наши представительства развиваются, потому что люди сейчас выбирают здоровье и отдых. Клиенты платят нам деньги, а мы их тщательно обследуем, при необходимости лечим и высылаем отдыхать в Испанию. Да, кстати. Я могу дать вам адрес моего офиса. Подъедите к моему секретарю, он проверит календарь и точно вам скажет, где я была и что делала…

— Тринадцатого октября?

— Да, тринадцатого октября.

Я видел, как она нахмурилась, не в силах скрыть беспокойство относительно моих намерений. Прошло десять нескончаемых секунд, и она не выдержала:

— Вспомнила! В тот день вечером я встречалась с представителем духовенства монастыря святой Долорес. Мы обсуждали фандрайзинг, говорили о том, что сиротам этого монастыря нужны не только средства для существования, но и качественное медицинское обслуживание, которое моя фирма готова предоставить бесплатно.

Она не спеша вынула из волос тонкую золотую заколку, и тяжелая волна распущенных прядей спала ей на плечи. В этот миг меня внезапно кольнула мысль, до той секунды упрямо ускользавшая от сознания: с ее лицом было что-то сделано. Почти безупречно — но сделано. Черты казались подшитыми до миллиметра, лишенными естественной асимметрии, живой погрешности, придающей человеческому облику неповторимость. Передо мной была мордашка, перекроенная до геометрического совершенства. Я всматривался и не мог определить возраст этой женщины: время на ее лице будто стерлось. Лишь тонкая жила на шее, напряженно вздымавшаяся в такт пульсу, выдавала внутреннее беспокойство живой плоти под безупречной оболочкой.

На лестнице ведущей на второй этаж послышались быстрые шаги. В коридор вышла домработница Марии — Роза, — как раз тогда, когда я планировал задать еще несколько вопросов хозяйке. По тому, как Роза поджала губы, я понял, что ее сообщение не обрадует сеньору и она об этом знает. После долгой тяжелой паузы, скромного приветствия в мою сторону, Роза произнесла:

— Звонила сеньора Ракель из Мюнхена. Просила, чтобы вы перезвонили ей.

— Прошу прощения, сеньор детектив, я вынуждена идти. Могу ли я вам еще чем-нибудь помочь?

Предъявлять кому-либо — да еще в присутствии посторонних — факты, возможно его компрометирующие, не имея даже тени четко сформулированных подозрений на его счет, было, мягко говоря, малоэффективно. Во-вторых, все это никак нельзя назвать честной игрой.

— Нет, спасибо, у меня пока все, — сказал я.

— Если у вас возникнут какие-то вопросы — мой секретарь даст вам номер моего адвоката, на будущее — ведите общение с ним.

— На будущее, если мне понадобиться что-то узнать, я свяжусь именно с вами.

Мне ничего не оставалось, кроме как, взяв фотографию Диего, покинуть замок, унося с собой несомненно адресованную мне плохо скрытую ироническую улыбку сеньоры с надутыми, в прямом смысле слова, губами.

Примерно через полчаса я был уже на рабочем месте.

Старая профессиональная привычка, взявшая свое русло еще на факультете права, не отпускала меня: в кабинете все стены от пола до потолка были увешаны фотографиями, записками с фамилиями, адресами, номерами телефонов, фрагментами протоколов, обрывками допросов — путеводными нитями, которые, будучи охвачены единым взглядом, порой внезапно складывались в узор скрытых взаимосвязей или же пробуждали в глубинах подсознания тайную догадку, что ускользает от холодной логики. Мне, впрочем, этот дар пока почти не был доступен: я с трудом умел читать между строк и потому вполне допускал, что кто-нибудь назовет меня кем угодно — неуклюжим, медлительным, наивным, — только не высококлассным следователем.

И все же сама последовательность событий, если позволить ей пройти через разум без спешки и самообмана, выглядела зловещей. Представим себе: бесследно исчезает ребенок, полиция мечется, проверяет границы, прочесывает улицы, заглядывает в подвалы и чердаки — и не находит ничего. Затем внезапно от сердечного приступа умирает молодая женщина, связанная с этим ребенком. Потом, точно по заранее написанному сценарию, из Ватикана возвращается проводник монастыря и приюта — человек, призванный быть опорой, нравственным стержнем, носителем истины. А следом за ним, почти как вызов здравому смыслу, возникает странная женщина-филантроп, уверенно ориентирующаяся в недрах медицинского мира, безупречно вежливая, подчеркнуто богатая и пугающе непроницаемая. Я тяжело рухнул в кресло с высокой спинкой, позволив телу на краткий миг утонуть в комфорте. Но покой не пришел. Внутри что-то толкнуло меня, почти болезненно, и я рывком поднялся. Медленно приближаясь к стене, сплошь покрытой фотографиями и бумажными следами чужих судеб, я вперил в нее взгляд.

Выдержка моя была на пределе. Я не решался раскрыть рот, чтобы не сорваться на визг или не разрыдаться при Рауле Кабрале, входящим почему-то без стука в мой кабинет.

Кабрал стал возле меня и перевел дух.

— Неужели тебе больше нечем заняться, кроме как пялиться в эти фотографии? — бросил он с плохо скрытым раздражением. — Проблемы у нас более чем реальные. И если уж мы напарники, то обязаны их решать, а не предаваться созерцанию. Я сейчас, между прочим, прокручиваю в голове худший из возможных сценариев — чтобы быть готовым к предупреждению нового преступления.

Я мрачно молчал.

— А по-твоему, чем я занят? — наконец ответил я, тщательно удерживая голос в равновесии, чтобы он не выдал внутреннего напряжения.

Кабрал чуть прищурился.

— Рамон… Наша работа… Это как в футболе: если начинаешь проигрывать или психовать — голы в твои ворота полетят как бешенные. Нужно взять себя в руки, сосредоточиться на каждой передаче мяча и не выпускать его из поля зрения ни на секунду.

Его извечные аналогии с футболом, в который Рауль играл в свободное от закона и порядка время, всякий раз напрягали. Сейчас — особенно остро.

— Я, коллега, всегда думаю, прежде чем действовать, — процедил я, не скрывая раздражения. — И в наставниках не нуждаюсь. А голы, чтоб ты знал, я не пропускаю.