Лихолесье. Горький мёд, чёрная зависть

Арина Жарова

Лихолесье. Горький мёд, чёрная зависть

Предисловие

Не было тогда ни земли, ни неба, ни рек, ни озер, ни зверей, ни птиц, и даже человека не было. Был лишь Великий Род – первооснова всего сущего. Он сотворил единый мир и населил его богами и людьми…

В те времена боги жили бок о бок с людьми. Одни, Высшие, согревали землю солнцем и поливали дождями. Другие, Низшие, несли службу в царстве мертвых, куда уходили души, отжившие свой срок. Там они очищались, чтобы снова вернуться в мир живых и начать новый путь.

Род заповедал почитать всех богов, ибо каждый был важен. Но люди страшились холода тел и мертвенной тишины. Тяжело им было отпускать любимых. И решили люди: раз от этих богов лишь слезы да горе, значит, они зло.

«Зачем нам славить тех, кто приносит печаль? Зачем кормить тех, кто забирает наше счастье?» – так говорили в народе. Опустели алтари в подземных гротах, затихли песни в честь хозяев подземелий, а тела покойных начали в землю закапывать, а не передавать огню первородному. Люди верили, что если забыть богов смерти, то и сама смерть уйдет из мира. Но Чернобог, владыка мертвых, не стерпел такой обиды. Несправедливым показалось ему, что люди отринули его законный труд, и затаил он гнев, решив вернуть свое величие силой…

Глава 1. Две сестры

Настя замерла у порога, боясь даже вздохнуть. Из-за приоткрытой двери избы доносился низкий, рокочущий голос отца. Василий, староста деревни Лихолесья, всегда был для Насти высшим мерилом правды. Каждое его слово весило пуд, и, если батюшка тревожился, значит, в мир и впрямь пришла беда.

– …вчерась охотники с дальнего кордона вернулись, Матвей, – глухо ронял отец. – Лица на них нет. Сказывают, наткнулись на курган у Черного ручья, так он разрыт изнутри. И следы от него ведут не звериные, а человечьи, да только пятки в землю не вжимаются, ровно тени шли. Мертвецы это, Матвей. Восстают они. Обидели мы тех, кто души забирает, перестали почитать, вот они и возвращаются долги собирать.

Настя сжала край платья, чувствуя, как по коже пробежали противные мурашки.

– А тут еще весть из города, – продолжал отец, и голос его стал совсем мрачным. – Князь Полесский-то преставился. В самую лихую пору ушел. Теперь престол наследник его занял, Всеволод. На него такая напасть свалилась – мертвые по лесам рыщут, войско собирают. Сумеет ли удержать власть в такой час?

Настя прикусила губу. Ей стало не по себе от мыслей об этом новом правителе. В её представлении Князь Полесский всегда был кем-то бесконечно далеким и пугающим. «Видно, такой же суровый и хмурый, как покойный отец его, – подумала она. – Старый воин, чьи руки привыкли к мечу, а сердце – к кроткому повиновению воевод. Тяжело ему теперь…»

– Ишь, уши развесила! Опять ворон считаешь, кобыла ленивая? – Варвара выскочила из сеней так внезапно, что едва не зашибла сестру тяжелой дубовой дверью и, подбоченившись, взглянула на Настю сверху вниз.

– Слыхала, чего тятька бает? – Варвара сузила глаза и ткнула узловатым пальцем в сторону леса. – Мертвяки из ям лезут! Так что ты, Настька, сегодня на гулянье рот-то особо не разевай. Нечего зубы скалить, когда мертвые по кустам прячутся. Поняла, нет?

Настя открыла было рот, чтобы ответить, но Варвара только отмахнулась.

– А еще бабы у колодца трепались, – Варвара подошла вплотную, обдав Настю резким запахом кислого молока и лука. – Князь Полесский к нам катит. Слыхала, не? Говорят, деньжищ у него – куры не клюют. Небось, решил по землям проехаться, чтоб страх навести да верных людей глянуть. А может, и жену присмотреть, чтоб хозяйство в железном кулаке держала, пока он с мертвецами воевать будет.

Варвара с силой дернула себя за косу, поправляя ленту, и горделиво выпрямилась.

– Вот поглядишь, – заблеяла она, – как зыркнет князь на меня, так и поплывет. Сразу смекнет, кто тут в доме настоящая хозяйка, а кто так… пустоцвет, – она снисходительно посмотрела на сестру, —будешь ты, Настька, локти кусать, когда я в золоте укачу, а ты тут в навозе останешься. Так что сиди тихо сегодня, не отсвечивай!

Настя лишь тихо вздохнула, поправляя складки старого сарафана.

– Коли выберет тебя князь, Варя, так тому и быть. Дай-то Бог, чтоб в любви жили, – кротко промолвила она.

– Любовь ей… Тьфу! – Варвара сплюнула под ноги. – Князь – это тебе не Васька-пастух. Там кафтаны соболиные да блюдца серебряные! Иди давай, воды принеси! Мне наряжаться пора, а ты всё столбом стоишь. Гляди, Настька, поперек дороги у меня сегодня не вставай.

Варвара скрылась в избе, а Настя подхватила коромысло и медленно пошла по тропинке к колодцу. Она смотрела на серый туман, что цеплялся за ветки берез, и в груди её теснилась странная печаль.

Она и не думала о том, посмотрит ли на неё князь. В такое-то страшное время, когда сама земля покойников не держит, разве до свадеб ему? Если и явится на ярмарку, то разве что верхом, под лязг оружия своей дружины, хмуро глядя из-под шлема.

Глава 2. Ярмарочное озорство

Ярмарка в Лихолесье гудела, точно растревоженный улей. Несмотря на зловещий туман и пугающие слухи, люди тянулись к шуму. Площадь пестрела лотками с разными товарами, а над всем этим плыл густой аромат жареного мяса, свежего липового меда и тяжелый, жирный запах мокрой овечьей шерсти – на возах лежали горы свежего руна, напитавшегося утренней влагой.

Варвара в лучшем сарафане продиралась сквозь толпу, высоко задрав подбородок. Она то и дело поправляла бусы и стреляла глазами по сторонам, высматривая «грозную дружину». Каждый раз, когда мимо проезжал всадник, она выпячивала грудь и принимала томный вид, но всадники оказывались то зажиточными соседями, то пьяными мужиками на телегах. От злости она то и дело шипела на деревенских девок, локтями прокладывая себе путь к прилавку с заморскими сластями.

Настя же про сестру забыла сразу. Стоило гармонисту растянуть мехи, как смурные думы улетучились. В красном сарафане она кружилась в самой гуще хоровода, смеясь и подхватывая подруг под руки. Её голос, звонкий и чистый, взлетал над площадью, перекрывая гомон торговцев. И в этом вихре танцев и песен мир снова казался добрым, ясным и безопасным.

Всеволод стоял в тени старой торговой лавки, кутаясь в простой, но добротный кафтан темного сукна. Он оставил коня и дружину за версту от Лихолесья, желая своими глазами, без княжеского пафоса, увидеть, чем дышит окраина его земель. Цель его была сурова: он искал добрых молодцев, тех, в чьих жилах течет не только кровь, но и сталь. Ему нужны были воины, способные не дрогнуть и посмотреть прямо в пустые глазницы оживших мертвецов, когда придет час битвы.

Он медленно обводил взглядом толпу, оценивая широту плеч парней и твердость их рук, высматривая тех, кто не спрячет глаз перед страхом. Всеволод ожидал увидеть здесь уныние, запертые на засовы ставни и бледные от ужаса лица селян, смирившихся с концом.

Но его взгляд внезапно споткнулся и замер. Он увидел её. Золотоволосая девчонка плясала в самом центре круга так самозабвенно, будто завтрашнего дня и вовсе не существовало. В мире, который задыхался от предчувствия беды, её радость казалась почти вызывающей, невозможной. Она не просто танцевала – она сияла. В её смеющихся глазах плескалось живое, горячее солнце, которого в это пасмурное утро так не хватало на сером небе. Всеволод, привыкший к холодному блеску доспехов и мрачным думам о судьбе княжества, был поражен этой искренней беззаботностью. На миг он забыл о наборе войска, о мертвецах и о долге – всё его внимание было приковано к этому живому пламени в красном сарафане.

Когда хоровод рассыпался, Настя, раскрасневшаяся и тяжело дышащая, отошла к лавке с пирогами, смахивая тыльной стороной ладони капли пота со лба. Она вдруг наткнулась взглядом на незнакомца. Тот стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел на неё слишком пристально – так в их деревне не смотрели.

Игривое настроение, разогретое танцем, еще не отпустило Настю. Она подбоченилась, лукаво прищурилась и шагнула прямо к нему:

– Чего стоишь, добрый молодец, ровно мешок с мукой, к земле приставленный? – голос её прозвучал звонко, заставив случайных прохожих обернуться. – Аль ноги к земле приросли, или песня моя не по нраву?

Всеволод на мгновение оторопел. Он, привыкший к почтительным поклонам и взвешенным словам бояр, не сразу нашелся, что сказать этой дерзкой девчонке.

– Песня хороша, – ответил он, стараясь говорить проще. – Да только дивлюсь я: кругом бедой пахнет, а ты скачешь, как коза по весеннему лугу. Неужто не боишься?

Настя звонко рассмеялась, ничуть не смутившись его серьезности.

– Так беда-то – она там, за лесом пускай сидит! А радость – вот она, здесь!

Она внезапно сжала пальцы в маленький, крепкий кулачок и лукаво повертела им прямо перед самым носом Всеволода, так близко, что он почувствовал тонкий запах полевых цветов и ярмарочного хлеба.

– Видишь? В кулаке её держу, и никуда она от меня не денется! – Она подмигнула ему.

– Я – Настасья, старосты дочь. А ты чьих будешь? – она пытливо склонила голову набок. – Уж больно кафтан у тебя гладкий, не нашего прихода, да и говор больно правильный, городской.

Всеволод помедлил. Назовись он сейчас князем – и эта искра, только что вспыхнувшая между ними, тут же погаснет, сменится на чинный страх да низкие поклоны. А ему до боли в груди хотелось еще хоть немного побыть просто человеком.

– Иваном меня звать, – быстро нашелся он, стараясь придать голосу простоты. – Купец я. Обоз мой за околицей встал – у телеги тяжелой ось лопнула, да кони притомились. Вот, пока люди мои колесо чинят да перепрягают, решил я на ярмарку вашу заглянуть. Посмотреть охота, чем люди живут в этих краях, какой мед едят да какие песни поют.

Настя окинула его придирчивым взглядом, задержавшись на осанке и крепких плечах. Она хитро прищурилась, и в уголках её губ заиграла усмешка:

– Купец, значит? Что-то походка у тебя больно важная, Иван-купец. Будто не ты за обозом идешь, а обоз за тобой по пятам кланяется.

– Угадала, Настасья, – усмехнулся он, принимая игру. —А походка такая, потому что товар у меня дорогой, глаз да глаз нужен.

– Смотри, Иван, у нас в Лихолесье народ простой – за такую спесь быстро в крапиву посадят!

– Спесь? – Всеволод искренне рассмеялся. – А сама-то? Плясать пляшешь, а за собой не следишь. Нос-то, Настасья, в муке испачкала, пироги, видать, больно вкусные были?

Настя вскинула руку к лицу, пытаясь оттереть нос, и лишь размазала белое пятно по щеке, отчего стала выглядеть еще смешнее.

– Ах так?! Ну погоди, «купец»! – она шутливо замахнулась на него, но Всеволод ловко увернулся.

Поддразнивая друг друга, они и не заметили, как ушли с ярмарки, оставили позади гомон торговых рядов, запах жареного мяса и назойливый аромат мокрой шерсти. Голоса гармонистов стали тише, сменившись мерным шелестом речной воды. Тропинка сама вывела их к берегу ручья, где ивы плакучие склоняли свои косы к самой воде, скрывая гуляющих от посторонних глаз.

Настя вдруг остановилась у самой кромки воды и, обернувшись к лесу, что стоял на другом берегу – темный, плотный, почти непроницаемый – лукаво улыбнулась:

– А знаешь, Иван, почему нашу деревню Лихолесьем кличут? Только это тайна, чур, не болтать!

Всеволод наклонился ближе, заинтригованный.

– Старики говорят, – зашептала она, – что в давние поры, здесь Лихо одноглазое жило и горе людское собирало. Один парень из наших решил его обмануть – заманил в чащу, да и заговорил песнями. Лихо так заслушалось, что в дерево вросло, а лес вокруг него стал «Лихим». С тех пор у нас повелось: если беда идет – надо петь и смеяться громче всех. Лихо смеха боится, оно от него каменеет!

Она звонко рассмеялась, глядя на его серьезное лицо, но смех её быстро увял. Настя посерьезнела, и в её глазах отразилась тень того самого тумана, что дежурил у границ деревни.

– Это сказки всё, – тихо добавила она, глядя вглубь чащи. – На самом деле Лихолесье наше потому такое, что стоит оно у края леса Лихого. Бесконечный он, Иван. Говорят, землю вокруг огибает. Люди там пропадают… Уйдет охотник за птицей или грибник за первым боровиком – и не вернется. Лес будто дышит, тропинки путает. Батюшка говорит, что в глубине чащи время замирает, и тот, кто туда вошел, уже не принадлежит миру живых.

– Но ты ведь не боишься? – скорее утвердительно сказал он, чем спросил.

– Рядом с тобой – почему-то нет, – честно призналась Настя, снова вскинув на него сияющий взгляд. – Уж больно ты… не похож на купца со сломанной осью. Слишком крепко на земле стоишь.

– Да и руки у тебя… – она на мгновение коснулась его пальцев своими, – не весы они держали, а что-то потяжелее.

Она хотела сделать шаг назад, продолжая поддразнивать его, но заросший мхом береговой камень коварно ушел из-под ноги. Настя охнула, взмахнув руками, и неминуемо рухнула бы в холодную воду, если бы Всеволод не среагировал мгновенно.

Он рванулся вперед и подхватил её, крепко прижав к себе, спасая от падения. Одна его рука властно легла ей на талию, другая – широкая и тяжелая – поддержала за плечо. На мгновение мир вокруг замер, а время растянулось, точно липовый мед.

Настя, затаив дыхание, оказалась так близко к нему, что чувства её обострились до предела. От его кафтана исходил густой, манящий запах, в котором не было ни капли рыночной суеты. Это был запах настоящего мужчины, вольного и сильного: свежесть предрассветного леса, терпкая горечь опавшей дубовой листвы и едва уловимый, холодный привкус закаленной стали, смешанный с запахом дорогой кожи. Так пахнет не тот, кто считает монеты в лавке, а тот, чья жизнь полна движения, опасностей и ночных костров под высоким небом.

Она подняла на него взгляд и на мгновение забыла, как дышать. В его серьезных глазах она увидела не просто искры интереса, а глубокую, властную синеву предгрозового неба. В этом взгляде была такая мощь и такая затаенная нежность, что сердце Насти пропустило удар – не от испуга перед незнакомцем, а от чего-то нового, пугающего и невыносимо сладкого.

Всеволод не спешил выпускать девушку. Он смотрел на её приоткрытые губы и в этот миг княжеский долг казался чем-то бесконечно далеким и неважным.

Но Настя, опомнившись первая, лукаво прищурилась. Напряжение момента было для нее слишком непривычным, и она поспешила разбить его своим озорством.

– Гляди-ка, совсем заважничал, «Иван-купец»! – она звонко рассмеялась и, внезапно освободив руку, быстро щелкнула его по кончику носа. – Не хмурься, а то в дерево врастешь, как то самое Лихо!

Пользуясь его секундным замешательством, она вывернулась из его рук и со смехом бросилась прочь. Настя не стала обходить заводь – она пробежала прямо по мелководью. Её праздничные кожаные постойки гулко заплескали по воде, выбивая тысячи хрустальных брызг. Солнце, пробиваясь сквозь листву ив, дробилось в этих каплях, и казалось, будто за девушкой тянется шлейф из живых искр. Она бежала легко, взметая фонтаны воды, и её смех колокольчиком рассыпался над ручьем.

Всеволод стоял на берегу, касаясь пальцами кончика носа, и не мог отвести взгляд. Эта девчонка была самой жизнью – неуловимой, яркой и бесстрашной. Он уже готов был сам шагнуть в воду вслед за ней, но в этот момент тишину берега прорезал надрывный крик:

– Настька! Настя-а-а!

Из прибрежных зарослей орешника, запыхавшись и спотыкаясь о коряги, выскочила Малаша. Вид у неё был встрепанный: платок съехал на плечи, а в глазах застыл испуг. Увидев Настю, стоящую в воде, и незнакомого статного мужчину на берегу, Малаша на миг запнулась, жадно округлив глаза, но тут же затараторила, захлебываясь словами:

– Настька, беда! Беги скорее, тятя твой на площади мечется, тебя кличет так, что волы пугаются! Говорит, Варварка ему в уши напела, что ты с возами чужими укатила или в лесу сгинула. Злой он, Насть, ровно медведь после спячки! Велел немедля тебя из-под земли достать!

Настя мгновенно замерла, и искры вокруг неё погасли. Она испуганно охнула, быстро выходя на берег и пытаясь на ходу отряхнуть мокрые ноги. Праздничное озорство сменилось привычной тревогой перед тяжелым отцовским нравом.

Она обернулась к Всеволоду. Лицо её раскраснелось, прядь волос выбилась из косы, а в глазах мелькнула горькая обида на прерванную радость.

– Мне пора… – быстро шепнула она, озираясь на нетерпеливую Малашу. – Батюшка дважды не кличет.

– Завтра, – коротко и твердо произнес Всеволод, делая шаг к ней. Он не просил, он приказывал судьбе. – Завтра, когда солнце только начнет золотить верхушки сосен, приходи к старому дубу на западной тропе. Где ручей начало берет. Придешь?

Настя на мгновение задержала взгляд на его лице, будто запоминая каждую черточку, и решительно кивнула.

– Приду, Иван. На рассвете буду.

– Настька, да идем же! – Малаша схватила её за руку и потянула в сторону деревни.

Всеволод долго стоял у воды, провожая взглядом красное пятно её сарафана, пока оно совсем не исчезло в зелени. На душе было странно: он приехал сюда, чтобы искать воинов, готовых встретить с ним смерть, а нашел единственную причину, по которой хотел бы жить вечно.

Глава 3. Наказание

Следующие три дня стали для них временем, украденным у самой вечности. Настя просыпалась, когда Лихолесье еще видело последние сны, а над избами стелился прозрачный молочный туман. Пока в горнице раздавался громкий храп отца, Настя бесшумно проскальзывала в сени, подхватывала корзину и уходила в сторону леса.

Они встречались у старого дуба, но не оставались там. Настя уводила Ивана глубже по тропе, туда, где извилистый ручей петлял между поросшими мхом валунами. Здесь, под защитой вековых деревьев, она не боялась, что их голоса долетят до чужих ушей. Здесь мир принадлежал только им двоим.

Но не думайте, что они занимались там чём-то недозволенным. Они только узнавали друг друга, допуская только забавные почти ребяческие неловкости. Так, Всеволод помогал собирать Насте полезные травы и этот сбор превратился в сплошное озорство. Князь, чьи руки привыкли к тяжести меча и кожаным поводьям, выглядел на поляне на редкость нелепо. Он искренне пытался помочь, но то и дело приносил охапки сорняков.

– Гляди, не то берешь! – Настя звонко рассмеялась, отбирая у него пучок колючего репейника. – Это ж только на корм скотине, да и та морду воротит. А нам зверобой надобен. Гляди: стебель твердый, цветки золотом горят. Он от тысячи недугов спасает.

Всеволод послушно наклонился, раздвигая траву своими сильными ладонями.

– А этот? – он вытянул стебель с мелкими цветами. – Синий, как твои глаза, когда ты сердишься.

Настя приняла цветок, и её пальцы на мгновение коснулись его холодных от росы рук. Она посерьезнела, глядя на растение.

– Это синюха. Она от смури душевной хороша. Старики говорят: если камень на сердце такой, что дышать не дает, надо отвар пить. Хотя я думаю, Иван, никакая трава тут не поможет. Чтобы камень не тяжел был, им поделиться надо с кем-то. Вдвоем-то его легче нести.

Она посмотрела ему прямо в глаза – так открыто и доверительно, что Всеволод почувствовал, как внутри него всё сжалось. Камень его правды – тяжелый, княжеский, облитый кровью и долгом – в этот миг едва не сорвался с губ. Он хотел сказать: «Не Иван я, Варвара… ", но промолчал. Страх, которого он не знал на поле боя, сковал его сейчас, испугавшись, что, узнав правду, Настя тут же обозлится, увидит в нем чужака, обманщика, который играл с ней и её чувствами. Он побоялся потерять этот свет в её глазах.

– У каждого свои камни, Настенька, – тихо ответил он, отводя взгляд. "Придет время, и я своим поделюсь. Обещаю.", договорил он у себя в голове.

Но пока они делили тишину рассвета, Варвара в доме старосты не находила себе места. Злоба выжигала её изнутри. Она видела, как Настя возвращается с этих прогулок – сияющая, с растрёпанной косой, забыв про не доенную корову и нетопленую печь. «Работа стоит, а она хвостом метет», – шипела старшая сестра.

На четвертый день Варвара проснулась раньше. Она лежала неподвижно, затаив дыхание, делая вид, что спит глубоким сном. Как только дверь за Настей тихо скрипнула, Варвара вскочила, набросила платок и тенью скользнула следом.

Она пряталась в густом орешнике, задыхаясь от ненависти, когда увидела их у ручья. Иван бережно поправил выбившуюся прядь у Насти на лбу, а она в ответ прижалась щекой к его широкой ладони.

Варвара не стала смотреть дальше. Она развернулась и со всех ног бросилась к деревне и влетела в избу так, что едва не сорвав дверь с петель.

– Тятя! – завопила она, будя отца. – Гляди, кого вырастил! Настька-то твоя любимая по кустам валяется! С мужиком перехожим милуется, честь рода в грязи топит! Я всё видела! Срамота на всё Лихолесье!

Василий, староста, почернел лицом. Суровый и скорый на расправу, он не терпел позора. Когда Настя вошла в ворота, сияя как утреннее солнце, он встретил её у крыльца.

– Батюшка? – она замерла, видя в его руках тяжелую хворостину.

– Молчи, бесстыдница! – гаркнул он. – Варвара правду открыла. С кем гуляла?! Кто честь твою топтал?!

– Батюшка, не было ничего! Мы только говорили… – Настя упала на колени, роняя корзину с травами.

– Долго я тебя баловал, – Василий схватил её за плечо, встряхивая. – Думал, девка умная, а ты… Надо было плетями уму-разуму учить с малых лет! Позор на мою седую голову!

Варвара стояла на крыльце, скрестив руки на груди. На её губах блуждала торжествующая, змеиная улыбка. Она видела слезы сестры и наслаждалась: наконец-то Настька получила свое.

– В клеть её! – приказал отец. – Под замок! И чтоб носа на улицу не смела высунуть, пока дурь из головы не выветрится.

Настю заперли в чулане, но она не билась в дверь и не лила слез, а сидела на лавке и молча смотрела на узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь оконце. Полдень только миновал, но для Насти время замерло.

Василий хоть и был крут нравом, но руку на любимую дочь не поднял. Сказал лишь, глядя в сторону: «Сиди, Настасья. Поразмысли, как честь рода выше девичьих прихотей ставить». Он любил её, потому и запер – хотел уберечь от позора, который уже вовсю разносила по селу Варвара.

Настя знала: сейчас оправдываться бесполезно. Отец должен остыть. Только гордость жгла сердце: как он мог поверить ядовитым речам сестры, а не ей? Когда мать принесла обед, Настя к нему даже не притронулась. В горле стоял ком, но больше всего её мучила мысль о завтрашнем рассвете. Иван будет ждать у дуба. Он решит, что она побоялась, что бросила его… и уедет, так и не узнав, что её сердце рвется к нему.

На следующее утро, когда туман еще окутывал корни старого луба, Всеволод уже был на месте. Это его последний рассвет в Лихолесье – гонцы из Полесского требовали его немедленного возвращения. Князь мерил поляну шагами, и в его душе шла битва страшнее той, что ждала его на поле боя.

Всеволод сжимал в руке перстень с бирюзой. Сегодня он должен был сказать ей всё. Сказать, что он не «Иван-купец», а князь Всеволод Полесский. Что его жизнь – это не вольные ярмарочные гулянья, а высокий бревенчатый терем, пропахший воском и оружейным маслом, где за каждым углом стоят дружинники, а каждое слово взвешивается боярами на весах выгоды. Его удел – это суровый звон мечей и вечный долг перед землей, который не оставляет места для простых радостей.

– Поймет ли? – шептал он, глядя на пустую тропу. – Не оттолкнет ли? Для неё я – вольный парень, с которым легко смеяться у ручья. А Князь… Князь – это долг, это чужая кровь на руках. Вдруг она посмотрит на меня с тем же страхом, с каким люди смотрят на моих дружинников?

Сердце колотилось от несвойственного ему волнения. Он боялся её отказа больше, чем смерти. Но минута шла за минутой, солнце поднималось всё выше, золотя верхушки сосен, а тропа оставалась пустой. Настя не пришла.

Когда ожидание стало невыносимым, он, накинув капюшон, решительно направился в деревню.

На базаре у воза с сеном Всеволод выхватил из толпы Малашу, девку, что прибегала как-то раз за Настей.

– Где Настя? – глухо спросил он.

Малаша вскрикнула, узнав его, и испуганно оглянулась.

– Ой, Иван… беда! Варвара подсмотрела за вами, всё отцу донесла, да еще и приврала втрое. Закрыл её Василий в клети, под замок посадил. Кричал на всё село, что плетями выпорет, если еще раз о тебе услышит. Матушка плачет, а отец и слушать ничего не хочет – говорит, опозорена дочь, нет ей больше веры.

Узнав о том, что Настя под замком, и о том, как Варвара очернила её перед отцом, он изменился в лице. Та нежность, что жила в нем последние дни, мгновенно сменилась ледяной яростью Князя.

– Значит, честью её торговать вздумали? – процедил он, и Малаша невольно отпрянула от его взгляда.