В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году

В составе советской делегации А. Борман был недолго. Из Киева он уехал через две или три недели после подписания российско-украинского договора о перемирии 12 июня 1918 г. Но перед отъездом, по его воспоминаниям, он случайно встретил на улице Лурье, с которым познакомился еще в Москве в «Метрополе» при подготовке к конференции. В результате появился план об отправке в Москву немецких представителей для переговоров об обмене украинского сахара на российскую мануфактуру[101].

Как представитель Наркомторга и торговый агент, А. Борман рассказал о предложении Лурье Х. Раковскому, которому это предложение понравилось: по распоряжению Христиана Георгиевича Борман отправился в Москву для сопровождения германо-украинской делегации – в советской столице ему предстояло познакомить немецких и украинских дипломатов с наркомом Бронским[102].

Необходимо подчеркнуть, что описание внутренней «кухни» работы советской делегации, которое оставил А. Борман, является уникальным, так как никто из остальных российских участников этих событий подобных записок не оставил.

После возвращения из Киева А. Борман был назначен управляющим отдела внешней торговли НКТП, в ведение которого из Наркомфина декретом Совнаркома 29 июня 1918 г. были переданы бывший Департамент таможенных сборов, Главное управление пограничной охраны и Корчемная стража[103]. Образцы подписи Бормана и двух его помощников были разосланы на все пограничные пункты. По словам Бормана, «без его одобрения никакие товары не могли быть вывезены за пределы пролетарского государства». Но автор тут же признается, что его подпись, «в конце концов, ничего не значила». Первое же его распоряжение, данное петроградской таможне, не было исполнено руководителем Северной коммуны М. С. Урицким, который заявил, что «не признает ничьей подписи, кроме ленинской и еще кого-то из главных комиссаров»[104].

Борман пишет, что Бронский был «очень доволен» приездом в Москву украино-германской делегации, так как это была первая иностранная делегация, приехавшая после Октябрьской революции для заключения реальной торговой сделки. Еще до начала переговоров в Кремле 19 июня 1918 г. состоялось заседание комиссии по товарообмену с Украиной, на котором присутствовал и А. А. Борман. На заседании было «единогласно» решено, что «необходимо вступить в переговоры с представителями Германского правительства единственно в целях получения для Великороссии хлеба», если же это не удастся, советская делегация должна будет «вместо хлеба требовать предоставления нам угля». При этом в протоколе заседания зафиксировано, что «т. Борман в связи с вопросом об угле замечает, что компенсировать уголь нефтью мы не сможем, так как … нефти в России теперь недостаточно для того, чтобы можно было ее вывозить»[105].

А вот как Борман описывает первую встречу руководства НКТП с германской делегацией. Характерно, что представителями германского правительства были генеральный консул Гаушильд и Пфау, а Украину представляли от германского командования Дейтшман и Мандельберг[106]. Украино-германская сторона изложила свой план обмена сахара на мануфактуру. «Бронскому план понравился, но он заявил, что должен доложить об этом Совнаркому. Кремль тоже, по-видимому, принял предложение немцев. Казалось, остается только договориться о подробностях. Но здесь-то и началась типичная для советской власти того времени волынка. У комиссариата торговли не было мануфактуры, она (отобранная у частных торговцев) находилась в ведении Высшего Совета Народного Хозяйства».

И так как конкурирующие органы не смогли между собой договориться о мануфактуре, Бронский отстранился от переговоров и больше с немцами не встречался, переложив все на Бормана и других сотрудников наркомата. Переговоры продолжались, но советская сторона изменила основные условия намечавшейся сделки. В ответ германские и украинские представители заявили, что они не уполномочены рассматривать и обсуждать «это совершенно новое предложение»[107]. Но советская сторона продолжала настаивать на своем. В результате через две недели немецкая торговая делегация уехала в Киев, так ничего в Москве и не добившись.

Еще один сюжет из мемуаров А. Бормана, о котором нет упоминаний в исторической литературе, связан с приездом в Москву в конце июля 1918 г. неофициальной торговой миссии из Великобритании, которая была «непонятна» советскому руководству, как по составу, так и по задачам. Она состояла из нескольких английских чиновников во главе В. Кларком[108] и крупным предпринимателем Л. Урквартом[109]. Борман отмечает, что «прибытие в этот момент английской миссии было настолько неожиданным, что даже озадачило большевиков, умеющих, вообще говоря, ничему не удивляться»[110].

Но надо учитывать, что Уркварт до Октябрьской революции был председателем Русско-Азиатского объединенного общества и владел крупными предприятиями по добыче меди (Кыштым, Таналык), угля (Экибастуз), по добыче и переработке полиметаллических руд (Риддер). В дореволюционной России его концессия была самой крупной, простираясь на 4 тыс. кв. верст[111]. Потеряв все это в результате национализации, Уркварт с этим не смирился. И, видимо, поэтому он практически сразу после опубликования декрета Совнаркома от 28 июня 1918 г. о национализации крупнейших предприятий решил начать действовать и приехал в Москву. А может быть, до Уркварта дошли какие-то сведения о том, что в недрах советского правительства начала работать комиссия, разрабатывавшая условия привлечения иностранного капитала в Россию в товарной форме[112], и у английского предпринимателя, вероятно, появилась надежда на достижение какого-либо компромисса.

Переговорами с англичанами занимался Наркомат торговли и промышленности, тем более что Кларк, как глава делегации, сам «выразил желание» встретиться с наркомом. На встрече вместе с М. Бронским были Ашупп-Ильзен и Борман. По словам последнего, инициативу разговора сразу захватил Уркварт. На прекрасном русском языке он заявил, что Англия готова вступить в торговые отношения с советской властью, если последняя отменит ряд декретов, разоривших дельцов, работавших до революции в России. Уркварт говорил «очень резко и не стеснялся в выражениях». Борман считал, что тот дал «правильную оценку большевицким безобразиям». Бронский «совсем растерялся», но его «спас» Ашупп-Ильзен, который «тоже довольно резко стал упрекать англичан в том, что они заняли Мурманск и «чуть ли не собираются прийти в Архангельск». Фактически эта встреча так и закончилась «двумя обвинительными речами»[113]. Позднее Уркварт неоднократно пытался вступить в переговоры, требуя от советского правительства компенсацию в размере 56 млн ф. стерлингов (около 500 млн зол. рублей по дореволюционному курсу)[114].

Заканчивается первая редакция воспоминаний Бормана описанием различных перипетий, связанных с его нелегальным переходом российско-финской границы в декабре 1918 г.

Вторая редакция воспоминаний А. А. Бормана «Воспоминания о страшных годах (1917–1918)» находится в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Columbia University Libraries. Manuscript Collections. Bakhmeteff Archive)[115].

Полный текст второй редакции с любезного разрешения администрации Бахметевского архива предоставлен составителям данного издания доктором исторических наук Стефаном Владимировичем Машкевичем, живущим и работающим в Нью-Йорке.

Некоторые признаки указывают, что датой написания второй редакции является начало 1950-х гг. Прежде всего, об этом свидетельствует фраза о тридцатипятилетнем «разбойничьем хозяйничаньи» коммунистов в России.

В хранящемся в США варианте своих воспоминаний А. Борман охватывает более значительный временной отрезок и более широкий круг событий. По сравнению с первой редакцией второй вариант значительно объемнее, в него добавлены новые сюжеты, прежде всего, связанные с Первой мировой войной. Автор рассказывает о своих поездках на фронт в качестве помощника П. Н. Милюкова и его выступлениях перед солдатами и офицерами, об Октябрьском перевороте в Петрограде, об участии в кампании кадетской партии на выборах в Учредительное собрание, о своей первой поездке в Новочеркасск, в еще только создававшуюся Добровольческую армию.

В то же время некоторые сюжеты совпадают с рассказами из первой редакции, прежде всего, повествующими о работе А. Бормана в Наркомате торговли и промышленности, о его поездке в Курск и Киев в составе советской делегации апреле – июне 1918 г., о поездке в Берлин. Но эти сюжеты изложены более подробно, чем в первой редакции.

Гораздо обстоятельнее описаны события, связанные со И. В. Сталиным. Если в первой редакции Борман больше рассказывает о Раковском и Мануильском, отмечая Сталина лишь в контексте поездки советской делегации на мирную конференцию в Курск, указав, что Сталин «приезжал в Киев всего на несколько дней», то во второй редакции Сталину посвящены уже четыре отдельные главы и многочисленные упоминания в других сюжетах.

Первая встреча А. Бормана со И. Сталиным состоялась на Курском вокзале в момент отъезда советской делегации на переговоры в Курск. По воспоминаниям Бормана, их познакомил Раковский, «а рядом с ним стоял незнакомый мне небольшого роста и довольно узкий в плечах человек с черненькими усиками и следами оспы на лице. Его кавказское происхождение было несомненно, хотя он и не произнес ни одного слова и еще не выдал своего акцента. На нем было поношенное темное пальто, из-под которого виднелся воротник черной русской рубашки».

В этот же вечер произошел эпизод, связанный с предложением Сталина об аресте прикомандированных к делегации медсестер, после чего Борман «стал внимательно присматриваться к этому маленькому грузину с рябым лицом, который любил делать вид, что он дремлет. Но он всегда только притворялся дремлющим и не обращающим внимание на окружающее. На самом же деле он всегда зорко наблюдал за всем, что происходит вокруг него и если находил нужным, то реагировал быстро, решительно и со своей точки зрения метко. Может быть, главной силой Сталина является его умение нанести удар за полминуты до того, как его ударят. В разбойничьем лагере это чрезвычайно важное свойство для вожака. Может быть самое необходимое свойство».

Во втором варианте мемуаров Бормана есть глава, озаглавленная «Сталин спасает нам жизнь». Сюжет, описанный в ней, есть и в первом варианте, но в конце 1920-х гг. Борман главным героем в нем представил Мануильского. Именно он сумел утихомирить «несознательных» матросов, сомневавшихся, что делегация послана Лениным, и собиравшимися ее арестовать. Такое же описание есть и во втором варианте, но здесь на первом месте уже стоит Сталин, все участие которого выражалось лишь в обсуждении сложившейся ситуации, и принятии решения о необходимости «лыквидировать матросский штаб».

Там же в Курске членов делегации застала Пасха. С одобрения Сталина было решено «разговеться». И в описании Бормана интересен не столько сам праздничный обед, сколько одно высказывание руководителя делегации. Обращаясь к молодому коммунисту, который считал, что «религия – опиум для народа», Сталин «неожиданно разошелся» и «пошутил»: «Ну как, товарищ, в горло не лезет? А ты смочи вон тем красным опиумом, вон из той бутылки. Эх, товарищ, товарищ, молод ты еще, не можешь ты понять, что нам можно то, что другим не полагается делать и даже необходимо им запрещать. Конечно, мы должны отучить народ разговляться. Ну а сами будем продолжать и если хорошая еда и вино, так и с удовольствием».

Борман – единственный из мемуаристов, кто упоминает о приезде в Киев И. Сталина. Рассказывая о переговорах, Борман отмечает только, что «Сталин все время молчал. На тех нескольких заседаниях, на которых я присутствовал, я ни разу не слышал, чтобы Сталин говорил». В третьей редакции он уже ничего не пишет об участии Сталина в заседаниях, но появляется фраза, что «я не помню, чтобы я сидел в Киеве со Сталиным за столом, пил с ним по утрам чай или обедал днем, как это было в Курске». Возможно, это выражение свидетельствует о неких сомнениях автора в способности собственной памяти достоверного сохранения всех деталей давно прошедших событий.

При этом Борман во всех трех редакциях говорит о приезде в Киев Н. И. Бухарина, но только в двух последних описывает встречу с ним Сталина. «Я помню, как оживился Сталин, когда в коридоре нашего этажа появился Бухарин. Сталин жал ему руку, трепал по плечу, шутил (что было для него совсем неожиданным) и даже как-то притоптывал ногой.

Бухарин принимал это как должное. Для него Сталин тогда не был «старшим товарищем».

Был и еще один сюжет, связанный с двумя этими персонажами. В конце июня при отъезде Бормана из Киева в Москву два руководителя поручили ему устно передать В. И. Ленину общую обстановку на Украине и что ими «делается все возможное для поддержания революционного движения». «Бухарин мне давал поручение в присутствии Сталина, который все время молчал, внимательно слушал и только одобрительно покачивал головой. Это одобрение относилось не только к самой сути поручения, но и к тому, как Бухарин мне его передавал. Сталин почти любовался Бухариным».

Здесь интересны не столько взаимоотношения двух будущих политических противников, сколько подтверждение самого факта пребывания в Киеве Сталина.

Возможно, столь подробное описание поведения будущего руководителя советского государства связано со временем написания мемуаров, ведь начало 1950-х гг. – период наивысшего подъема международного авторитета И. В. Сталина.

Заканчивается второй вариант записок вновь описанием бегства из Советской России вместе с П. Б. Струве, но с некоторыми отличиями и сокращениями.

Третий вариант записок «Отрывки воспоминаний Аркадия Бормана» был окончательно подготовлен автором не ранее 1970 г., так как глава «Командировка из Крыма в Финляндию» – это вырезка из газеты «Новое русское слово», датированная 17 июня 1970 г. При этом отдельные страницы воспоминаний практически полностью совпадают с книгой А. Бормана о своей матери, опубликованной в 1964 г.[116], а некоторые сюжеты были опубликованы в газете «Новое русское слово» (США) в конце 1960-х гг.[117]

Данный вариант рукописи с собственноручной правкой автора находится в фонде «Тыркова-Вильямс Ариадна Владимировна, публицист, писатель, политический и общественный деятель, 1869–1962; Борман Аркадий Альфредович, публицист, писатель, политический деятель, 1891–1974» Государственного архива Российской Федерации[118]. Документы А. В. Тырковой-Вильямс и А. А. Бормана передала в 2008 г. в ГАРФ правнучка Тырковой Екатерина Лихварь из Род-Айленда (США). Она рассказала, что во время переезда семьи Лихварь в одном из сундуков с документами был найден конверт с надписью, сделанной рукой Ариадны Владимировны: «Вернуть в Россию, когда она станет свободной». В результате по государственной программе возвращения зарубежной архивной россики эти документы были привезены в Москву[119].

Третья редакция мемуаров Бормана самая объемная, в нее добавлены главы о детстве и юности в родовом поместье в Новгородской губернии, обучении в Тенишевском училище и Санкт-Петербургском университете, о встречах с известными писателями и учеными, о фронтовых приключениях, о различных событиях последнего периода существования деникинской армии, о жизни в эмиграции, в том числе в период оккупации Франции нацистской Германией во время Второй мировой войны.

Автор с большой теплотой вспоминает о своей жизни в Вергеже – о том, какими были любимые дедушка и бабушка («бабинька»), как все вместе отдыхали в кругу большой семьи и как принимали гостей, как праздновали Рождество Христово, как работали и жили в поместье крестьяне и наемные работники.

Говоря о своем обучении в училище, Борман отмечает, что князь Тенишев «задался целью создать новый тип отношений между учителями и учащимися, сделать программу более разнообразной, постараться заинтересовать учеников в преподаваемых им предметах и повысить их критическое мышление, или другими словами самосознание». Но с другой стороны, Борман указывает, что по сравнению с казенными гимназиями училище было «очень дорогим». Если в гимназии надо было платить за ученика около семидесяти рублей в год, то в Тенишевском училище – больше трехсот. Правда, в эту же сумму включалась плата «за прекрасные и обильные завтраки, которые подавались служителями в белых перчатках».

В своих воспоминаниях Борман указывал, что учебные требования в училище были очень высокие, но в то же время это помогало выпускникам при обучении в университете. «Я видел, насколько мне на юридическом факультете было легче, чем другим студентам. Об этом же я слыхал от тенишевцев, поступавших на естественный факультет (физико-математический). Говорили, что курс физиологии, которую мы изучали в пятом и шестом классах, был не ниже первого курса физиологии в университете. То же самое было с химией».

Вспоминая первый год своего обучения на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, Борман пишет, что «много читал, сидел в библиотеках. Меня интересовали все юридические дисциплины – государственное, гражданское и уголовное право. Я следил за жизнью именно с точки зрения юридических наук». Интересны описания преподавания и методов приема экзаменов крупными российскими учеными, такими как философ В. Н. Лосский, юрист Л. И. Петражицкий, историк М. Н. Покровский, статистик А. А. Кауфман и другие.

В то же время А. Борман был свидетелем студенческих волнений, к которым относился «с любопытством», но они его «совершенно не захватывали». При этом он достаточно подробно их описывает.

В третьей редакции мемуаров А. Бормана большое место занимает рассказ о встречах со многими известными людьми. Там можно найти фамилии русских писателей А. И. Куприна, А. М. Ремизова, А. А. Блока, М. А. Волошина, О. Э. Мандельштама, В. И. Иванова, Ф. К. Сологуба, В. В. Розанова, К. И. Чуковского, А. Н. Толстого и членов их семей. Кроме того, по всему тексту мемуаров разбросаны характеристики российских политиков, в том числе П. Б. Струве, П. Н. Милюкова, М. И. Туган-Барановского и других. О ком-то автор рассказывает более подробно, о ком-то достаточно коротко, но все упоминаемые Борманом литературные и политические деятели предстают на страницах его записок живыми людьми.

Заслуживает внимания тот факт, что из третьей редакции своих воспоминаний Борман практически исключил сюжеты, связанные с его работой в аппарате советского правительства, оставив лишь две небольшие главы о В. И. Ленине и И. В. Сталине – видимо, автор полагал, что потенциальных читателей его записок в первую очередь может заинтересовать непосредственное свидетельство именно о двух самых известных в мире советских лидерах.

При этом интересно, что глава о В. И. Ленине, судя по отметке в рукописи, была опубликована в берлинской газете «Руль» 24 января 1924 г., т. е. спустя всего три дня после ухода Владимира Ильича из жизни. В определенном смысле ее можно назвать одной из первых зарубежных мемориальных публикаций, посвященных основоположнику Советского государства.

Рассказ же о Сталине во многом повторяет текст второй редакции мемуаров Бормана.

В третьем варианте интересны сюжеты, связанные с подробным описанием «русских» Берлина, Парижа и Лондона в 1920-е гг. Также автор достаточно детально раскрывает способы выживания во французской провинции в годы Второй мировой войны, ведь для того, чтобы удовлетворить свои минимальные потребности, членам семьи приходилось собирать грибы и яблоки, продавая их на рынке. За все время войны Борман сталкивался с немецкими военными только несколько раз. В одном случае фамилия Борман выручила не только его, но французскую баронессу, в доме которой они жили. В тот день к хозяйке пришли гестаповцы для проведения обыска, но услышав фамилию Борман, поспешили уйти, видимо, приняв Аркадия Альфредовича за родственника одного из руководителей нацистской Германии.

Отдельный большой сюжет во всех трех редакциях воспоминаний Борман посвятил П. Б. Струве, а точнее тому, с каким трудом им пришлось нелегально переходить советско-финскую границу в декабре 1918 г. Несомненно, что это было одним из наиболее сильных эмоциональных переживаний в жизни мемуариста. Надо отметить, что обеспечить бегство Струве из РСФСР было поручено именно Борману совершенно неслучайно.

Аркадий Борман познакомился с П. Б. Струве в Париже в 1904 г., когда его мать А. В. Тыркова бежала из России, будучи приговоренной к тюремному заключению за попытку контрабандной перевозки через финляндскую границу журнала «Освобождение», издававшегося Струве. Вот как Борман описывает свои первые впечатления: «Внешность Струве сразу бросалась в глаза: длинная рыжая борода и рассеянно-сосредоточенный вид. Позже, при каких бы обстоятельствах я его не встречал, у меня всегда создавалось впечатление, что этот человек углублен в свои мысли и не замечает или старается не замечать, что происходит кругом, чтобы не отвлечься от своих размышлений»[120].

После возвращения в Россию семьи продолжали общаться, и перед Первой мировой войной Струве предложил Аркадию поехать с ним в качестве секретаря «на какие-то заводы для изучения экономических условий гвоздильной промышленности»[121]. И хотя поездка по какой-то причине не осуществилась, согласие молодого человека на выполнение таких обязанностей способствовало совместной работе Струве и Бормана на протяжении многих лет.

В начале 1918 г. А. А. Борман и П. Б. Струве встретились в Новочеркасске. По просьбе Струве Борман был командирован командованием Добровольческой армии в район, находившийся под контролем Красной армии, для освобождения группы белогвардейских артиллеристов, захваченных в плен красноармейцами. В этой группе находился и старший сын Струве Глеб. Попытка Бормана оказалась неудачной.

После участия в советско-украинских переговорах и возвращения из Киева в Москву А. Борман получает задание от Национального центра переправить П. Б. Струве за границу, так как летом 1918 г. находиться в Москве становится для него небезопасно. По первоначальному замыслу Борман должен был по документам Наркомторгпрома организовать служебную командировку для ревизии военных складов, находящихся на севере России, и где уже высадились английские войска, взяв с собой Струве в качестве «личного секретаря».

Струве ехал по поддельному («подложному») паспорту купца второй гильдии из города Черкассы. По словам Бормана, он «из предосторожности» встретил его «только на вокзале и… ахнул. Его нелепый вид не мог не привлечь внимания. Он сбрил свою бороду и у него, на мой взгляд, оказалось какое-то деформированное лицо, почти без подбородка. Одет он был в черную кожаную куртку, такие же брюки, а кругом него стояло довольно много чемоданов, ярко «буржуазного» вида. На вокзале мы делали вид, что не знаем друг друга. Вокзал был полон красноармейцами и я боялся, что его сразу арестуют»[122].

При этом из той же «предосторожности» Нина Александровна Струве «заботливо спорола на белье мужа все метки, однако, недосмотреть может каждый. Добравшись на пароходе до Великого Устюга и взявши комнату в гостинице, мы заметили, что на черной подкладке пальто было выткано золотыми латинскими буквами «Петер Струве». Я почти прыгнул к двери, повернул ключ и судорожно начал спарывать эту метку»[123].

В Великом Устюге Струве и Борман оказались, так как было решено бежать на север и там «засесть где-нибудь в глуши и поджидать англичан»[124]. После выезда из Москвы, проехав Петроград, Борман оставил своего спутника между Вологдой и Вяткой, а сам в течение двух месяцев разъезжал по Новгородской, Вологодской и Вятской губерниям, выясняя, где они могут проехать дальше на север.

Несмотря на то, что компаньон Бормана в это время «уже был приговорен в Москве к расстрелу и объявлен вне закона»[125], командировочное удостоверение и мандат Наркомата торговли и промышленности неоднократно выручали Бормана и Струве на протяжении нескольких месяцев их нелегкого путешествия. Вот как одну из неприятных проверок, которую пришлось пережить беглецам в Сольвычегодске, описывает Борман в своих воспоминаниях: «Ожидание в Сольвычегодске было не из приятных. …Часов в девять вечера пришел милиционер и потребовал сперва меня. Проверили документы и быстро отпустили. Потом повели моего компаньона.

Неужели его узнают? Холодная осенняя звездная ночь. Мы стояли на краю города у самого леса. Бежать? Но ведь этим только навлеку подозрение, если его задержат. Жду на улице. Тянутся долгие минуты. Наконец идут двое. Он свободен. Милиционер извиняется, что потревожил нас вечером»[126].

В конце ноября 1918 г. Струве и Борман возвращаются в Петроград, чтобы попробовать новый вариант перехода границы – через Финляндию. Однако уже налаженный путь нельзя было использовать сразу после приезда, так как «только что переправили генерала Юденича, …надо было подождать». Лишь 8 декабря 1918 г. группа, в составе которой были Струве и Борман, начала нелегальный переход советско-финской границы. Борман вспоминал, что их «вели ночью вместо обещанных двух – семь часов. Шли по только что выпавшему снегу. Пришлось обходить какие-то заставы. Мой главный спутник сдал. Мы его вели под руки»[127]. Но все закончилось благополучно, утром 9 декабря беглецы встретили финских пограничников.