Исповедь следователя

— Я думала…

— Не думайте, — прервал я ее резко. — Это дурная привычка. В наше время никто не думает. Люди не могут выдержать этого, их головы слишком слабы. Только начать думать — и основы общества рухнут; кроме того, думать — работа скучная, она препятствует верить в Бога. Вы же верите в Бога? Кстати, не хотите избавить свой дух от мрака?

— От какого? — воскликнула она с некоторой горечью.

— Впустите меня, и я скажу вам это в стенах монастыря, или вам удобнее, чтобы я арестовал вас за дачу ложных показаний и отвез прямиком в участок? — Меня впустили. Я молча следил за служительницей и за тем, как она крестится. — То, что я скажу сейчас, — продолжал я почти меланхолично, — покажется вам прозрачным и само собой разумеющимся, но в этом лежит прозаическая истина: чтобы служить в монастыре и работать с детьми, вы должны обладать чистой душой и любить детей. Очень вероятно, что вы детей не любите, раз покрываете своего настоятеля, который может быть замешан в исчезновении ребенка.

Мой спокойный убедительный тон раздосадовал духовную деву.

— Вы считаете меня за бездушной лгуньей? — воскликнула она. — Вы ошибаетесь, сеньор полицейский: я рассказала вам правду… И я хочу защитить детей!

— В стенах вашего сиротского дома — сотня несчастных, когда-то умирающих от голода девочек и мальчиков, — сказал я тихо. — Возможно, они уже помышляют о самоубийстве, потому что не видят надежды ни в этих стенах, ни за ними. Не от кого ждать ни сочувствия, ни защиты. Чувствуете ли вы ответственность за их жизни, сестра? Чувствуете ли вы, к чему приводит ложь? Попробуем еще раз? Когда уехал настоятель Рафаэль и где он пребывает на данный конкретный момент?

Она не ответила; впервые мои правдивые слова рассердили ее главным образом потому, что они были истинны.

— Увы, сеньор полицейский… — прошептала она наконец, и в голосе дрогнула усталость. — Я не знаю.

— Тринадцатого октября, — продолжил я тем же спокойным тоном, — из вашего сиротского дома пропал ребенок. Это был только первый бедный ребенок. Заметьте: только первый. Даю вам гарантию — совсем скоро вы прибежите в полицию с криком, когда увидите, что еще одно маленькое тельце не лежит на своем месте в вашей божественной обители; и зал молитв превратится в безобразную, окровавленную кучу. Я не желаю морализировать. Я лишь предупреждаю вас о том, что может случиться еще один «печальный случай», подобный тому, что уже имел место. Я убежден: вы сейчас ничуть не скорбите ни о ребенке, которого, как я подозреваю, похитил священник, ни о себе — о той, которая вдруг решила защищать возможного преступника. Не просите меня верить в ваше сожаление о Диего: я знаю, что его нет в вашем сердце и за это вы будете гореть в преисподней.

— Следуйте за мной, — замялась она, медленно шагая вперед и приглашая меня в тайное помещение для разговора наедине. — Наше святое убежище переживает хрупкий и чувствительный финансовый период. Сейчас мы скорбим и содрогаемся… может быть, даже кричим от негодования и в припадке отчаяния простираем руки к богачам, потому что — еще немного, и нам всем будет нечего есть, — она открыла ключом дверь и мы вошли в крошечную келью без окон. — Простите, если я кажусь вам упрямой, — произнесла сестра Люсия, перекрестившись перед образом девы Марии. — Падре… действительно уехал в день исчезновения Диего… но только потому, что ему необходимо было просить помощи… просить милосердия у одного влиятельного миллионера, — она перевела на меня взгляд и добавила с жестом, в котором чувствовалось почти покаянное смирение: — Но я уверена, он ни в чем не виноват. Он не похищал Диего. Мне досадно, что вы так думаете о добром человеке, но понимаю, все играет не на его пользу.

Сестра Люсия закрыла за мной дверь на железный засов и села на стул с высокой спинкой. Я сделал тоже самое. Ее поза теперь выражала глубокую меланхолию; она закрыла глаза рукой, пытаясь заслониться от слез.

Я пожалел о том минутном раздражении, которое испытал к ней — за то, что она боится сказать мне правду, — и слегка коснулся ее другой руки.

— Не грустите, — сказал я мягче. — Я боюсь, что ваше уныние заразительно. А уныние ведь грех, не так ли?

Я отнял руку. Она подняла взгляд — глаза ее были удивительно большие, лучистые. На миг мне показалось, что передо мной не послушница, а женщина из плоти и крови, хрупкая и прекрасная.

— Правда, — вздохнула сестра Люсия, — уныние это грех. Возможно, именно поэтому жизнь казалась мне ненавистной… как она, в сущности, ненавистна всем.

— Что вы имеете в виду?

— Задолго до того, как дать обет, — сказала послушница тихо, — я была «ночной бабочкой»… выставленной как пример грязи и зла перед удивленными глазами людей, занятых только своими собственными делами и амбициями. Каждый думает лишь о себе, и мало кто обратит внимание на человека, носящего на шее петлю. Как представительница прекрасного пола, я привлекала мужчин, зарабатывала деньги своим жеманством… но, быть может, не заслуживала милости Бога, была недостойна его благословения. Я никогда раньше не встречала отца Рафаэля. А он видел меня только издали. Очевидно, наблюдал за мной, а потом пригласил в комнату одного придорожного мотеля… но не в ложе, а чтобы познакомиться с моей загубленной душой.

— Серьезно? — спросил я внезапно.

— Совершенно серьезно. До этого клиенты всегда вредили мне: издевались физически, накачивали алкоголем, плевали в лицо после совершенных любовных утех. Особенно я презирала мужчин за то, что им дана громадная сила, а они растрачивают ее на женщин и не используют там, где она была бы по-настоящему нужна. Они были вульгарны и пошлы — это возмущало меня, но я ничего не могла поделать: нужно было как-то глотать боль и зарабатывать на лекарства больной матери. Падре Рафаэль был другим мужчиной — более сердечным. Он внушил мне уважение, показал, что женщины — не предмет без души и имени, а матери человеческой расы, — на миг она погрузилась в мысли. — Все в мире совершенно, говорил мне падре Рафаэль, кроме одного любопытного творения природы человека. Он единственная ошибка, единственное несовершенное создание Бога. Но именно потому он заслуживает прощения. Падре Рафаэль принял меня в приют святой Долорес такой, какой увидел, — без осуждения. Он помог моей умирающей матери… взамен лишь попросил, чтобы я посвятила остаток жизни детям и религии.

— Сестра Люсия! — послышалось где-то в коридоре.

Она вздрогнула, встала и поспешно направилась к двери.

— Клянусь небесами, падре Рафаэль — человек благочестивый. Но… у него большие проблемы, вы должны ему помочь.

Дверь открылась и быстро закрылась; она ушла. Я остался один, размышляя, что за странное существо эта женщина — какое причудливое смешение философии и чувств струится в ее натуре, будто пятна на солнце, — через ее изменчивый, тревожный темперамент. Случайно появившаяся в моей жизни, она стала для меня загадкой и — возможно — моим другом. Только дважды, считая сегодня, мы пересеклись, и только сейчас я приблизился к тайне ее подлинной сущности. И, признаюсь, я начал восхищаться ею — этой некогда падшей женщиной, которая сумела возродиться из мрака. Без ее присутствия моя жизнь казалась бы лишенной половины своей прелести. Из всех тех, кого принято называть «друзьями», вокруг меня почти не осталось никого. И, быть может, ни к кому я не испытывал такой искренней симпатии, как к ней — этой серьезной, пугливой даме, в которой было что-то от света и от тьмы, и на которую я, сам того не желая, начинал смотреть с нарастающим трепетом… похожим на любовный.

Я покинул монастырь в полной озадаченности. С сестрой Люсией мы договорились встретиться завтра в это же время — она сослалась на неотложные дела и не могла продолжить разговор сегодня.

И вот, на следующий день, я вновь стоял в её келье. Казалось, я никогда не забуду ту минуту, когда впервые очутился лицом к лицу с идеалом женской красоты. Часто мне встречалась привлекательность — во взглядах, холодных и сияющих, как звезды, что горят не для тебя; в живом, переменчивом цвете лица; в изящной линии тела, обещавшей негу и страсть. Все это я видел в женщинах, мимо которых проходил, и в тех, с кем оставался. Но то были лишь тени, отблески неведомого света. И вдруг все, что прежде было разрозненным и мимолетным, соединилось в едином существе. Сестра Люсия лежала передо мной — чистая, прекрасная и безмятежная, словно ангел, утомленный вечностью. На ее лице покоилось не земное спокойствие, а безмолвие иного мира — страшное и притягательное безмолвие, перед которым дух сжимается, не находя слов. И я, несмотря на всю свою мужественность и волю, ощутил себя ничтожным — рабом, павшим ниц перед своим богом.

Она была мертва.

Я стоял, подавленный и побежденный, наблюдая, как ее зрачки, некогда живые и осмысленные, медленно скрылись в тени густых, темных ресниц. Я помню их последний взгляд — странную смесь боли, страха и нежности, сложного выражения, которое приписывают благородству души, но которое чаще всего лишь обнажает ее уязвимость. Теперь этот взгляд остыл, окаменел — и все же, вопреки смерти, мое очарование ею не угасло. Я не двигался. Лишь через минуту или две, когда лидер группы обернулся ко мне и сказал с раздражением:

— Хименес, найдите все, что может объяснить этот бардак. Все показания — мне на стол до вечера. И, пожалуйста, на этот раз без загадок.

Я повернул голову и медленно взглянул на него. И только едва заметно кивнул. Тот сделал кое-какие замечания относительно оцепления здания, протокола, но я едва слышал их, хотя ответил неопределенно и наудачу. Я чувствовал себя ужасно, как это часто случается в работе следователя, и бессовестный грохот голоса моего начальства звучал в моих ушах, как шум моря.

— Бедняжка… Такие красавицы наверняка имеют темное прошлое за плечами, — за моей спиной прозвучал голос криминалиста Рауля, он неспешно настраивал фотоаппарат. — Не скрывай она свои идеальные черты лица и формы под одеждами, она бы свела с ума многих мужчин.

— А теперь кто-то ее свел со свету, — промолвил я тихо, почти в такт затвору. — По видимому, для женщины с такой красотой и прошлым нет будущего.

— Уж очень быстро она отжила свой век, — сказал Рауль.

Во время разговора с коллегой я невольно отступил на шаг, освобождая место дежурному судебному эксперту, севшему на корточки возле трупа. В тот миг во мне ожило утраченное чувство равновесия: самоуважение, на миг растоптанное красотой мертвой женщины, подняло голову. Лихорадочное смятение уступило место ясной собранности, без которой ни один следователь не способен смотреть в лицо смерти.

Представление судмедэксперта только начиналось, и мы вместе с моим напарником, приподняв ленту, вышли из комнаты послушницы, и, так как начальник завел разговор с другими, пылящими магнитным порошком, полицейскими, я имел удовольствие осмотреть все, что вызывало подозрения. В блокноте я делал краткие заметки — собирал пазл, который должен был сложиться в общую картину ужаса, но все никак не складывался…

Впрочем, шеф контролировал мою работу. Недели не проходило, чтобы он не отправил мне по электронной почте требование срочно предоставить статистические данные или ответить со всей определенностью, почему кривая убийств по нашему штату упорно ползет вверх, в то время как процент остальных преступлений медленно, но все же понижается. Как будто я нес личную ответственность за то, что жителям и гостям Мексики нравилось заниматься самоуничтожением. Сегодня я тоже не мог дать начальнику полиции вразумительного ответа — почему расследование буксует, почему вслед за одним преступлением последовала подозрительно внезапная смерть служительницы Божьей. Какое-то проклятие шло по моим следам. Все мои гипотезы казались крошечными, ничтожными, подобно булавочным головкам, рассыпанным у подножия горы нестыковок и запутанности. Начальник, как вы уже понимаете, человек грубого склада, в эмоциях назвал меня «бумагомарателем» — и, быть может, был прав: я тщетно чертил строки на бумаге, где холодный разум уступал место моему растерянному нутру.

В День всех святых, когда ангелы, должно быть, склоняются над землей в скорби, я отправился к единственному существу, чье молчание могло дать ответ на тяжелые вопросы, — к отцу моему, Алехандро. Он покоился среди каменных крестов на кладбище Санта Крус де Абахо.

Я положил на холодную плиту букет белых калл — он любил их за безмолвную чистоту, — и в растерянности стал теребить свою щетину.

— Дорогой отец… — прошептал я, и голос мой дрогнул. — Я, право, не знаю, что сказать. Прости меня, если я был резок с тобой при жизни; я не понимал тогда, как одинок бывает человек, гонящийся за истиной. Я унаследовал от тебя все самое лучшее — ум, образованность, способность мыслить — и все же я чувствую себя нищим перед лицом этого дела. Не вижу подсказок, не нахожу доводов. Быть может, я слишком земной, слишком жалкий, чтобы постичь тонкость человеческой души… или просто — глуп.

Я умолк. И вдруг — едва уловимо — я ощутил присутствие чего-то. Голос моего отца — исполненный внутренней силы — вспыхнул в моих ушах:

— Все, что я хочу и могу тебе сказать, сын мой, ты уже знаешь. Просто не решаешься признать это себе.

— Что ты имеешь в виду, отец? — спросил я, и сердце мое болезненно сжалось.

— Смерть монашки не внезапна, и она не покончила с собой. Она пыталась рассказать тебе правду — и потому буквально упала, как подкошенная.

Сомнение, подобно тени, вползло в душу мою. Я хотел возразить, но не смог.

— Или, — наконец выдавил я, — она сама причастна к исчезновению мальчика. Совершила преступление, прикрыла заказчика… а он избавился от нее, когда она стала опасна.

— Тогда скажи, — мягко отозвался голос, — зачем ей было звать полицию? Зачем просить твоей помощи, если знала, что обречена?

Я отвел взгляд к туфлям.

— Не знаю. Но как по мне, все указывает либо на сердечный приступ, либо на самоубийство. Ее комната была заперта изнутри, ни одного следа взлома. Никто не слышал крика.

— А если убийца был уже там, когда она запирала дверь? — спросил он тихо. — Или она впустила того, кому верила?

— Кого? Она жила одна на этаже. На ее окне железные прутья.

— Но следы крови, сын мой, ведь были?

— В том-то и дело, что не было. Она просто лежала на полу. Мертвая. Жизнь вышла из нее без боли и следа.

— Тогда осмотри ее тело снова. — Голос стал тверже. — Сантиметр за сантиметром. Прислушайся не к тому, что видишь, а к тому, чего не видишь.

Я с трудом перевел дыхание.

— Подозреваемый?

— Ммм… Подозреваемый будто есть и будто бы его пока нет. Я уже готовился арестовать настоятеля Рафаэля, его я обвиняю в похищении и насильственном удержании лиц несовершеннолетнего возраста, но сегодня мне сказали… он в Ватикане.

— В Ватикане… Как-то странно это все, я считаю, — голос отца растаял в легкой, почти печальной усмешке.

Сам не знаю почему, но я попытался представить настоятеля Рафаэля в залах Ватикана — среди фресок, мраморных статуй и безмолвных коридоров, где каждое эхо кажется частью многовековой тайны. Но образ не складывался. Слишком уж контрастировало это место с тем, что я знал о нём: с тёмными делами, с исчезнувшим подросткам, с атмосферой тревоги, которая следовала за ним по пятам.

Размышляя об этом, я и не заметил, как добрался до дверей морга.

Я знал патологоанатома только по подписи, которая десятки раз попадалась мне в делах. Но видел его впервые. Репутация шла впереди него: блестящий студент, которого коррумпированная привычка брать «неофициальные гонорары» превратила в человека без остатков былого благородства. Сегодня я смотрел на него как на одного из легальных взяточников в белом халате — равнодушных стражей смерти.

Я явился в морг к семи часам с помятым жизнью и дурной привычкой лицом. Здание, где помещался этот клуб трупов, находилось на таинственной маленькой задней улице, куда еще не успели пробраться репортеры. На крыльце меня встретил седоволосый коротко остриженный доктор. Он докурил сигарету, затушил ее каблуком своих дорогих туфлей, бросил на меня выражающий уважение взгляд, улыбнулся, потом провел внутрь. От едкого запаха в холле у меня немного закружилась голова и врач вовремя подхватил меня под локоть, чтобы я не полетел вниз.

— Благодарю, я в порядке, — пытался я сказать, пристально глядя ему в глаза, но голос изменил мне.

— Головокружение? — моргмейстер неопределенно улыбнулся, убрав руку. — Понимаю. Отвратительный запах смерти ничем не выведешь — ни хлоркой, ни освежителями воздуха, ни открытыми окнами… Ну и… Формалин не каждый переносит. Хотите воды?

Я ничего не сказал в ответ на этот взрыв заботы. Начинал привыкать к мрачному настроению морга, где само время будто бы остановилось, к странной манере человека в белом халате излагать свои мысли. Наше очное знакомство завертелось дальше по коридору и базировалось исключительно на коротких нейтральных репликах.

Находясь в холодильнике — длинной комнате, ярко освещенной электрическими лампами — закрывающимся на ключ, я заметил, что в этом учреждении все усилия были приложены, чтобы все сделать бесшумным. Даже двери двигались на немых петлях. Вообще-то я не выношу шума, но сейчас тишина, в прямом смысле мертвая, действовала мне на нервы. Меня трясло, пальцы были как лед, по ногам пробежали мурашки. Анатомист подошел к стальной стене с ровными квадратами дверец. Каждая была снабжена табличкой с номером. Он равнодушно выдвинул один из стальных лотков — тот выехал с громким пистолетным выстрелом — а на нем, под белой простыней, лежало тело монахини. Когда мысль о смерти пронеслась в моем мозгу, я невольно посмотрел на ангела вскрытия, встретив его пристальный испытующий взгляд. Он усмехнулся и тотчас надел одноразовые перчатки. Через несколько секунд простынь с тела была стянута.

— Будьте хладнокровны, сеньор.

— Покойников я не боюсь — чего их бояться. Живые — вот с кем надо быть начеку.

Тем не менее, я вздрогнул; моя душа болела от мысли, что в нескольких шагах от меня лежало бездыханное тело человека, с которым так недавно я еще разговаривал, и, несмотря на слова врача, я признавал себя ответственным за номерок, болтающийся на большом пальце.

— Итак, — произнес патологоанатом сухим тоном ведущего прогноза погоды, — субъект: женщина, возраст около тридцати лет. На самом деле точно назвать время смерти не так-то просто. Скажу больше: если нет свидетеля или если часы убитого не остановились вместе с его сердцем, определить точное время гибели человека вообще невозможно. Трупное окоченение частично проходит, полагаю, женщина умерла не более двадцати-двадцати двух часов назад. Трупные пятна выражены умеренно, расположены симметрично по спине, что говорит о неподвижности тела после смерти, — медик наклонился над трупом, приподнял веко, чтобы показать мне глаз. — Зрачки мутные, но не расширены. Сосуды склер хрупкие, стенки ослаблены, — он оставил глаз в покое и теперь проводил пальцами по шее, легко нажал на яремную вену, и добавил: — Сердечная недостаточность, внезапная. Гипоксия тканей умеренная, смерть наступила мгновенно.

— Повреждения?

— Никаких. Ни ссадин, ни кровоподтеков, следов удушья, ни следов борьбы. Смотрите сами, инспектор.

Я ничего не отвечал. Был охвачен своими собственными горестными ощущениями. Водил глазами по телу сестры Люсии почти бессознательно, и когда я взглянул на нижнюю губу ее прекрасного рта, где засохла слюна, логика запрыгала и закружилась перед моими глазами.

— Что-то не так? — поинтересовался медик.

— Что это на губе?

— Пена. Дегидратация.

Вдруг я перестал тормозить и слабая дедукция озарила меня.

— Я, конечно, медицинских университетов не кончал… Но! Вы проверяли, есть ли на теле следы чужого ДНК? Волокна? Частицы под ногтями?

— Проверял. Ноль.

— Содержимое желудка?

— Овощи, хлеб, сок.

— Токсикология?

— Возьмем все. Слюна, кровь, стекловидное тело, желудочное содержимое. Яд исключаю, — сказал он, будто ставил точку, но я продолжил:

— Исключаете — на основании чего?

В уголках глаз едва заметно дернулись «гусиные лапки».

— Отсутствуют характерные признаки интоксикации. Ни рвотных масс, ни изменения запаха желудочного содержимого.

Доктор метнулся к рабочему столу, где стоял компьютер, и тут же встал около меня, ткнув в меня уголком черной папки.

— Вот, — протянул он ее мне и одарил меня полным презрения взглядом. — Я сам печатал отчет о вскрытии. Но я догадываюсь, что вы имеете ввиду. Точнее, вижу по выражению вашего лица, что вы жаждите какой-нибудь интересной интриги, друг мой. Но, уверяю вас, смерть женщины ненасильственная. И легкие, и печень, и почки были без патологий. Все было здоровым, кроме сосудов. Так что женщина умерла сравнительно здоровой и не изнасилованной. Если человек умер — он умер и всему конец.

— Жить вообще вредно — от этого умирают.

— Вот-вот! Золотые слова! Полный отчет вы получите через две-три недели.

Около девяти я покончил с неприятными делами в морге и канул в солнечный полдень — предстояли не менее неприятные дела.

Мне начинало казаться, что сегодняшний день намерен довести меня до отчаяния. Головная боль, зародившаяся где-то у основания черепа, медленно и упрямо ползла вверх, к темени, ядовитой змеей, ищущей удобное место для укуса. Я перебирал завалы на собственном столе — груды протоколов, фотографий, — пытаясь выудить из них хоть что-то, что могло бы послужить мне опорой. Щитом. Защитой. Хоть какой-то зацепкой: снимком, предметом, словом, взглядом, — чем угодно. Но время — этот ленивый, вредоносный бог — тянулось долго и нудно. Стрелки, казалось, двигались через силу. Мистика, да и только.

Похититель мальчика, возможно убийца сестры Люсии… он ведь не призрак. Не может быть невидимкой. Такой маньяк — с его методичностью, с его хищным расчетом — не приходит из пустоты. Он наблюдал. Он выбирал. Он знал, кого похитить, кого убить, кого оставить в живых лишь затем, чтобы мучить страхом. Не бывает, чтобы подобный психопат проходил незамеченным.

И все же — ничего. Ни одного внятного свидетельства. Ни одного голоса, который можно было бы принять всерьез. Звонки поступали один за другим, телефоны криминалистического отдела буквально взвывали от нагрузки, но среди всех этих испуганных шепотов и пустых домыслов — ни одного зерна истины. Мальчика Диего так и не нашли — ни живого, ни мертвого. И чем дольше длилась эта тишина, тем громче в моих ушах звучало безмолвие.

И вдруг — как вспышка — я вспомнил. Едва ступив на порог собственного дома, я почувствовал странный запах миндаля. Он скользнул мимо, как непрошеная тень, и исчез. А потом вернулся — в комнате сестры Люсии, вплетенный в ее смерть так же, как в мою память. Не аромат — предупреждение.

Я не успокоюсь, пока не найду его источник.

Пока не пойму, что именно преследует меня — запах или тот, кто его оставляет.

Несколько дней спустя ко мне явился мой старый новый напарник — детектив Рауль Кабрал, назначенный мне в помощь начальством, и не с пустыми руками. Он уселся на стул напротив, вынул из кармана джинсов пачку сигарет. Обычно, когда этот добросовестный сыщик заходил ко мне по делу, он стоял над душой зависшим призраком, не желая опускаться на стул. Сейчас же он сел, и мы могли смотреть друг другу прямо в глаза, не пряча наших следовательских мыслей. Вероятно, блюститель порядка намеревался у меня задержаться. Я обратил внимание на его взгляд — это был взгляд человека с истощенным запасом симпатии к людям. Охота за правдой сделала из него холодно-равнодушного полицейского. Он вытащил сигарету, зажег и медленно затянулся. Дым извивался вверх кольцами. Отойду от темы и признаюсь сразу, что при первой встрече Кабрал мне не понравился — его внешность и манера держаться слишком точно вписывались в образ «золотой молодежи» — в ту пору у меня были на этот счет собственные предубеждения. Четкие, несколько жесткие черты лица, ранняя благородная седина, наводившая на мысль, что в молодости волосы у него были угольного цвета, поджарая фигура — все это вызывало устойчивые ассоциации с экранным типажом из дорогостоящих боевиков о плохих парнях. Кабрал носил хорошие туфли, безупречные костюмы, галстуки и запонки, которые всегда сочетались с идеально белыми, накрахмаленными рубашками. Я ни разу не видел его не при полном параде, может, поэтому у него не было отбоя от женщин, У Кабрала было профильное образование. В прошлом он преподавал в полицейской академии. Начинал обычным оперативником, затем работал под прикрытием в группе взяточников, позже его перевели к нам. Теперь он занимается допросами. В этот отдел случайных людей не берут: необходимы аналитический ум и жесткий внутренний стержень, чтобы ломать сопротивление подозреваемых. Иногда мне кажется, что этих качеств недостаточно — требуется еще нечто, что трудно выразить словом.

— Я несколько часов допрашивал духовника, — начал он, извлекая из внутреннего кармана пиджака микрокассету и осторожно кладя ее на стол. — Я был ошеломлен. То в уголках его глаз вспыхивала редкая мужская слеза, то голос дрожал, то инок бледнел, то вдруг краснел. Это был не допрос, а театр, — Кабрал откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, освобождаясь от внешней условности. — Сидит, значит, послушник прямо, как натянутая струна, с изящно сложенными руками на коленях, весь такой благостный. Знаю, ничего нет бесполезнее или вреднее, как привычка вмешиваться в чужие дела, но послушай, у бедного священника на запястье часы — как моя годовая зарплата, туфельки ручной работы, не из дешевых. Тот, кто отмывает деньги, как правило выстраивает образ святости, использует веру как прикрытие. Отец Рафаэль полагал: ищейка католик — клюнет, и его можно обвести вокруг пальца.