Развод в 53. Ты выставил мне счёт

— Я не про это, — сказала Марина, кивнув на листы. Она всё же опустилась на край кресла, потому что стоять над ним было неудобно, и положила руки на колени, пряча влажные после мытья посуды пальцы. — Убери, пожалуйста. Я хочу с тобой поговорить. Без этих расчётов и без Даши. Ты можешь сейчас просто меня выслушать?

— Я тебя слушаю с самого обеда, — ответил Павел, но бумаги отодвинул. Он снял очки, положил их поверх очечника и выпрямился, словно предоставлял ей время на выступление, которое считал заранее ненужным. — Только давай не начинать всё сначала. Я понимаю, что это тяжело, и не жду, что ты обрадуешься. Но решение я уже принял, Марин. Если ты хочешь спросить что-то конкретное, спрашивай.

Она посмотрела на его руки. На правом указательном пальце, возле сустава, белел тонкий старый шрам, оставшийся после ремонта в их первой квартире. Павел тогда распорол кожу об острый край банки, сердился на собственную неловкость и не давал ей толком промыть рану, потому что нужно было закончить стену до вечера. Марина держала его кисть над раковиной, а он другой рукой поправлял ей сползшую прядь и обещал, что следующий ремонт они будут только принимать у рабочих. Они оба смеялись. Ей было двадцать с небольшим, и она верила не столько обещанию о рабочих, сколько тому, что он обязательно будет рядом, когда придёт время следующего ремонта.

— Когда ты начал так обо мне думать? — спросила Марина, подняв глаза от его руки. Павел нахмурился, и она пояснила, стараясь не сбиться на привычные вопросы о том, почему он поступил именно так. — Что я жила за твой счёт. Что ты меня всё время содержал и я теперь должна это как-то возместить. Ты давно так считаешь? Ещё тогда, когда мы только поженились?

— Не придумывай, — сказал он и потянулся к оставленной возле монитора кружке, но, заметив, что она пуста, поставил обратно. — Никто тебя с первого дня не считал. Мы жили как все, потом у меня стало получаться, я зарабатывал больше. Ты могла заниматься тем, что тебе нравится. Разве я когда-нибудь говорил тебе уходить из школы и искать нормальную зарплату? Другие жёны работают с утра до ночи, а ты имела возможность выбирать.

Марина услышала в его ответе знакомое слово и вдруг поняла, как часто он произносил его в последние годы. Нормальная зарплата, нормальная занятость, нормальная усталость после работы; её уроки обычно оставались за пределами этих определений. Она не спорила, потому что суммы действительно различались, а объяснять мужу, почему после нескольких занятий подряд хочется помолчать, казалось мелочным. Сейчас ей было трудно вспомнить, когда впервые промолчала, услышав подобное. Зато она хорошо помнила, как когда-то Павел стоял у школьного крыльца после её вечерних уроков, засунув руки в карманы короткой куртки, и размахивал перчаткой, чтобы она увидела его через стеклянную дверь.

— Ты приезжал за мной даже тогда, когда тебе было совсем не по пути, — сказала она. Марина наклонилась вперёд, сама не замечая, что снова пытается приблизиться, как приближалась, когда они говорили о чём-нибудь важном. — Зимой ждал у входа, потому что там темно было. Помнишь, я ещё сердилась, что ты мёрзнешь, а ты говорил, что всё равно гуляешь. Мы шли до остановки, и ты рассказывал мне, что у тебя за день случилось. Тогда тебе нравилось, что я работаю в школе.

— И что ты хочешь этим сказать? — Павел смотрел на неё без улыбки, но и без попытки отрицать воспоминание. Он провёл ладонью по краю стола и убрал случайную крошку, неизвестно откуда взявшуюся возле бумаг. — Да, я приезжал. Я вообще много для тебя делал, Марина. Ты сейчас сама об этом говоришь. Поэтому мне и непонятно, почему ты встретила нормальное предложение так, будто я тебя всю жизнь мучил.

Она откинулась назад. Некоторое время Марина молчала, прислушиваясь к собственному дыханию, и пыталась понять, как у него получилось превратить даже это воспоминание в подтверждение своей правоты. Она не говорила, что он мучил её всю жизнь. Именно потому, что он не был таким всегда, ей сейчас хотелось сидеть напротив и искать в знакомом лице хоть что-то, что позволило бы продолжить разговор. Павел помнил те же вечера, ту же куртку, ту же остановку. Но, похоже, вспоминал их с другим чувством и совсем для другой цели.

— Когда Даша родилась, ты плакал, — произнесла Марина после паузы. Она смотрела на него прямо и видела, как ему становится неловко от самого упоминания этой подробности. — Ты думал, я не замечаю, потому что мне не до того было. А потом всё спрашивал, точно ли можно её так держать, и боялся расстегнуть одеяло. Ты был счастлив, Паша. Я это не придумала сейчас, чтобы тебе помешать.

— Конечно, был, — ответил он резче, чем прежде. Павел отодвинул кресло от стола, но не встал, только сцепил руки на животе и посмотрел в сторону окна. — Это моя дочь. И тебя я любил, если ты именно об этом спрашиваешь. Что теперь, я обязан до конца жизни делать вид, будто ничего не изменилось? Мне пятьдесят шесть, Марин. Я хочу ещё пожить, пока могу, а не только вспоминать, как мы тридцать лет назад радовались ребёнку.

Марина опустила глаза. Ей вспомнилась другая ночь, уже позже, когда Даша заболела и никак не могла заснуть: стоило положить её в кроватку, как она начинала плакать и тянуть к матери горячие руки. Марина тогда почти сутки не спала. Павел пришёл с работы поздно, увидел, как она сидит на краю кровати, качаясь вместе с дочерью, и молча забрал девочку. Велел жене лечь, погасил верхний свет и ходил по комнате, прижимая Дашу к плечу. Когда Марина проснулась, за окном уже светало, а он всё ещё сидел в кресле, неудобно запрокинув голову, с уснувшей дочерью на груди.

Она почти рассказала об этом вслух, но остановилась. Павел подтвердил бы и эту ночь, а затем, вероятно, спросил, мало ли он сделал для семьи. Марина поняла, что ищет доказательства любви у человека, который уже согласился, что любил, и при этом не увидел в своём нынешнем поступке ничего несовместимого с прошлым. От этого стало хуже, чем если бы он начал отрицать очевидное. Она поправила на колене складку юбки, провела пальцем по шву и спросила, как зовут женщину, ради которой он хочет пожить.

— Яна, — ответил Павел, и лицо у него едва заметно изменилось. Он снова повернулся к жене, теперь уже внимательнее, будто разговор наконец приблизился к предмету, который считал существенным. — У неё кофейня. Она сама всем занимается, очень много работает. Сразу скажу: никаких случайных встреч и никаких глупостей. У нас серьёзные отношения.

— Давно? — Марина заставила себя не отводить глаз. Ей хотелось услышать что-нибудь про последние недели, про недавнее знакомство, про внезапное увлечение, которое хотя бы оставило нетронутой большую часть прошедшего года. — Сколько вы вместе, Паша? Только не говори, что это теперь неважно. Я хочу знать.

Павел помедлил, затем ответил, что больше года. Марина повторила про себя эти слова и начала вспоминать прошлый январь: каникулы, Дашин приезд, поломавшуюся в мороз машину, вечер, когда они втроём долго сидели на кухне. Получалось, Яна уже была тогда. Марина спросила, так ли это, и муж коротко подтвердил, не уточняя подробностей. Она кивнула, словно получила простую справку, а потом почувствовала, что в кресле стало неудобно и нужно непременно куда-то переложить руки. На подлокотнике лежала нитка, выбившаяся из обивки; Марина несколько раз пригладила её пальцем.

— И пока мама болела, тоже? — спросила она, хотя ответ уже содержался в названном сроке. Павел нахмурился, и Марина поняла, что он снова считает вопрос лишним. — Ты приходил домой, спрашивал, как она, говорил мне, чтобы я поспала. Я тебе рассказывала, что врач сказал, что ночью было. А потом ты уходил к ней?

— Не нужно всё так выворачивать, — ответил он, поднимаясь из кресла. Павел прошёл к окну, отодвинул край занавески и посмотрел на заснеженную дорожку, будто там могло найтись что-нибудь, позволяющее переждать неприятную часть разговора. — Я домой приходил, с делами помогал, от твоей матери никуда не девался. У нас здесь весь дом под неё был устроен. Я не жаловался, хотя ты прекрасно понимаешь, что это было нелегко.

Марина посмотрела на дверь. Мама последние годы жила у них, и прежде они оба говорили об этом как о чём-то естественном. У неё не было своей квартиры, в которую можно было бы вернуться после болезни, не было денег, позволявших устроить отдельную удобную жизнь. Она переехала со своими вещами, несколькими коробками книг и старым настенным зеркалом, которое Марина повесила в комнате на первом этаже. Пианино к тому времени давно находилось у дочери: мама подарила его ей ещё до свадьбы, когда Марине казалось, что вся дальнейшая жизнь непременно будет связана с выступлениями и музыкой. После похорон никакого другого дома, никаких спрятанных сбережений не обнаружилось. Остались одежда, фотографии, мамины записи на полях книг и привычка прислушиваться по ночам.

— Ты сам сказал, что так будет лучше, — напомнила Марина. Она встала, потому что больше не могла смотреть на Павла снизу, и остановилась возле кресла, держась за спинку. — Когда она уже не могла одна оставаться, ты сказал: привози, разберёмся. Я спрашивала тебя, помнишь? Не просто решила, что мне так удобно. Ты сказал, что комната всё равно пустует, что мы справимся. Я тебя потом столько раз благодарила.

— Мы и справились, — произнёс Павел, оборачиваясь от окна. Теперь он говорил с раздражением, которое уже не старался скрыть полностью. — Но это не значит, что мне было приятно жить, когда внизу постоянно кто-то ходит, ночью двери открываются, утром нельзя нормально собраться. Ты всё время была возле неё. Любой разговор заканчивался тем, что ты устала, тебе некогда, тебе нужно вниз. У тебя вообще оставалось что-нибудь, кроме уроков и её болезни?

Марина вспомнила, как старалась прикрывать двери ладонью, чтобы замок не щёлкал, как снимала в коридоре тапочки и шла к матери босиком, потому что подошвы шлёпали по полу. Иногда утром Павел действительно говорил, что плохо спал. Она извинялась, предлагала закрывать дверь спальни, старалась ночью двигаться ещё тише. Ей казалось, что он сердится на усталость, на неудобный дом, на необходимость вставать слишком рано после тяжёлого дня. Сейчас он перечислял эти мелочи как основания, по которым она должна была заранее понять, почему ему понадобилась другая женщина.

— Она меня звала, — сказала Марина. Голос дрогнул, но она не стала останавливаться и ждать, пока сумеет произнести всё спокойнее. — Я не ходила ночью по дому от нечего делать. Ей было плохо, она боялась, иногда не могла сама повернуться. Что я должна была делать, Паша? Лежать наверху и ждать, когда она перестанет меня звать, чтобы ты выспался?

— Вот опять ты ставишь вопрос так, что я заранее виноват, — ответил он, возвращаясь к столу. Павел взял очки, покрутил их в руках и положил обратно, явно сдерживая желание закончить разговор. — Я разве говорил не ходить? Ходила, помогала, всё правильно. Но ты должна понимать, что у других людей тоже есть жизнь. Яна, например, даже когда у неё всё валится, умеет разговаривать не только о неприятностях. С ней можно посмеяться, куда-то пойти, что-то придумать. Она хочет жить.

Марина посмотрела на него и наконец заплакала. Слёзы пошли неожиданно, без облегчения, просто стало невозможно удерживать лицо неподвижным. Она отвернулась, вытащила из кармана платок и прижала к глазам, чувствуя злость от того, что Павел сейчас увидит именно то, о чём говорил: уставшую женщину, с которой снова нельзя спокойно обсудить будущее. Он не подошёл. Марина слышала, как он передвинул что-то на столе, как коротко выдохнул, и вспомнила десятки случаев, когда при первом её всхлипывании он уже обнимал за плечи. Тогда ей не приходилось решать, можно ли приблизиться самой.

— Ты хочешь, чтобы я за всё это ещё и уступила тебе деньги, — произнесла она, убирая платок. Марина не спрашивала, но Павел всё равно кивнул, будто она наконец сформулировала предмет их разногласия правильно. — За то, что ты был моим мужем. За то, что я верила, когда ты говорил: всё нормально, справимся. Ты мог сказать, что тебе тяжело. Мог со мной поговорить.

— А я сейчас с тобой что делаю? — спросил он. Павел снова сел, придвинул кресло к столу и посмотрел на лежащие под очечником бумаги. — Только ты не хочешь слышать. Я не предлагаю тебе остаться без жилья, не собираюсь исчезать и бросать всё на тебя. Я предлагаю нормально разойтись с учётом того, как мы жили. Марина, ты можешь хотя бы попытаться принять, что у меня тоже есть право чего-то хотеть?

Она поняла, что больше не сможет заставить себя произнести ещё одно воспоминание. Ни поездки за ней к школе, ни Дашина рождения, ни той ночи с ребёнком на руках здесь уже было недостаточно, потому что Павел не отказывался от прошлого. Он просто распоряжался им так же уверенно, как всем остальным, оставляя за собой право определять, что оно теперь означает. Марина убрала платок в карман и вышла из кабинета. Муж что-то сказал ей вслед о том, что можно поговорить вечером, но она не обернулась и не спросила, о чём ещё он собирается говорить.

Внизу она остановилась возле маминой комнаты. Покрывало лежало ровно, на спинке стула висела кофта, которую Марина сняла с вешалки несколько дней назад и так и не решила, куда убрать. Она взяла её, села на кровать и провела пальцами по мягкому, истончившемуся локтю. Мама любила эту кофту, хотя пуговицы давно не подходили одна к другой: потерявшуюся заменяла той, что находилась в коробке с нитками. Марина собиралась купить одинаковые, всё откладывала, а теперь сидела и рассматривала разницу в оттенках. Ей хотелось кому-нибудь позвонить, но первым человеком, которому она прежде позвонила бы, была Даша.

К вечеру голова разболелась от слёз и голода. Марина разогрела себе немного мяса, с трудом съела несколько кусочков и оставила тарелку на столе, решив вымыть позже. Телефон молчал. Дочь так и не прислала обещанный файл, и Марина то радовалась отсрочке, то брала телефон снова, будто вместе с таблицей могло прийти другое сообщение — короткое признание, что всё за обедом получилось страшно и неправильно. Когда наверху хлопнула дверь кабинета, она убрала телефон подальше. Ей не хотелось, чтобы Павел увидел, как она ждёт.

Перед сном муж спросил, где ему ложиться. Он стоял на пороге спальни с домашней рубашкой в руках и смотрел на Марину так, словно решение о ночлеге теперь зависело исключительно от того, насколько разумно она себя поведёт. Она сказала, что в гостевой комнате есть чистое бельё, верхняя полка шкафа справа. Павел помедлил, потом кивнул и ушёл. Марина закрыла дверь, легла на свою половину кровати и долго не могла вытянуть ноги: всё казалось, что нужно встать и сделать что-то ещё. Ночью несколько раз просыпалась от звуков в доме, прежде чем вспоминала, что вниз к матери идти уже не нужно.

Утром Павел уехал раньше, чем она спустилась на кухню. На столе стояла его чашка, в хлебнице остался надрезанный батон, а возле раковины лежал нож с засохшей полоской масла. Марина поставила чайник и открыла холодильник, но через минуту обнаружила, что всё ещё стоит перед ним, не решив, что собиралась достать. Она заставила себя приготовить завтрак, затем долго искала очки, которые оказались в кармане вчерашней кофты. До первого урока оставалось несколько часов. Марина попробовала разобрать тетради учеников, но всё время возвращалась взглядом к одной и той же записи и наконец начала одеваться, решив приехать в школу пораньше.

В автобусе было душно. Стёкла запотели, кто-то громко разговаривал по телефону возле задней двери, и Марина встала ближе к окну, придерживая сумку с нотами обеими руками. Она машинально отмечала знакомые остановки и думала, что сейчас Павел, вероятно, уже занят обычным рабочим днём. Эта мысль раздражала сильнее, чем хотелось признать. Ей тоже нужно было работать, объяснять, слушать, замечать чужие ошибки, и она не знала, как это получится, если даже простое приготовление завтрака потребовало усилия. Перед школой Марина остановилась, вытерла нос платком и только после этого потянула тяжёлую дверь.

В здании пахло мокрыми куртками, тёплой пылью и знакомой полиролью, которой протирали мебель в коридорах. Из дальнего класса доносились отдельные фразы, упорно повторяемые с начала, кто-то пробовал одну и ту же ноту на духовом инструменте. Марина поздоровалась с дежурной, взяла ключ и поднялась к себе. Здесь всё было оставлено так, как она сама расположила в пятницу: нотная папка на краю стола, карандаш между страницами журнала, небольшой стул возле пианино. Марина сняла пальто, расправила рукава и впервые за утро почувствовала, что хотя бы эти простые движения не требуют решения.

Первая ученица пришла чуть раньше, с красными от мороза щеками и расстёгнутым карманом рюкзака. Соня торопливо достала ноты, рассказала, что дома занималась каждый день, кроме субботы, и спросила, с чего начинать. Марина предложила сыграть знакомую пьесу целиком, села рядом и положила на колено раскрытую тетрадь. Девочка начала уверенно, затем замедлилась перед местом, которое на прошлом уроке они разбирали несколько раз. Марина слышала ошибку, но одновременно вспоминала, как Павел произнёс имя Яны, и запоздало поняла, что ученица уже смотрит на неё, ожидая замечания.

— Ещё раз отсюда, — сказала она и показала карандашом нужную строчку. Соня послушно переставила руки, сыграла несколько тактов и снова сбилась, на этот раз раньше. Марина почувствовала неожиданную, горячую злость, совершенно несоразмерную маленькой ошибке, и не успела остановиться. — Подожди. Ты вообще смотришь в ноты? Мы же всё это уже разобрали. Зачем ты сейчас опять делаешь то же самое?

Соня сразу убрала руки с клавиш. Она не заплакала, только сжала пальцы на коленях и опустила голову, так что Марина увидела пробор и плохо закреплённую заколку. В наступившей тишине из соседнего класса донёсся чей-то уверенный голос, потом несколько громких аккордов. Марина посмотрела на карандаш в своей руке и поняла, что всё ещё держит его остриём к странице, словно собирается ткнуть в ошибку ещё раз. Она положила карандаш на стол и придвинула стул ближе, заставляя себя сперва выдохнуть.

— Соня, прости меня, — сказала Марина, дождавшись, пока девочка поднимет глаза. Ей было стыдно, и хотелось оправдаться усталостью, но она удержалась от длинного объяснения. — Я сейчас слишком резко с тобой заговорила. Ты имеешь право ошибаться, мы для того и занимаемся, чтобы разобраться. Давай я покажу, где ты начинаешь торопиться, а потом попробуем вместе. Хорошо?

Девочка кивнула не сразу. Марина села за инструмент, сыграла короткий отрывок медленно и попросила Соню отбить нужный ритм ладонью по колену. Они повторили несколько раз, затем поменялись местами, и ученица снова положила пальцы на клавиши. Теперь Марина слушала только её. Когда трудное место получилось, она не стала хвалить чрезмерно, будто старалась купить прощение, а просто показала, что именно изменилось, и предложила закрепить. К концу урока Соня уже сама попросила сыграть с начала и, собирая рюкзак, забыла застегнуть тот же карман.

Следующие занятия прошли легче, хотя между ними Марина дважды выходила умыться. Она держалась за знакомый порядок: отметить домашнюю работу, выслушать, объяснить, записать, что повторить к следующему разу. Несколько раз ловила себя на том, что ждёт вибрации телефона в сумке, и в конце концов убрала его в нижний ящик стола. Когда последняя ученица ушла, за окнами уже стемнело. Марина закрыла журнал, сложила ноты и только тогда заметила, как затекла спина. Ей не хотелось возвращаться домой, но оставаться в пустом классе тоже было незачем.

Антон Шестаков постучал, когда она надевала пальто. Он держал в одной руке рабочую сумку, другой придерживал дверь, чтобы та не ударилась о стену, и спросил, можно ли посмотреть инструмент сейчас или лучше прийти утром. Марина знала его много лет, хотя никогда не пыталась вспомнить, когда именно он впервые появился в школе. За это время у него поседели виски, на лице стали заметнее складки возле рта, но двигался он так же спокойно и уверенно. Увидев, что она уже собирается, Антон предложил оставить всё на следующий день. Марина неожиданно для себя сказала, что совершенно не торопится.

Он работал недолго, а она сидела за столом, расстегнув пальто и положив сумку на соседний стул. Из коридора доносились шаги, хлопали двери, кто-то громко желал хорошего вечера. Антон несколько раз проверил звук, убрал инструменты и закрыл свою сумку. Марина поднялась, собираясь уходить вместе с ним, но он посмотрел на стоявшую возле журнала нетронутую чашку и спросил, пила ли она сегодня хоть что-нибудь горячее. Она хотела ответить, что дома завтракала, и вдруг не смогла вспомнить, допила ли утренний чай.

— Пойдёмте в преподавательскую, там ещё никого не выгнали, — предложил Антон, подхватывая сумку. Он сказал это буднично, будто приглашал пройти в соседнюю комнату по общему делу, и не стал рассматривать её лицо внимательнее, когда она замялась. — Я сам с обеда собираюсь чай выпить. Каждый раз кажется, что сначала нужно закончить ещё пять минут, а потом уже оказывается вечер. Кипяток, по крайней мере, нам достанется.

В преподавательской горела только лампа возле дивана. На столе стояла жестяная коробка с печеньем, лежали забытые кем-то варежки и раскрытая газета, возле чайника сохли две вымытые ложки. Марина взяла свою кружку из шкафа, привычно сполоснула, хотя та была чистой, и села ближе к батарее. Антон налил чай себе, придвинул к ней коробку и спросил, как прошёл день. Она ответила, что трудно, и приготовилась к следующему вопросу, но он только кивнул, словно такого объяснения было вполне достаточно, и стал рассказывать о споре с преподавательницей из соседнего кабинета.

Та весь день уверяла, что в инструменте появилось постороннее тонкое позвякивание. Антон несколько раз проверил всё, попросил её послушать вместе с ним и в конце концов обнаружил, что звук идёт от телефона, оставленного в кармане пальто на стуле. Преподавательница сначала не поверила, затем достала телефон и объяснила, что новый сигнал сообщений поставила внучка. Антон рассказывал без насмешки, воспроизводя собственную растерянность, когда звук снова возник уже после того, как он закончил работу. Марина представила знакомую коллегу, которая смотрела бы на телефон с таким же недоверием, как на нерадивого ученика, и неожиданно улыбнулась.

— Она вам поверила? — спросила Марина, обхватив кружку ладонями. Чай был слишком горячим, и пришлось немного подождать, прежде чем сделать глоток. — Или всё равно попросила ещё раз проверить? Я её знаю, она просто так не сдастся. Особенно если уже успела сказать кому-нибудь, что инструмент испортили.

— Попросила, конечно, — ответил Антон и тоже улыбнулся. Он отломил кусочек печенья, придерживая ладонью крошки, чтобы не рассыпать по столу. — И я проверил. Пока проверял, она выключила звук, потом включила обратно и спросила, не могу ли я заодно поставить ей что-нибудь попроще. Так что к концу дня я всё-таки устранил причину жалобы. Правда, немного не там, где собирался.

Марина рассмеялась тихо и сразу почувствовала непривычную слабость, словно после долгого напряжения отпустило что-то под рёбрами. Антон не обратил на это особого внимания, продолжил разговор о школьных делах, спросил, не изменилось ли расписание на следующую неделю. Она ответила, вспомнила, что один класс будут занимать дольше обычного, и объяснила, когда удобнее прийти. Постепенно разговор стал совсем обычным. Марина допила чай, взяла ещё одно печенье и поняла, что проголодалась; от этого простого открытия ей почему-то захотелось заплакать снова, но теперь она сумела спокойно дождаться, пока желание пройдёт.

У выхода Антон придержал тяжёлую дверь, пропуская её вперёд. На ступеньках было скользко, и Марина спустилась осторожно, держась за перила, пока он шёл рядом со своей сумкой. Они попрощались у дорожки, ведущей к остановке. Антон сказал, что завтра закончит работу в её классе, и попросил передать дежурной, если Марина решит прийти раньше. Она обещала и пошла к автобусу, чувствуя на лице холодный воздух. За время их разговора она ни разу не назвала Павла и не услышала ни одного вопроса, на который пришлось бы отвечать через силу.

Дома горел свет в кабинете. Марина разделась, вымыла руки и разогрела ужин; на этот раз смогла поесть, не заставляя себя проглатывать каждый кусок. Потом достала ноты на завтра и положила телефон рядом со столом. Дашино сообщение пришло, когда она записывала в ежедневник напоминание о перестановке урока. Сначала появился файл, затем несколько строк: дочь извинялась, что вчера не отправила, просила посмотреть всё спокойно и добавляла, что отец тоже переживает. Последней была просьба хотя бы теперь пожалеть его и постараться договориться.

Марина перечитала сообщение, не открывая файл. Перед глазами возникла Даша в прихожей, коробка с пирогом под мышкой, осторожная рука, коснувшаяся её пальцев на полке. Вчера ей хотелось верить, что дочь доедет домой, останется одна со своими мыслями и поймёт, что произошло за столом. Теперь прошёл ещё один день, а Даша всё так же просила пожалеть отца. Марина положила телефон, закончила запись в ежедневнике и только после этого снова взяла его в руки. Она открыла присланное, увидела знакомые строки и сохранила файл отдельно, чтобы не искать потом в переписке.