Лихолесье. Горький мёд, чёрная зависть

Старуха медленно повернула голову. Глаза её светились мутными опалами.

– Знамо кто… Ведьма! – гаркнула она и зашлась дребезжащим смехом.

У Варвары внутри всё оборвалось. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. Она уже схватилась за дверную ручку, готовая броситься обратно в туман, лишь бы подальше от этого неживого взгляда. Но тут перед глазами всплыла Настька – красивая, в княжьем золоте, под руку с женихом. Обида вспыхнула с новой силой, пережигая страх. Варвара отняла руку от двери.

– Раз ведьма… – голос её окреп, наливаясь ядом. – Значит, видишь, за чем пришла. Извести сестру хочу! Чтобы в землю легла! Моя доля это была! Я – старшая! Мне первой под венец идти, мне детей качать! А она… приблуда младшая, всё разом ухватила!

Ведьма прищурилась, и её костлявые пальцы засучили нить быстрее.

– Обида в тебе великая. Но не бойся, девка. Вижу я путь твой: родишь и ты двоих. Пуще света белого дорожить ими будешь.

На мгновение тень тепла коснулась души Варвары, но зависть была сильнее.

– Не того прошу! Пусть у неё детей вовсе не народится! Пусть лоно её камнем станет, пусть она иссыхает, на меня глядючи! Хочу видеть, как она от зависти чернеет, моими детьми любуясь! А как измучается в край – вот тогда пусть и подыхает!

Старуха покачала головой, и нить в её руках заскрипела.

– Не властна я по нерожденным душам печься. Предсказано роду Полесскому: в свой час два ребенка в нем явятся. Силен род, твоим словом его не запрудишь.

Варвара в исступлении заломила руки.

– Так сделай тогда… Чтобы это после было! Пусть она сначала посмотрит на моё счастье, пусть захлебнется слезами над пустыми колыбелями, пока я первенцев качаю! Хочу, чтобы хоть в этом я первая была!

Ведьма замерла. Холод в избушке стал таким плотным, что его можно было коснуться рукой.

– Да будет так. Раз сама ты беду кличешь – не мне её от твоего порога гнать. Я чувствую, как сам дух вокруг тебя тленом пахнет, точно старый могильник. Вижу: судьба сестры твоей проклятием обернётся. Народится девчонка – заберёт её в свои холодные объятия тот, кто мертвее всех мертвых. Народится мальчик – и мощь его великая будет не живых греть, а лишь кости мертвых под сырой землёй питать. Предречено это гнилой кровью, и не человеку этот закон преступить.

Варвара представила Настю, рыдающую над колыбелями, и губы её растянулись в безумной улыбке.

– Согласна! Пусть плачет, гадина!

Она повернулась к выходу, но костлявая рука ведьмы вцепилась в её запястье, обжигая льдом.

– О плате не забудь, – каркнула старуха. – Раз выбрала беды сестре просить – ими и питаться будешь. Сгнила твоя душа, так пусть теперь она богов мертвых насыщает! Каждое твоё горе им в радость будет, каждым несчастьем твоим они сыты станут!

Ведьма зашлась в жутком хохоте. Варвара в ужасе вырвала руку и бросилась прочь, не понимая, что проклятие уже начало выедать её собственную жизнь.

Глава 8. Прощание с домом

Утро выдалось сырым и суетливым. Двор старосты, обычно затихающий в этот час, наполнился непривычным шумом. Воздух был пропитан запахом мокрого сена, дегтя, которым смазывали оси повозок, и горьковатым дымом костра – дружинники грели воду в больших котлах. Трава, еще густая и зеленая, была седой от тяжелой росы, и каждый шаг оставлял на ней темный, примятый след.

Мать Насти не находила себе места. Она то забегала в избу, то возвращалась, прижимая к груди расшитый рушник или узелок с дорожной снедью. Её причитания тонули в ржании коней и резких выкриках слуг, перетаскивающих тюки.

– Ох, Настасья, лада моя… – мать в очередной раз подбежала к дочери, дрожащими пальцами поправляя на ней тяжелый плат. – И посоветоваться тебе там будет не с кем. Ты уж слушай мужа, но и сама голову не теряй. В Полесье люди городские, хитрые… у них на языке мед, а под языком – лед. Смотри, дочка, не давай себя в обиду.

Настя стояла посреди этого беспорядка, словно в тумане. Она слушала мать, кивала, но взгляд её снова и снова возвращался к темному проему окна на втором этаже. Гордость жгла горло, но страх расстаться навсегда, так и не дождавшись прощального слова, оказался сильнее. Пересилив себя, Настя шагнула к крыльцу и выкрикнула, сорвав голос:

– Варвара! Выйди! Неужто так и отпустишь? Сестры мы или чужие люди? Выходи!

Тишина в ответ была такой плотной, что казалось, её можно потрогать рукой. Даже суета на дворе на миг замерла – дружинники опустили головы, делая вид, что заняты подпругами. Всеволод, проверявший в это время своего вороного жеребца, подошел к жене. Его кольчуга холодно блеснула в лучах раннего солнца. Он положил тяжелую ладонь Насте на плечо, слегка сжав его.

– Оставь, Настя, – негромко, но властно сказал он. – Если в ней обида сильнее крови, ты её криком не выманишь. Не заставлять же дружинников выводить её под руки силой. Это была бы дурная память о доме. Поехали, время не ждет.

Настя сглотнула горький ком и, не оборачиваясь больше на дом, пошла к выезду.

У ворот стояла княжеская повозка, обтянутая тёмным медвежьим мехом и плотным сукном. Её массивные колёса, окованные железом, казались неподъёмными, а вместо окон были лишь узкие прорези, плотно закрытые кожаными клапанами. Внутри, на ворохе овчин и соболей, было темно; от повозки пахло застоявшимся теплом и старой выделкой.

Настя подошла к этой махине, коснулась рукой грубого шва на обшивке и нахмурилась. Ей представилось, как она будет три дня сидеть в этой душной темноте, видя мир лишь через щель в кожаной занавеске, пока Всеволод будет дышать вольным ветром в седле.

Она обернулась к мужу. Тот как раз потрепал жеребца по загривку. Шкура коня лоснилась на солнце, как вороненая сталь.

– Всеволод… – Настя подошла к нему. – Не поеду я в повозке. Она как тёмный сундук, только на колёсах. Душно мне там будет, да и белого света не увижу. Я лучше…

Она не успела закончить мысль. Всеволод резко обернулся, и в его глазах сверкнула знакомая лукавая искра. Не говоря ни слова, он шагнул навстречу. Настя охнуть не успела, как его сильные руки подхватили её за талию. У неё перехватило дыхание, земля ушла из-под ног, и в следующее мгновение она уже сидела в седле, впереди мужа.

Всеволод легко взлетел следом, одной рукой перехватил поводья, а другой крепко прижал её к своей груди.

– Сама напросилась, – усмехнулся он ей в самое ухо, трогая коня с места. – Только чур потом не жаловаться. Сама в повозку попросишься, когда кости от скачки заноют, да поздно будет – колымагу пустой в хвосте дружины пущу. На одной лошади поедем. Так-то надёжнее – никуда ты от меня не денешься.

Настя лишь упрямо вскинула подбородок, поудобнее устраиваясь в кольце его рук. Спорить она не стала – во-первых, дух всё ещё не перевела от такой прыти, а во-вторых, так близко к нему, чувствуя его тепло и запах кожи, ей было куда спокойнее, чем за любыми засовами.

Родной дом долго не желал отпускать. Дорога петляла по открытому полю, и Настя, как ни старалась смотреть вперед, всё равно оборачивалась, провожая взглядом знакомый забор, покосившуюся березу у калитки и темный провал окна, где так и не показалась Варвара. С каждым шагом коня Лихолесье становилось всё меньше, всё призрачнее, пока не превратилось в узкую полоску на горизонте, тонущую в сизом утреннем мареве. Настя чувствовала, как вместе с этим видом обрываются тонкие нити, связывавшие её с прежней жизнью, где она была просто любимой дочерью, а не женой княжеской.

Дружина шла споро под мерный топот копыт и приглушенный звон оружия. Настя сидела впереди Всеволода, чувствуя за спиной его грудь, затянутую в холодную сталь кольчуги, но в этой близости больше не было прежней простоты.

Тишина между ними затянулась, и Насте она казалась тяжелее, чем массивные колеса повозки, катившейся позади. Всеволод, который еще вчера бегал с ней по речному мелководью и казался душевным и простым, теперь был совершенно иным. Его лицо стало словно высеченным из камня, взгляд – суровым и устремленным вдаль. Он отдавал короткие, хлесткие приказы воинам, и те слушались его с полуслова, признавая в нем неоспоримого вождя.