Развод в 53. Ты выставил мне счёт

Глава 1. Папка возле тарелки

Марина вынула мясо из духовки и поставила противень на деревянную доску, заранее отодвинув от края стола чашку с остывшим чаем. Горячий пар ударил в лицо, очки сразу запотели, и пришлось снять их, зацепив дужку мизинцем, потому что обе руки были заняты прихватками. Под фольгой негромко потрескивал жир. Она осторожно приподняла край, проверила ножом самый толстый кусок и только тогда позволила себе выдохнуть: не пересушила, хотя последние двадцать минут беспрерывно отвлекалась и дважды забывала, зачем подошла к холодильнику. Даша любила мясо именно таким, чтобы корочка оставалась тонкой, а середина легко расходилась под вилкой. Марина наклонилась ближе, полила верх собравшимся соком и снова прикрыла противень, оставив небольшую щель.

За окном медленно сыпал мелкий снег. На ступеньках уже лежал новый белый слой, хотя утром Павел выходил с лопатой, и Марина подумала, что надо будет попросить его ещё раз расчистить дорожку перед приездом дочери. Дом требовал чего-нибудь постоянно: то скользило крыльцо, то начинал гудеть насос, то в дальней комнате становилось холоднее, чем в остальных. Прежде она воспринимала эти хлопоты как неизбежную часть хорошей жизни, но теперь всё чаще ловила себя на желании закрыть за собой дверь небольшой квартиры и больше ни о чём подобном не думать. От школы до квартиры можно было бы дойти пешком. По дороге покупать хлеб, заходить в книжный, а не считать, успеет ли она на автобус, пока Павел занят и не может забрать её.

В среду он сам спросил, не хотела бы она перебраться в город. Марина тогда стояла возле стиральной машины с мокрым пододеяльником в руках и даже не сразу ответила, боясь неправильно понять неожиданную уступку. Павел повторил вопрос, уточнил, сколько комнат ей кажется достаточным, и велел пока не увлекаться объявлениями: сначала нужно спокойно поговорить. Вчера попросил позвать Дашу на обед, непременно одну, чтобы не приходилось ни под кого подстраиваться. Марина не стала выяснять, почему разговор о доме нельзя вести при зяте. Она решила, что мужу хочется обсудить с дочерью что-то ещё, возможно, их собственные жилищные планы, и всё воскресное утро думала о квартире с окнами во двор и о том, что весной они наконец смогут куда-нибудь уехать.

— Ты опять всего наготовила, — заметил Павел, появившись в дверях кухни, и остановился возле стола, на котором остывал яблочный пирог. Он уже переоделся в светлую рубашку и тёмные брюки, хотя обычно в выходные до самого вечера ходил в старом домашнем костюме. — Нас трое, Марин. Потом сама же будешь говорить, что устала. Что отнести?

Марина протянула ему салатницу и попросила поставить её подальше от батареи. Ей понравилось, что он спросил сам: в последние месяцы приходилось либо всё делать одной, либо отдельно объяснять, какую тарелку взять и куда отнести. Она проводила взглядом его широкую спину, знакомую складку ткани под лопаткой и почувствовала осторожное облегчение. После маминой смерти они словно никак не могли вернуться к обычной жизни, хотя Марина понимала, что возвращаться в точности было уже некуда. В комнате на первом этаже стояла застеленная кровать, в шкафу оставались несколько кофт, которые она всё собиралась разобрать, и всякий раз, проходя мимо приоткрытой двери, она невольно прислушивалась.

Даша приехала без десяти два, позвонила с крыльца, потому что не хотела лезть за ключами в сумку, и вошла вместе с порывом холодного воздуха. На плечах её пальто блестели снежинки, одна прилипла к ресницам и растаяла, когда она наклонилась поцеловать мать. Марина придержала её за локоть, чтобы та не поскользнулась на влажном коврике, и только после этого заметила, как крепко дочь сжимает телефон. Даша торопливо убрала его в карман, стянула перчатки и спросила, дома ли папа. Марина кивнула в сторону столовой и потянулась расправить загнувшийся воротник её пальто, но дочь уже расстегнула молнию.

— Как пахнет, мам. Ты мясо сделала? — Даша повесила пальто и заглянула через плечо матери на кухню, улыбнувшись привычной голодной улыбкой. — Я с утра только кофе выпила. Мы вчера поздно вернулись, и я сегодня никак не могла проснуться. Папа говорил к двум, я не опоздала?

— Почти всё готово, руки только вымой, — ответила Марина, убирая дочерины перчатки на полку, чтобы не потерялись. Одна была вывернута наизнанку, и она расправила пальцы, как делала, когда Даша ещё ходила в школу. — Пирога тебе потом положу с собой. И не надо пить один кофе, у тебя же после него желудок болит. В ванной чистое полотенце на крючке, я утром повесила.

За столом Даша села напротив отца, оставив Марине привычное место ближе к кухне. Так садились всегда, чтобы ей было удобнее приносить горячее, и раньше она не замечала в этом ничего особенного. Павел спросил о работе, дочь пожаловалась на человека, который второй раз переделывал уже согласованное задание, и они несколько минут обсуждали, как лучше ему ответить. Марина разложила мясо, выбрала для Даши кусок почти без жира, подвинула к мужу блюдо с картофелем. Пока они говорили, она вытерла каплю соуса возле его тарелки и наконец села сама. Ей хотелось рассказать, что в школе освободились удобные часы и, если они переберутся ближе, можно будет иначе распределить занятия, но Павел как раз задавал дочери следующий вопрос.

— Хорошо получилось, — сказал он, отрезав мясо и посмотрев на жену. Марина по привычке спросила, не слишком ли солёное, и он покачал головой, уже дотягиваясь до салата. — Всё нормально. Ты сама ешь, а то будешь опять доедать холодное. Даша, воды себе налей, графин рядом с тобой.

Марина взяла вилку, но есть почему-то не хотелось. Она всё прислушивалась, когда Павел перейдёт к тому, ради чего собирал их, и от этого обычный разговор о работе начинал казаться чрезмерно долгим. Дочь ела быстро, почти не поднимая глаз, изредка поправляла волосы за ухом и один раз проверила телефон под краем стола. Марина посмотрела на мужа, дождалась паузы и сказала, что утром всё-таки открыла объявления о квартирах. Только посмотрела, без звонков. Возле школы были два интересных варианта, и один даже с хорошей большой кухней, где можно было бы спокойно собираться, когда Даша придёт с мужем.

— Марин, давай пока без квартир, — перебил Павел и положил нож на край тарелки. Он вытер рот салфеткой, сложил её вдвое и придвинул к стакану, освобождая перед собой место. — Нам сначала другое обсудить нужно. Я потому Дашу и попросил приехать, чтобы потом не объяснять каждому отдельно. У меня есть женщина. Мы с тобой будем расходиться.

Марина ещё несколько секунд смотрела на него, ожидая продолжения, которое изменит смысл услышанного. Павел произнёс это тем же голосом, каким только что расспрашивал дочь о работе, и лицо у него осталось обычным, сосредоточенным, немного нетерпеливым. На манжете темнело маленькое влажное пятно: должно быть, задел салатницу, когда переносил со стола. Марина заметила его с ненужной отчётливостью, а потом почувствовала, что держит вилку слишком крепко и зубцы упираются в тарелку. Она осторожно разжала пальцы. Вилка звякнула, и Даша сразу подняла голову, словно ждала именно этого звука.

— Какая женщина? — спросила Марина, повернувшись к дочери и снова к мужу. Она понимала, насколько бессмысленно прозвучал вопрос, но другого пока не находилось. — Ты сейчас о чём говоришь? Ты же сам сказал про переезд. В среду, когда я… Паша, ты что сейчас сказал?

— Я сказал, что у меня другая женщина, — повторил он чуть медленнее, будто Марина не расслышала. Павел отодвинул стул, наклонился к стоявшей возле ножки кожаной сумке и достал тонкую серую папку. — И я хочу, чтобы мы нормально всё решили. Без лишних сцен, без попыток испортить друг другу жизнь. Квартира у тебя будет, мы это тоже обсудим. Я ничего не собираюсь от тебя скрывать.

— Мам, ты только выслушай сначала, — вмешалась Даша и положила телефон на стол экраном вниз. Она смотрела на мать напряжённо, почти просительно, но удивления на её лице не было. — Папа всё объяснит. Давай не будем сразу ругаться, мы ведь для того и собрались, чтобы поговорить спокойно. Ты ещё даже не знаешь, что он предлагает.

Марина медленно повернулась к дочери. Ей хотелось спросить, откуда Даша знает, что отец будет что-то предлагать, однако папка уже легла возле её тарелки, закрыв вышитую веточку на скатерти. Павел положил её аккуратно, не задев ни вилку, ни нож, затем сам открыл прозрачную обложку и развернул к жене верхний лист. От бумаги пахло свежей печатью. Вверху стояло «Предлагаемые условия», ниже шли несколько коротких пунктов, а потом таблица, которую Марина сначала приняла за перечень имущества. Ей даже стало немного легче от этой ошибки: дом, вещи, деньги — всё это хотя бы можно было понять, в отличие от женщины, вдруг появившейся посреди их обеда.

На второй странице она увидела своё имя и слова «Содержание в период декрета». Марина перечитала строку, провела взглядом вправо до суммы, вернулась обратно. Ниже стояли расходы за другие годы, лечение, отдых, помощь матери; некоторые строки сопровождались датами, возле других были только пояснения, написанные тем сухим языком, каким Павел обычно составлял списки необходимых покупок. Она перевернула лист и тут же вернула его назад, потому что не успела разобраться даже с первым. В груди неприятно стянуло, пришлось расправить плечи, чтобы вдохнуть глубже. Павел наблюдал за её руками и ждал, не пытаясь помочь.

— Это что такое? — Марина коснулась пальцем строки про декрет и подняла на него глаза. Голос получился тише, чем она собиралась, и ей пришлось повторить вопрос. — Паша, что значит «содержание»? Это деньги, которые ты давал нам, когда Даша маленькая была? На квартиру, на продукты? Ты их сюда зачем написал?

— Чтобы у нас была полная картина, — ответил Павел, придвигая к себе стакан. Он сделал глоток воды и поставил его точно на влажный кружок, оставшийся на скатерти. — Я много лет обеспечивал семью. Ты работала столько, сколько считала нужным, я никогда не заставлял тебя приносить столько же. Но теперь, когда мы делим нажитое, справедливо вспомнить, сколько ты уже получила. Я, между прочим, далеко не всё включил.

Марина посмотрела на цифру ещё раз. Она не помнила, чтобы они когда-нибудь обсуждали её жизнь с ребёнком в таких выражениях, и не понимала, откуда взялась эта сумма. В их первой квартире зимой промерзал угол возле окна, Дашину кроватку пришлось переставить, а сама Марина спала у стены, потому что Павел вставал раньше и ему было удобнее выходить со своей стороны. Она помнила кастрюльку с супом, который оставляла мужу на плите, помнила, как днём старалась успеть в магазин между кормлениями. Денег тогда действительно было немного. Тем непонятнее выглядела ровная, уверенная цифра, будто кто-то всё это время отмечал стоимость каждого её дня.

— Ты как это посчитал? — спросила она, подвинув лист к середине стола. Палец оставил на бумаге едва заметный след от соуса, и Марина машинально попыталась стереть его салфеткой. — Мы тогда на всё вместе тратили. Ты сам говорил, чтобы я пока не выходила, чтобы Даша подросла. Мы же это с тобой решали, Паша. Она не только мой ребёнок.

— Дашины расходы я тебе не предъявляю, — произнёс он с подчёркнутым терпением и взял нож. Пока говорил, отрезал от мяса небольшой кусок, но есть не стал, оставив его возле картофеля. — Не нужно передёргивать. Здесь то, что шло на тебя. За давние годы, конечно, приблизительно, я не могу каждую бумажку за тридцать лет хранить. Но ты сама понимаешь, что это не с потолка взято. И Даша понимает.

Дочь отвела глаза к своей тарелке. Марина ждала, что она сейчас скажет хотя бы что-нибудь о том, как смешно отделять материнский обед от детского, когда они обе ели из одной кастрюли, но Даша только взяла стакан и отпила воды. На её безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо. Марина неожиданно вспомнила, как они вместе выбирали платье, как дочь выходила из примерочной босиком, придерживая подол, и спрашивала, не слишком ли открыта спина. Тогда Марине казалось, что между ними есть вещи, которые никогда не придётся объяснять. Сейчас она не могла понять, почему дочь молчит именно там, где всё должно быть очевидно.

Следующая строка касалась лечения. Марина узнала сумму: Павел сам забирал документы, пока она ещё плохо ходила после операции, и потом долго не разрешал ей поднимать тяжёлую сумку. Она помнила, как стояла у кухонного стола, держась за край ладонью, а он наливал ей чай и ворчал, что нужно было позвать. Воспоминание оказалось таким ясным, что на секунду почти перебило происходящее. Марина подняла глаза на мужа и попыталась увидеть в его лице того человека, который поправлял ей подушку под спиной. Павел тем временем перевернул лежавший перед ним экземпляр на ту же страницу.

— Лечение тоже? — спросила она и почувствовала, как начинает дрожать нижняя губа. Чтобы это скрыть, пришлось прижать к губам салфетку, хотя вытирать было нечего. — Ты же сам меня отвёз. Сказал, чтобы я не думала о деньгах. Я ещё хотела подождать, а ты сказал, что ждать нельзя. Теперь это тоже вычитается?

— Марина, необходимость лечения не отменяет того, что я за него заплатил, — ответил Павел. Он нахмурился, и в голосе появилась знакомая усталость от разговора, который, по его мнению, слишком затягивался. — Я ведь не говорю, что не нужно было лечиться. Нужно было, и ты лечилась. Только деньги от этого ниоткуда не появились. Посмотри дальше, там всё вместе, не надо за каждую строку цепляться.

Дальше была поездка на их годовщину. Марина узнала её по месяцу и вдруг вспомнила жёлтый чемодан, который Павел купил ей перед отъездом, потому что у старого разошлась молния. Он поставил новый возле кровати, спрятав внутрь распечатанное подтверждение бронирования, и она сначала рассердилась, решив, что он опять приобрёл ненужную вещь. Потом смеялась и обнимала его, стоя на коленях возле открытого чемодана. Марина не стала рассказывать об этом сейчас. Даша была тогда у них дома и видела, как мать радовалась; достаточно было посмотреть на неё, чтобы понять, что напоминание ничего не изменит.

— Папа не просит тебя сейчас вернуть деньги, — сказала Даша, осторожно придвигая к матери верхний лист. Она говорила негромко, почти ласково, и от этого Марине становилось ещё труднее слушать. — Ты посмотри предложение целиком. После продажи дома тебе остаётся на квартиру, никто тебя на улицу не выгоняет. Просто нельзя сделать вид, что до сегодняшнего дня он для тебя ничего не делал. Ему тоже дальше жить надо.

Марина убрала руку, чтобы дочь не накрыла её своей ладонью. Она не собиралась делать это резко, но движение получилось таким быстрым, что Даша замолчала и выпрямилась. Несколько секунд слышалось только негромкое гудение холодильника за кухонной дверью. Павел посмотрел на дочь с неодобрением, словно та выбрала неудачный способ объяснения, потом снова повернулся к жене. Марина опустила взгляд на последнюю страницу. Внизу, перед итоговой суммой, стояла строка, которую она до сих пор не заметила: «Похороны матери». Справа было напечатано сто восемьдесят четыре тысячи шестьсот рублей.

Ей пришлось прочитать это дважды. Она помнила тот день почти без лиц: мокрый снег на чёрной ткани, чью-то ладонь под локтем, край гроба, за который зачем-то держалась, когда её уже просили отойти. Помнила, как вечером не могла найти мамину расчёску, хотя утром сама убрала её в ящик, и плакала из-за этого с такой силой, что Даша усадила её на кровать и долго гладила по плечам. Павел тогда занимался деньгами. Марина была ему благодарна за то, что не приходилось разговаривать с незнакомыми людьми и разбираться, кому сколько отдать. Теперь выяснялось, что он всё сохранил достаточно точно, чтобы прибавить к остальному и последние шестьсот рублей.

— Здесь мама, — сказала Марина, не поднимая головы. Она услышала собственный голос и с трудом узнала его: слова словно приходилось проталкивать через что-то плотное. — Ты похороны моей мамы написал. Паша, ты понимаешь, что это за деньги? Ты мне их сейчас предъявляешь?

— Я написал фактические расходы, — ответил Павел уже суше. Он положил нож и потёр переносицу большим и указательным пальцами, точно у него начинала болеть голова. — Ты сама тогда просила, чтобы я всем занялся. Я занялся, всё оплатил, тебя никто не дёргал. Или этого тоже не было? Марин, мы можем вообще ничего не считать, только тогда какой смысл разговаривать?

— Даша, посмотри, — попросила Марина, поворачивая лист к дочери. Бумага зацепилась за тарелку, угол загнулся, и она почему-то разгладила его, прежде чем продолжить. — Это бабушка. Ты же была со мной. Ты помнишь, как мы… Я не понимаю, почему ты молчишь. Скажи ему.

Даша посмотрела на строку, но не наклонилась ближе, не спросила, откуда она взялась. Марина заметила это сразу, с болезненной ясностью, и всё-таки продолжала ждать. Дочь прикусила губу, перевела взгляд на отца, затем снова на мать. В двадцать девять лет она ещё иногда делала то детское движение плечом, которым прежде пыталась освободиться от неприятного разговора, и сейчас Марина увидела его снова. Ей захотелось протянуть руку, поправить дочери волосы за ухом, вернуть на несколько минут прежнюю Дашу, которая сидела с ней осенью на кровати. Вместо этого она крепче прижала пальцы к загнувшемуся углу листа.

— Мам, папа ведь действительно платил, — произнесла Даша наконец. Она нахмурилась, будто сама страдала от необходимости объяснять такое, и заговорила быстрее. — Я понимаю, что тебе больно это видеть. Но если вы обсуждаете деньги, наверное, нужно учитывать всё. Не надо сейчас делать из этого… Ты только не начинай скандал, пожалуйста. Мы же ещё даже до конца не поговорили.

Марина медленно собрала листы в прежнем порядке. Один никак не попадал под другой, соскальзывал на скатерть, и Павел протянул руку помочь, но она удержала край папки. Ей нужно было несколько секунд, чтобы ничего не говорить. Она боялась, что, если откроет рот сразу, начнёт плакать так же беспомощно, как осенью, а они будут сидеть напротив и ждать, когда она успокоится и снова станет способна обсуждать предложенную сумму. Марина закрыла прозрачную обложку, провела ладонью по серому корешку и отодвинула папку от тарелки.

— Сегодня я ничего решать не буду, — сказала она, глядя на Павла. Слова вышли ровнее, чем она ожидала, и это позволило продолжить. — Я тебя услышала. И всё это прочитала. Но соглашаться сейчас ни с чем не стану. Мне нужно время.

— С чем именно ты не согласна? — спросил он и подался вперёд, сразу возвращаясь к листам. Павел потянул папку к себе, открыл на первой странице и постучал ногтем возле нижнего пункта. — Давай конкретно. Я же не требую, чтобы ты прямо за столом что-то подписывала. Скажи, что в целом тебя устраивает, и на следующей неделе спокойно всё оформим. Зачем опять растягивать?

— Я не сказала, что меня устраивает, — ответила Марина и впервые за весь разговор посмотрела ему прямо в глаза, не пытаясь найти там прежнюю нежность. Она всё ещё плохо понимала, что будет вечером, где он собирается спать и как ей завтра идти на работу с этим знанием, но повторить собственные слова оказалось возможно. — Я сказала, что сегодня ничего решать не буду. Пожалуйста, больше меня сейчас не спрашивай. Я не могу продолжать.

Павел откинулся на спинку стула и выдохнул через нос. Даша потянулась к стакану, передумала и убрала руки под стол; на её лице появилось то закрытое, обиженное выражение, с которым она прежде выслушивала материнские замечания. Марина смотрела на них обоих и чувствовала, как усталость постепенно становится тяжёлой, почти физической. Ещё час назад она думала о большой кухне в новой квартире и о том, куда поставить стол, чтобы всем хватило места. Теперь хотелось только встать, но даже это казалось неудобным, будто она нарушит какое-то правило и даст им ещё один повод говорить о её неспособности вести себя спокойно.

— Ну хорошо, — сказал Павел после паузы, закрывая свою копию. Он достал телефон, посмотрел на экран и поднялся, отодвинув стул привычным движением колена. — Почитай ещё раз без эмоций. Я никуда не исчезаю, можем потом вернуться к разговору. Даша, ты чай будешь? Марина пирог испекла.

Дочь тихо ответила, что ей уже пора. Марина встала вместе с ней и пошла на кухню, хотя никто не просил её ничего приносить. Пирог лежал на доске под полотенцем, возле него стояла коробка, приготовленная утром для Даши. Марина сняла полотенце, отрезала два куска и уложила внутрь, стараясь не раскрошить корочку. Руки знали, как подхватить ломтик широким ножом, как сложить бумагу, чтобы начинка не испачкала крышку. Она закончила и только тогда поняла, что всё ещё делает то, что обещала дочери, когда та вошла в дом.

В прихожей Даша уже застёгивала пальто. Павел поднялся в кабинет, и сверху донёсся короткий звук закрывшейся двери. Марина протянула коробку, дочь взяла её обеими руками и неловко поблагодарила, будто подарок сейчас чем-то мешал. На коврике темнели мокрые следы от сапог. Марина посмотрела на них, подумала, что потом нужно будет вытереть пол, и почувствовала слабую злость на собственную голову, которая продолжала замечать такие вещи.

— Мам, ты только не накручивай себя, — сказала Даша, прижимая коробку к боку, чтобы освободить руку для сумки. Она снова заговорила тем осторожным тоном, которым просила выслушать отца за столом. — Папа не хочет тебе плохого. Просто так получилось, и теперь надо как-то всем дальше жить. Я тебе вечером электронный вариант пришлю, там удобнее посмотреть. Можно спокойно открыть и разобраться.

— Какой вариант? — спросила Марина, хотя уже поняла. Она стояла возле вешалки, положив ладонь на край полки, и чувствовала под пальцами мелкую царапину, которую давно собирались закрасить. — Откуда он у тебя, Даша? Папа тебе заранее всё это прислал?

— Ну да, я же ему помогала, — ответила дочь и на секунду замерла, заметив выражение материнского лица. Потом торопливо поправила ремень сумки и добавила: — Он записал расходы, а я свела в таблицу, чтобы было понятно. Просто привела в нормальный вид. Мам, это ничего не меняет, ты всё равно должна сначала сама посмотреть. Я поэтому и говорю, что пришлю файл.

Марина не ответила. Даша потянулась поцеловать её на прощание, но остановилась на полпути и только коснулась материнской руки, лежавшей на полке. Ей пришлось переложить коробку, чтобы открыть дверь, и Марина зачем-то придержала её, пропуская дочь на крыльцо. Холодный воздух коснулся разгорячённого лица. Даша сказала, что позвонит, осторожно спустилась по присыпанным снегом ступенькам и пошла к машине. Марина ещё несколько секунд стояла в открытых дверях, потом закрыла дверь и повернула ключ в замке.

В столовой всё осталось почти как прежде. У Павла на тарелке лежал недоеденный картофель, у Даши — тонко срезанный край мяса; её стакан был передвинут ближе к середине стола, на скатерти расплывалось влажное пятно. Марина взяла дочерину тарелку, собираясь отнести на кухню, но поставила обратно. Рядом лежала папка, и сквозь прозрачную обложку виднелись аккуратные края листов. Даша выравнивала эти строки, читала их раньше, чем сегодня сняла в прихожей перчатки, раньше, чем поцеловала мать и спросила, что пахнет из духовки. Она знала, что лежит в папке возле тарелки, и всё равно приехала помочь отцу объяснить, почему Марина должна согласиться.

Глава 2. Пока я благодарила

Марина всё-таки убрала со стола, хотя потом не смогла бы объяснить, зачем сделала это сразу. Отнесла на кухню тарелки, переложила оставшееся мясо в стеклянную форму, вытерла со скатерти воду. Дашин стакан поставила в раковину последним и некоторое время держала под струёй, глядя, как пузырьки воздуха собираются на дне. Наверху негромко разговаривал Павел. Отдельных слов было не разобрать, только знакомые понижения голоса, короткая пауза, смешок, и Марина выключила воду, чтобы услышать лучше, а затем с отвращением к себе повернула кран снова. Она стояла в собственном доме и пыталась определить по интонации мужа, с кем он говорит, будто за последние полчаса разучилась задавать прямые вопросы.

Папку она оставила в столовой. Перед тем как подняться наверх, посмотрела на неё с порога, но брать не стала: ей хотелось поговорить о другом, хотя она ещё не знала, как заставить Павла это понять. На лестнице под ногой привычно скрипнула третья сверху ступенька. Муж обещал посмотреть её ещё летом, потом стало не до того, и Марина несколько раз подкладывала под расшатавшуюся дощечку сложенную бумагу, пока не перестала замечать звук. Сейчас почему-то вспомнилось, как они только въехали сюда и Павел, услышав каждый новый скрип, немедленно шёл за инструментами. Ему нравилось самому показывать, что всё исправлено, а она послушно наступала на ступеньку и говорила, что стало гораздо лучше.

Дверь кабинета была приоткрыта. Павел сидел за столом, повернувшись боком к окну, и смотрел в телефон; свой экземпляр расчёта положил возле клавиатуры под очечник. Когда Марина вошла, он поднял голову и сразу придвинул бумаги ближе, очевидно решив, что она наконец готова продолжать. Это движение остановило её возле кресла. Она увидела, насколько мало сомнений оставалось у него в цели любого их разговора, и поняла, что сейчас опять услышит о расходах, сроках и квартире, которую ей позволят купить. Павел указал на кресло ладонью, ожидая, что она сядет.