Грань

Николай Архипов

Грань

Глава

Помни прошлое,

береги настоящее

и верь в будущее.

Часть 1. Месть.

Глава 1.

Плен.

– Посмотри, Вернер, этот кажется ещё живой.

Миша с трудом приоткрыл глаза и в упор встретился с любопытным взглядом серых глаз, опушённых белёсыми ресницами. Ни злости, ни вражды не увидел Миша в этом взгляде, лишь одно по-детски беспредельное любопытство. В первую минуту он был заворожён этим обезоруживающим взглядом, но выработанная годами привычка быстро оценивать обстановку в один миг всколыхнула его сознание. Миша инстинктивно напрягся, вскочил на ноги и быстро гляделся. Поле, по которому они только что бежали в атаку, было взрыхлено снарядами так, что не осталось ни одного целого клочка земли. Горела техника, трава. Казалось, сама земля исходила чадящими дымами, плотно занавешивая багряное вечернее солнце. Повсюду, насколько хватало глаз, лежали солдаты. В касках, пилотках и вовсе без них. Лежали так, как застала их смерть. Скрючившись, раскинув руки и провалившись в воронки. Все такие разные и все такие одинаковые – мёртвые.

По полю не спеша, словно хозяева на прогулке, ходили немецкие солдаты. То тут, то там раздавались одиночные выстрелы. Добивали раненых. В отдалении у сгоревшей тридцатьчетвёрки с оторванной башней стояла кучка советских бойцов в окружении трёх немцев. Рядом с Мишей замер тот самый любопытный белобровый, совсем молоденький немецкий солдат в надвинутой на глаза каске. Форма на нём висела навроде мешка, в руках он неумело держал автомат. Неподалёку стоял второй солдат, постарше и, по всему видать, посерьёзнее. Именно его белобрысый назвал Вернером. Он, в отличие от первого, попусту не любопытничал. По-деловому подойдя к Мише, он быстренько оценил его и, указав стволом автомата на горстку пленных, гаркнул:

– Пошёл! Быстро!

Миша знал немецкий. Хорошо знал. У него даже, как говорили, был чистый австрийский акцент.

– Не беспокойтесь. Я понял. – Спокойно сказал он.

У Вилли от удивления округлились глаза.

– Немец? – коротко спросил он.

– Нет, – ответил Миша.

– Еврей?

– Русский.

– Хорошо, – сказал Вернер. – Если правильно будешь вести себя, останешься жить. Я доложу о тебе господину гауптману.

Миша отряхнул пыль с гимнастёрки. У него чудовищно болела голова. Медленно, спотыкаясь на каждом шагу, Миша, не торопясь направился к своим. Их стояло шестнадцать человек. Таких же пыльных и безоружных. Растерянных и злых. Это были все, кто выжил в сегодняшнем бою. Шестнадцать человек от почти восьмисот по списку. В центре двое солдат под руки поддерживали раненого майора, командира соседнего батальона по фамилии Разин. Из них Миша знал ещё только одного. Рядового Тихона Тепличкина. Мужика из Саратовской области. Не то тракториста, не то шофёра, Миша толком уже не помнил. Знал только то, что детей у этого рядового было ажнык двенадцать штук. Тихон был мужик в годах, по-крестьянски деловой и любитель потрепаться, чем не раз выводил из себя ребят. Остальных Миша видел впервые. Все шестнадцать как один смотрели на подходившего Мишу.

– Ты откуда немецкий знаешь? – тяжело дыша, спросил комбат.

– В школе хорошо учился, – ответил Миша и, осмотрев командира, спросил. – Здорово задело?

– Терпимо, – майор от боли закрыл глаза. – Не дождутся, суки.

По волосам майора медленно стекала кровь. Бок гимнастёрки тоже был пропитан ею до предела. Миша подошёл к нему поближе и внимательно осмотрел.

– А ну-ка, – он задрал полы гимнастёрки и осмотрел рану. – Да, порядочно зацепило, но не смертельно.

Миша вынул из кармана пакет, развернул его и достал бинты. Бинты у солдата в то время были редкостью, но Миша наладил отношения в госпитале и всегда имел при себе запас. Без суеты, уверенно стал перевязывать комбата. Бинтов не хватило. Тогда он, не раздумывая, снял гимнастёрку, за ней рубаху и порвал её на ленты. Теперь был полный порядок. Надев на голое тело гимнастёрку, Миша устало присел прямо на землю и привалился спиной к колючему и прохладному траку гусеницы танка. Бойцы всё это время стояли молча. Похоже было, что нелепо закончившийся бой пошатнул-таки их психику. У многих в глазах читалась тоска, а больше всего страх. Страх, граничащий с безумием. И только комбат да Тихон держались.

Спустя час к ним подошёл офицер. Тот самый гауптман, которого поминал Вилли. Так подумал Миша. Гауптман приказал построить пленных в колонну по двое. Солдаты медленно выстроились и их тут же повели к стоящему не пригорке селу. Комбат еле передвигал ноги, но до села он все же дошёл. Стрелковый полк, в котором воевал Миша, проходил здесь пару дней назад, но это сейчас было уже не то село с ухоженными домами, с огромной белой церковью посреди небольшой площади. С бегающими взад, вперёд детишками и собаками. С висящими на заборах любопытными старушками. От того села не осталось и воспоминания. Сейчас по краям дороги стояли лишь руины да торчащие к небу печные трубы, атрибуты всех войн. Перепаханные танками огороды с остатками деревьев, на которых всё ещё краснели никому уже не нужные яблоки, да дымящиеся воронки вместо дороги. Вот и всё, что осталось от села, названия которого Миша так и не узнал.

Их подвели к церкви, затолкали прикладами в каменную пристройку, закрыли тяжёлую, окованную старинным, проржавевшим насквозь железом и крепко заперли её. Внутри было сыро, прохладно и темно. Лишь сквозь узкие окошки, больше напоминавшие бойницы, пробивался тусклый вечерний свет. Усталые солдаты уселись прямо на дрова, хранящиеся в этом забытом богом, а заодно и попами, сарае. Уселись молча. Говорить не хотелось. Да и о чём сейчас можно было говорить? Разве что тому же богу помолиться, благо помещение было церковным? Можно было, но желания ни у кого не было. Должно было быть, но не было и всё тут. И не только желания, даже мысли такой не возникло у вымотанных за день солдат. Так и просидели они до самого утра на дровах думая каждый о своём и все об одном и том же.

Наутро их вывели во двор церкви. Там уже стояла, построившись в шеренгу, приличная толпа из таких же бедолаг, попавших в плен. Человек двести. Никак не меньше Оборванные, грязные до последней возможности. Много раненых, стоявших из последних сил в пропитанных кровью бинтах. Стояли молча, с ненавистью глядя на чистых и опрятных немцев. Смотрели, сжимая кулаки и зубы. Миша примкнул последним, держа под руку ослабевшего майора. Тот немного оклемался за ночь и стоял уже более уверенно, но Миша видел, что сил у командира было совсем немного и никакого перехода он уже не выдержит, если, конечно, он будет. По краям строя стояли уже не те вчерашние обозники, которые их собирали, а упитанные, матёрые фрицы, с трудом удерживающие рвущихся на коротких поводках и исходящих в злобном лае овчарок. Перед шеренгой пленных вышел немецкий офицер в чине майора. Рядом с ним пристроился гражданский в сером костюме с небольшим портфелем в тонких, холёных руках. Офицер презрительным взглядом окинул застывший в ожидание строй и заговорил. Громко и отрывисто, словно залаял вместо конвойных собак. Гражданский старательно переводил нервные выкрики майора.

– Вы теперь являетесь военнопленными великой Германии. Мы могли бы вас расстрелять, но немцы гуманная и цивилизованная нация. Великая нация, которая даёт вам шанс перейти на службу вермахта. Скоро наша победоносная армия возьмёт Москву и тогда ни у кого из вас не будет выбора. Германия нуждается в рабочей силе. Вас будут хорошо кормить, лечить и за это вы будете хорошо работать. Кто не будет работать, будет уничтожен. А сейчас командирам, коммунистам и евреям выйти из строя!

На некоторое время на площади наступила зловещая тишина. Только собаки тявкали, да где-то на окраине слышались надсаженные гулы моторов. Первым из строя вышел высокий подполковник. Вышел и встал как раз напротив немецкого офицера. Его тяжёлый взгляд упёрся в лицо майора. Тот только криво ухмыльнулся и невольно отвёл глаза.

– Спасибо, браток, – Разин пожал руку Мише, тяжело вышел из строя и встал рядом с подполковником.

К ним примкнуло ещё человек двадцать. Немецкий майор довольно улыбнулся и, повернувшись к застывшим неподалёку солдатам с винтовками на плече, махнул рукой. Те тотчас сорвались с места, обступили офицеров и погнали их к входу в церковь. Выстроили в ряд у обшарпанных ступеней и, отойдя метров на десять, построились. Командовал отрядом тот самый гауптман, что был на поле. Отряд снял винтовки с плеча и направил их в сторону пленных русских офицеров. Гауптман уже было хотел подать команду стрелять, как дверь в церковь с тяжёлым скрипом распахнулась, и из неё вышел священник с большим крестом в руках. Священник был уже в том почтенном возрасте, когда пора задуматься о вечном, но на вид всё ещё крепкий. Седая длинная борода закрывала его рясу по пояс. На непокрытой голове утренний ветерок шевелил остатки белых волос. Он встал впереди пленных и поднял над собой крест.

– Люди! – густой бас священника загудел над площадью как набат. – Опомнитесь, люди! Не совершайте греха смертного, не поднимайте руки…

Гауптман быстро оглянулся на майора. Тот кивнул головой и гауптман опустил руку. Раздался залп. Эхо выстрела шарахнулось под куполом церкви и полетело по гулким улицам. Затем наступила звенящая в прозрачном воздухе тишина. Перепуганное насмерть вороньё давно уже покинуло колокольню, а священник все стоял впереди полёгших на землю офицеров, и рука его всё ещё держала золочёный крест над седой головой. Гауптман в страхе смотрел на священника и не мог пошевелиться. Но вот выпал крест из ослабевших рук, и старик медленно опустился на землю. Черная ряса как траурная вуаль накрыла пыльную церковную дорожку.

Колонну пленных гнали на запад весь день, до самой ночи. Останавливались лишь на короткие, не дающие передышки, промежутки. Нужду справляли прямо на ходу. Слабые и раненые падали в пыль и их тут же добивали конвойные солдаты. Никто никого не хоронил. Погибшие так и оставались лежать в придорожной пыли. К тем пленным, что стояли у церкви добавлялись ещё и ещё. Колонна быстро росла по мере приближения к польской границе. На ночь арестантов старались загнать в сараи, брошенные коровники, овраги, но приходилось спать прямо в поле. Лес старались обходить стороной. Было видно, что его-то и боялись немцы больше всего. За три дня пути кормили лишь один раз. Давали чёрствый хлеб и какую-то баланду, от которой пахло тухлятиной и ещё чёрт знает чем. На четвёртый день вышли на перрон. Все, кто выжил. Там стояли вагоны, в которых в мирное время перевозили скотину. Тут же, с ходу пленных стали рассовывать по вагонам. Торопились, словно их черти гнали в пекло. Набили так, что можно было только стоять, тесно вдавливаясь друг в друга, затем, орудуя прикладами, с трудом закрыли двери и заперли их. Пробуксанув чугунными колёсами на блестящих рельсах и выпустив лишний пар, состав не спеша тронулся к границе. За неделю пути вагоны освободились на треть. Мёртвых снимали раз в сутки. Всё остальное время они стояли вместе с живыми, касаясь холодными спинами спины живых. Смрад стоял такой, что из глаз текли слёзы. По полу вагона текли зловонные лужи, орошая железные рельсы путей. Раз в сутки кормили. Всё той же мизерной пайкой хлеба из отрубей и тухлой баландой, от которой мутило и выворачивало кишки. Ехали молча. Говорить было не о чем, да и не хотелось. Каждый мысленно прощался с белым светом, и судьба соседей его вовсе не интересовала. За всё время пути Миша и Тихон держались рядом. Миша молчал, а Тихон время от времени судорожно шептал:

– Дети, мои дети…

И вновь замолкал, надолго уходя в себя. Некоторые пробовали бежать. И во время пешего перехода, и в поезде. Никто не ушёл. Все легли. Гнетущая тишина и смерть плотно витали над вагонами. Все готовились умереть. Верующие молились, неверующие молились вместе с ними. Молча. Итог был один для всех.

На границе с Польшей оставшихся в живых арестантов вывели из вагонов и построили. Офицеры в сопровождении солдат стали обходить ряды несчастных и отбирать более здоровых. Миша с Тихоном оказались в этом числе и их повели в какой-то сарай на краю станции. Накормили довольно-таки сносной едой и заперли на ночь, а на утро снова вывели и построили. Подъехала открытая машина. Из неё вышел офицер в форме СС в звании майора. С ним прибыли два офицера пониже рангом и молодая симпатичная девушка в военной форме. Она брезгливо оглядела ряды пленных, достала из кармашка платочек, прижала его к носику и спряталась за офицеров. Майор был деловым человеком, он не стал читать никакой морали и разводить пропаганду. Он сразу перешёл к сути вопроса, говоря на ломаном, но всё же приличном русском языке:

– Кто добровольно желает перейти на сторону великой Германии и служить ей на благо процветания?

Лишь привычная для пленных тишина была ответом на предложение офицера. Но это только вначале. Вот ряды дрогнули, и вперёд вышел молодой мужчина в порванной гимнастёрке с петлицами артиллериста.

– Я желаю, – проговорил он.

– Представьтесь, – приказал майор, вглядываясь в пленного.

– Рядовой Васильев, пятьдесят третий артиллерийский полк, – отчётливо доложил пленный.

– Очень хорошо, – сказал майор. – Следующий.

Понемногу стали выходить и остальные. Человек тридцать. Каждый представлялся. Оставшиеся презрительно смотрели на предателей и сжимали кулаки. Те не смотрели ни на кого. Михаил напряжённо думал, наблюдал, затем, что-то решив про себя, дёрнул за рукав Тихона и прошептал:

– Выходим. Там придумаем.

Он так и вышел, таща за собой Тепличкина. Майор с удивлением посмотрел на них и подошёл поближе.

– Рядовой Дорогов. Сто восьмая стрелковая дивизия. Князь Тарков.

Тихона полковник даже слушать не стал. Он ещё ближе подошёл к Мише. На лице у него явно читалось любопытство.

– Князь?

– Так точно, – ответил Миша.

Майор с минуту смотрел на Мишу, затем повернулся к конвою и отдал приказ:

– Этого отмыть, одеть и ко мне. Остальных добровольцев в казармы. Тех, кто не вышел – в лагерь.

Глава 2.

Банда.

Вечер в тихом имении князей Тарковых проходил своим обычным порядком. Глава семейства, Иван Львович сидел в своём любимом кресле на веранде и читал книгу. Его супруга, Глафира Петровна что-то пыталась разучить на фортепьяно с младшей дочерью Зиночкой, а Миша, их сын, как всегда, лоботрясничал. Он не любил летние каникулы. Не любил уезжать в это захолустье, как говорил о нём старший брат Пётр и уж совсем не выносил этой патриархальной тишины. Мальчику было четырнадцать лет, а в это юном возрасте сидеть сиднем нет никакой возможности. Единственным его развлечением была конюшня, да уроки с гувернёром, бывшим поручиком лейб-гвардии Родимовым. Тот хоть и был уже взрослым мужчиной, но юношеский пыл растерять не успел. Он обучал Михаила верховой езде, французской борьбе и, что примечательно, карточной игре. Последнее было их великой тайной. Поручик когда-то сильно проигрался. Спустил всё. Вплоть до имения и последней лошади. Только благодаря Ивану Львовичу он остался жив, а не застрелился у себя в казарме. Князь пожалел неудачника и пристроил его гувернёром к своему сыну. По вечерам он зачастую развлекался в играх с барчуком, с досадой вспоминая прошлые утехи. При всём этом Родимов клятвенно обещал князю карт в руки не брать и не стреляться. Однако зачастую нечистый всё же толкал его под ребро, и тогда отставной кавалерист начисто забывал свои обещания и устраивал в чулане небольшую игру с юным княжеским отпрыском. Одного не учёл гусар. Сей отпрыск оказался сообразительным и ловким парнишкой. Он без труда усвоил все приёмы шулеров, подтянул к этому делу математику и через пару месяцев легко обыгрывал своего учителя. На интерес не играли, а ставить на кон было нечего. Ставили то, что попадало под руку. В итоге Миша выиграл у гусара всё его небольшое имущество, включая дырявые, вонючие носки и последнюю пару белья. Так или почти так проходило лето 1918 года. Последнее лето беззаботного детства. Последнее лето князей Тарковых.

Миша до последней мелочи помнил ту ночь. Ночь, перевернувшую всю его жизнь. Он проснулся от звона стекла и диких криков на улице. Миша открыл глаза и привстал на кровати. По стенам комнаты отсвечивали красные блики. Вскочив с кровати, Миша бросился к окну. Во дворе усадьбы было светло как днём. Горел каретный сарай, горела конюшня. Обезумевшие кони метались по двору. Их ловили какие-то незнакомые люди в полувоенной одежде. Такие же люди ходили по усадьбе и что-то кричали друг другу. Миша стал лихорадочно одеваться. Он уже почти собрался, как дверь в комнату распахнулась, и на пороге возник Родимов. В руке у него был револьвер.

– Собрался? Держи. Он заряжен. Быстро за мной, – Родимов сунул в руки Миши второй револьвер.

– Кто это? Где папа, мама?

– Некогда… Потом… Быстро, говорю тебе!

Гусар бросился по коридору, ведущему в сад. Миша с револьвером в руках устремился за ним. Но не успели они добежать до спасительной двери, как она открылась, и в свете багряного зарева в ней возник человек с шашкой в руках. Родимов выстрелил и ногой вытолкнул незнакомца на веранду. Тот вывалился словно мешок с сеном, но на его месте возник ещё один. Снова выстрел и снова. Родимов с Мишей бежали прямо по трупам, стараясь прорваться к оврагу. Там начинался лес, и лучшего убежища им сейчас найти было невозможно. Так удалось добежать до калитки, но на той стороне усадьбы по всей видимости услышали выстрелы и к ним бежали трое налётчиков, стреляя на ходу по беглецам из коротких винтовок. Миша впервые услышал, как над головой свистят пули. Он обернулся и выстрелил в ближнего бандита. Тот словно споткнулся, остановился и тут же плашмя упал на землю. Миша хотел ещё выстрелить, но не успел. Он почувствовал, как Родимов схватил его за руку и с непреодолимой силой потащил в сторону оврага. Миша едва успевал перебирать ногами. Потом они долго катились по уклону, цепляя кусты, лопухи, обжигаясь метровой крапивой и оставляя за собой клочки разорванной одежды. Выстрелы в их сторону на краю оврага не прекращались. Беглецы их уже не слышали. Долго бежали по дну оврага. Падали, вставали и снова бежали. Вот и спасительный лес. У первого дерева оба без сил упали в высокую траву и лежали до тех пор, пока не отдышались.

– Револьвер потерял, – встав на ноги и пошарив по карманам, проговорил Родимов. – Ты как?

– Кто это был? Что это?

– Бандиты, – коротко ответил Родимов.

Миша тоже встал и посмотрел на усадьбу. Там всё горело. Всё. Миша понял без слов и только крепче сжал рукоятку револьвера.

– Уходить надо, – Родимов протянул руку. – Отдай наган.

Миша быстро сунул руку с револьвером в карман куртки и попятился от Родимова. Тот внимательно посмотрел на него, махнул рукой и, повернувшись, зашагал в лес. Миша немного постоял и пошёл вслед за ним. Шли всю ночь. Гусар, похоже, хорошо знал дорогу и ни разу не сбился с невидимой тропы. Шёл уверенно. Миша не отставал. К утру вышли к какой-то деревеньке, стоящей на берегу речки. Родимов обошёл её стороной и снова углубился в лес. Только к полудню остановились на привал. Сил идти дальше больше не было. Ноги отказывались ступать по неровной, опутанной кривыми корягами лесной тропе. Мысли в голове путались, тут же рождались новые, но и они бесцельно пропадали сами собой. Сели на поваленное дерево, закрыли в изнеможении глаза да так и просидели до темноты, то и дело погружаясь в тревожную дрёму, просыпаясь и снова уходя в небытие.

Следующую ночь снова шли. День отдыхали. На третью ночь пришли в одиноко стоящую на крохотной полянке избушку. Родимов тихо постучал в обитую медвежьей шкурой дверь. Тут же за дверью послышались шаркающие шаги, и Миша услышал скрипучий голос:

– Кто?

– Пётр.

Загремел тяжёлый засов и дверь открылась. Миша невольно отшатнулся. На пороге в полумраке сеней перед ним стояла ведьма. Настоящая, как на картинках в книжке. В тулупе, в платке, повязанном странным манером на маковке. С распущенными космами и загнутым книзу кривым носом. Всё говорило о том, что это ведьма, если бы не глаза. Большие, красивые и добрые. Казалось, что они не принадлежали этому испещрённому морщинами лицу, а жили сами по себе. Отдельно.

Старуха была довольна произведённым на мальца эффектом и весело рассмеялась скрипучим смехом. Родимов при виде этой сцены только досадно плюнул в траву и пошёл за старухой в дом. Миша зашёл следом. Убранство избушки никак не напоминало логово ведьмы. Обычная крестьянская изба с печью, полатями, иконами и горящей голубой лампадкой. Родимов остановился посреди избы, трижды перекрестился на святые лики и сел за чистый дощатый стол. Миша хмуро наблюдал за ним. Он настолько устал, что повторял за Родимовым все движения, но крестится на старинные иконы всё же не стал, а молча сел на лавку за стол. Старуха только головой покачала, но тоже ничего не сказала. Она без лишней суеты покрыла стол скатертью, поставила на неё немного еды и вынула откуда-то из-за печи запыленную бутылку настоя. Аккуратно протёрла её передником и водрузила на стол. Сама же села на табуретку у печки и скорбно уставилась своими неземными глазищами на гостей. Родимов налил себе рюмку самогонки, снова перекрестился на иконы и поднёс рюмку ко рту. Но не выпил. Подумал немного, поставил посудину обратно на стол, взял вторую рюмку, наполнил её до краёв настойкой и поставил перед Мишей.

– Помянем невинно убиенных. Царство им небесное, – проговорил Родимов и опрокинул содержимое рюмки себе в рот, затем положил в тарелку печёную картошку, куски жареного мяса и стал жадно есть, набивая полный рот.

Миша посмотрел на мирно жующего гусара, мельком взглянул на старуху и осторожно взял в руки свою рюмку. Рука дрогнула, и капли мутной влаги упали на скатерть. Миша снова посмотрел на старуху. Та уже не напоминала ему ведьму. Перед ним сидела просто старая женщина, какие обычно сидели на завалинках своих домов в их родном имении. Она одобрительно кивнула Мише головой и снова замерла в скорбной позе. Миша поднёс рюмку ко рту. В нос тут же ударил резкий запах самогона. Он закрыл глаза и так же, как Родимов, кувырнул содержимое себе в рот. Родионов с интересом наблюдал за воспитанником, при этом, не переставая жадно есть. Глаза у Миши в одну секунду покраснели. Он взмахнул рукой и закашлялся. Родимов улыбнулся и сунул мальцу в руку солёный огурец. Вскоре оба мирно ужинали. Родионов время от времени подливал себе старухиной настойки. Мише наливать уже не стал. Да и того, что тот выпил, было вполне достаточно. Миша к концу ужина уже практически спал, машинально дожёвывая картошку.

Проснулся он уже на следующий день на печи. В избе слышались голоса. Миша осторожно выглянул. Старуха и Родимов сидели за столом. Пили чай.

– Я пошлю сегодня Терентия. А пока поживёте здесь. Высовываться вам опасно. – Говорила старуха. – Лихие времена настали. Как при Пугачёве. Тогда тоже головы летели все без разбора.

– Ты что, всё это видела? – Родимов даже чай пить перестал.

Старуха засмеялась:

– Бог с тобой, касатик. Бабка моя видела.

– Так он только богатых казнил. Вы-то тут при чём?

– Всем перепадало. Богатых Пугач бил, а следом царь бедных вешал. За пособничество. Что бы другим неповадно было. Сколько виселиц по реке плыло, да голов на плахах лежало и не перечесть. Вот так, милок. Теперь хуже будет. Царя нет. Порядок навести будет некому. Польётся кровушка. Заплачут вдовы да сироты. Сатана к власти придёт.

– Это ты верно сказала, Авдотья Петровна. В самую точку. Именно сатана.

Шесть дней прожили беглецы в старухиной избушке. Кто она такая и почему живёт в глухом лесу, Миша так и не узнал. Старуха молчала, а Родимов на все вопросы отвечал однозначно:

– Не нашего ума это дело.

На седьмой день из лесу пришёл мужик. Терентий. По виду обыкновенный охотник. С ружьём и сумкой через плечо. Пришёл и не перекрестясь сел за стол. Старуха вмиг собрала выпивку и закуску. Терентий отодвинул тонкую рюмку в сторону, достал стакан и вылил туда треть бутылки. Пил он тяжело и страшно. Словно кипящую смолу заглатывал. Острый небритый кадык ходил туда, сюда как поршень. Закусывал долго. Жевал со смаком солёные огурцы. По бороде тёк рассол и капал на застиранную добела рубашку. Миша с Родимовым всё это время сидели рядом и ждали его рассказа. Наконец, насытившись, Терентий отодвинул миску с недоеденной кашей и заговорил: