Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

Я резко останавливаюсь. Кровь стучит в висках тяжелым молотом. Челюсти сжимаются до белого скрежета, зубы ноют от напряжения.

Вот сейчас он решил меня словесно унизить. Наказать за то, что я отказываюсь от диалога с ним.

— А почему не бегала, когда была моей женой? — голос Паши приближается. — Забавно. Сейчас, значит, силы нашлись на пробежки два раза в день и тренажерные залы, а в браке со мной… ты, бедная несчастная, болела, да?

Медленно выдыхаю:

— Но у меня, правда, были проблемы…

— А сейчас они исчезли? — насмешливый голос Павла совсем близко. — Все гормоны в норме, да?

— Да, — резко разворачиваюсь к Павлу. — Все пришло в норму. Идеальные анализы…

Он медленно наклоняется ко мне. Его тень падает мне на лицо. Скалится в улыбке:

— Врешь, — прищуривается и его глаза вспыхивают темными искрами, — я запросил твои анализы в клинике. Стали чуть лучше, но не совсем не в норме.

Я молчу.

Я теряюсь от его признания, что он следит за моими анализами и лечением.

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем ты лезешь в мою личную жизнь?

— Закралось подозрение, дорогая моя Мира, что ты мне лапшу на уши вешала со своими проблемами со здоровьем, — прищуривается. — Со мной отец на днях поделился, что мать после сорока перестала его к себе подпускать под предлогами, что у нее то эрозия, то молочница, то еще какая-то херобора… Ты же меня также динамила, а я тебе верил.

— Но я не врала, — цежу сквозь зубы.

— Развелись, а ты бегать начала, — хмыкает. — Спортсменка, прям, а до этого сил не было. Значит, были, да?

— Свали в закат, Паша, — цежу в его самодовольное лицо.

— Были, но не для меня, — улыбается шире. — Вот я и говорю, обычная бабища, которая начинает из себя хоть что-то представлять лишь после развода, а в браке… а зачем в браке стараться? Рядом с мужем будет стонать и страдать, как умирающая чайка…

— Ну, хоть не мумия! — смеюсь я.

— Ты все сделала, чтобы стать для меня мумией, Мира. Лишь бы я тебя не трогал, лишь бы не смотрел в твою сторону, — недовольно прищелкивает языком, — и… — он наклоняется и делает вдох у моей шеи.

Глубокий и задумчивый, а после всматривается в мои глаза:

— Что это, Мира? Крем для тела? — улыбается шире и пробегает пальцами по моей шее.

Я отшатываюсь и закрываю шею ладонями.

— Да, ты определенно начала пользоваться кремами, — его глаза полны разочарования, — а что мешало для меня намазаться каким-нибудь кремушком?

— Проваливай… — отступаю.

— А я тебе отвечу, Мира, — делает ко мне шаг, — ты сама хотела выйти из этого брака. Ты сама не хотела быть со мной. Ты сама все привела к тому, чтобы мы развелись, но… я козел, а ты — жертва.

21

Вот правда.

А что мне мешало бегать и ходить в тренажерный зал, когда я была в браке?

Что мне мешало мазать на себя жирные и душистые крема, которые сейчас мягко восстанавливают мою кожу и убирают мерзкую сухость?

И что мне мешало в браке купить алое платье с тонкими бретельками на ужин с мужем?

М? Что же…

Теперь это алое платье и эти туфли на высокой шпильке я надену на его свадьбу. И ведь… я не одна такая.

Многие женщины именно после развода начинают прихорашиваться.

Назло бывшему мужу. Чтобы обалдел, какую красавицу потерял. Чтобы локти кусал. Чтобы волосья повыдергивал из всех мест, до которых дотянется. Чтобы новая мымра стала ему противна.

Да, назло бывшему мы можем надеть под платье стринги, а вот “нарадость” мы почему-то не ничего не можем.

— Ты же сама обещала, — дочка Полинка сидит на пуфике у окна, — два раза.

Она на свадьбу отца оделась скромно и элегантно: пыльно-розовое платье футляр чуть ниже колена и бежевые туфли лодочки.

Я же рядом буду выглядеть как очень дорогая шлюха, которая решила все внимание на свадьбе обратить только себя. Я буду как факел.

Многие будут смотреть на меня даже против своей воли. Так работает красный цвет, глубокое декольте и открытые плечи.

В браке с Павлом я так не одевалась. Я же из консервативной семьи, где уважают элегантность, классический стиль и женскую сдержанность, а меня вдруг в сорок пять потянуло к красному.

Опять назло.

— Да, пап, я у мамы, — вздыхает Полина в телефон и выдергивает меня из напряженных размышлений. — Нет, она не передумала, — переводит на меня многозначительный взгляд, — серьги вот выбирает…

А после включает громкую связь. Я в ярости выпучиваю на нее глаза и показываю кулак и замираю, когда слышу смешливый и высокомерный голос Павла:

— Уж не решила твоя мама затмить невесту?

— Это уже проблемы твоей невесты, папа, — парирует Полинка, придерживая телефон у губ. — Но…

Полина окидывает меня оценивающим взглядом и хмыкает:

— Но… посмотреть есть на что.

— Я даже заинтригован, Поля, — Павел смеется.

И смеется он не лживо, не в напряжении, а в легкой мужской беззаботности, которой у него не было рядом со мной уже очень давно.

Я его таким не слышала, наверное… больше двух лет.

В груди колет, и я отворачиваюсь от дочки, закусив губы.

Осознаю, одну очень горькую правду для меня, как для женщины. Я бы продолжила бы быть с Павлом в браке, если бы не его измена. Меня бы не сподвигли на бунт и развод ни его угрюмость, ни наши молчаливые напряженные вечера, ни пустые ночи без поцелуев и даже объятий.

Господи, да я ведь радовалась тому, когда Павел не проявлял ко мне игривый интерес и попыток развести на близость.

Все очень закономерно в наших отношениях, и даже мое красное платье с высокими шпильками.

Паша, пусть и жесток в своих словах, но прав: обычная бабища, которая только после развода очнулась.

Нас таких — много, и моя беда — беда многих женщин моего возраста.

— Пусть твоя мама наденет те серьги, которые я ей подарил на наши двадцать лет, — хмыкает Паша на той стороне. Его голос немного сдавлен, и я делаю вывод, что он сейчас затягивает галстук на шее, — посоветуй их. Она их редко носила, а они мне нравились… — задумчиво замолкает и через пару секунд тихо говорит, — это был мой последний подарок, который был куплен с долгими и мучительными выбором и сомнениями.

— Последний? — Поля не верит и разводит на новые откровения отца, который не подозревает, что я его слышу.

— Да, — Паша подтверждает свои слова, — потом все этими подарками секретарша занималась. И знаешь, — опять смеется, — они вызывали больше восторга у твоей мамы.

Вот как. И я ведь не могу крикнуть, что он не прав, что он сейчас наговаривает, но… все его задумчивые слова — правда.

— Полюш, значит, мама на тебе и на Антоне, — что-то там на его стороне стукает и шуршит, — да… про серьги не забудь. Если, кончено, она их не продала. Она же могла, — недовольно цыкает.

Но я те серьги не продала. Я о них, честно сказать, совсем забыла.

— Хорошо, — Поля подмигивает мне, — про серьги маме подскажу.

22

Ни одной женщине не хочется, чтобы в семейном архиве на фотографиях со свадьбы красовалась бывшая жена мужа. Да еще в алом платье, с голыми плечами и на высоких шпильках.

Я представляю, как будет внутри божены все переворачиваться от злобы и ревности, когда она будет рассматривать присланные снимки на одобрение, а там я.

В алом платье и с очаровательной рядом с ее мужем.

Она думала, что избавилась от меня?

Она думала, что я буду из тех бывших жен, которые в слезах и соплях уползут в нору?

А почему бы мне не устроить дружбу с Павлом? Он же мне не чужой человек. Двадцать пять лет брака, общие дети и скоро, вероятно, пойдут внуки.

Хорошо Божена устроится, если я сейчас, вся такая гордая и обиженная, исчезну из жизни ее мужа.

Это прям идеальный сценарий для каждой наглой шалавы, которая считает, что бывшая жена должна свалить в туман.

Нет.

Иду я на свадьбу Божены и Паши не для того, чтобы сдержать свое слово, а для того, чтобы подпортить ее своим присутствием.

Я повеселюсь. Я постараюсь быть на каждой фотографии. Наглая, яркая и веселая.

— Мам, ты что-то явно задумала, — вздыхает рядом Антон.

— Я задумала сегодня повеселиться, — честно признаюсь я. — Какое событие. Мы женим вашего папу на молодой шлюшке.

Мы стоим в торжественном зале ЗАГСА и ждем, когда массивные двери распахнуться и войдут жених с невестой.

В стороне несколько фотографов снуют туда-сюда и фотографируют гостей. Один из них — со стороны нашей семьи.

— До сих пор не могу поверить, что ты пришла, — вздыхает мама за моей спиной.

— Почему вам можно, а мне нельзя? — я медленно оглядываюсь на маму, открывая линию шеи, и чувствую как фотоаппараты, наведенные на меня, щелкают.

— И как ты разоделась? — мама пожимает с осуждением губы. Выдыхает и шипит, — как шлюха!

— Бабуль, — Полина по другую сторону от меня оборачивается, — что ты завелась?

— Я на твою мать сильно обижена.

— На что на этот раз, бабуль?

— Она меня не любит, — шепчет мама. — Вот и все.

Я чувствую на себе заинтересованные и любопытные взгляды других гостей. Они ждут от этой свадьбы шоу. Возможно, даже драку невесты и бывшей жены.

Обычные свадьбы — скучные и предсказуемые, а тут… бывшая жена явилась. Зачем? Будет ли скандал? Будут ли слезы?

Я прям коже ощущаю их предвкушение.

— Милая, — успокаивает папа маму и берет ее за руку, — у нашей дочери сейчас сложный период. Она бунтует.

— Она меня в могилу загонит…

— Мне придется сразу за тобой, — усмехается папа.

Теперь я оглядываюсь на отца. Я возмущена. Он не имеет никакого морального права говорить такие нежности той женщине, которой изменял всю жизнь.

— Опять похороны себя устраиваете? — усмехается моя бывшая свекровь чуть по диагонали. — На жалость давите?

— Ты бы заткнулась, — шипит мама. — Я только из-за уважение к твоему сыну сейчас не плюю тебе в лицо.

— Да вот мой сын тебя и жалеет, — Мария Николаевна косится на маму. — И всегда жалел. И немудрено, — кривит морщинистые губы в розовой помаде и поправляет бриллиантовое колье на тонкой шее, — с дочерью никакого тепла… Да у нее ко мне больше любви, чем к тебе. Тебя-то сдаст в дом престарелых, а меня… к себе возьмет.

— Дорогая, — бывший свекр Виталий Васильевич приобнимает супругу и сердито шевелит седыми усами, — просто игнориуй…

— Как ты меня игнорировал двадцать лет назад, — мама высокомерно хмыкает и вскидывает подбородок.

И только моя бывшая свекровь хочет разразится криками, как нас оглушает марш Мендельсона и распахиваются тяжелые двери торжественного зала.

Как вовремя.

Я даже облегченно выдыхаю. Драка моей мамы и бывшей свекрови откладывается.

Все головы, как по команде, повворачиваются к распахнувшимся дверям. Там, залитая светом софитов, стоит наша сладкая парочка.

Мой бывший муж в строгом смокинге выглядит хорошо: горделивая и немного ленивая осанка, властные и твердые шаги… Он не нервничает, как нервничал со мной, когда ему было девятнадцать.

Рядом с ним — плывет Божена в ослепительно белом, пышном платье. Да, платье дорогое, но безвкусное. Рядом фыркает Полина. Она тоже не одобряет выбор невесты.

Идут по ковровой дорожке. Все аж затаили дыхание, а взгляд Павла цепляется за мое красное платье, он удивленно косится, вскинув бровь.

Первые бесячие фотографии — есть: жених смотрит на бывшую жену, а не на невесту.

23

Воздух в зале густой от смеси дорогих духов, пыльцы из букетов и какого-то приторного запаха свечей – пахнет фальшью. Паша ведет Божену под руку, его пальцы сжимают ее локоть слишком крепко, по-хозяйски. Она плывет в облаке тюля и кружев, улыбка застывшая, нарисованная, но глаза блестят победой.

Они останавливаются перед столом сотрудницы ЗАГСа. Та, румяная и улыбчивая, начинает говорить. Голос ее звучит с фальшивой торжественностью – заученные, пустые слова о любви, верности, семье. Я не слышу. Я вижу только его руки. Большие, знакомые до каждой прожилки и венки, чуть грубоватые. Эти руки когда-то согревали меня.

— Обменяйтесь кольцами, пожалуйста," — произносит сотрудница.

К молодоженам с подушкой, на которой лежат кольца, выходит младший брат Божены — очаровательный серьезный десятилетка в стильном костюмчике. Семья невесты притаилась по другую сторону от ковровой дорожки. То мать, то отец, то другие родственники кидают в мою сторону осуждающие взгляды.

А я им улыбаюсь. Их лица краснеют от гнева: я порчу свадебку их дочки.

Божена протягивает руку, ее пальцы дрожат чуть заметно. Паша берет тонкое золотое колечко с атласной подушки. Он делает это медленно, почти театрально.

Мысль, что для меня старается.

Его большой палец скользит по подушечкам ее безымянного пальца – Он нанизывает кольцо. Оно скользит легко, слишком легко. Как будто оно всегда там должно было быть. Холод золота против ее теплой кожи. Я помню, как он надевал мое – тогда его руки дрожали, а взгляд был таким... нежным.

Теперь же – только сосредоточенная точность хирурга.

Теперь ее очередь. Ее ручка с маникюром цвета персика берет массивное мужское кольцо – платину, кажется. Она подносит его к пальцу Паши. Ее пальчики кажутся такими хрупкими рядом с его ладонью. Кольцо встает на место.

Гулко стучит мое сердце. Бум. Бум. Бум. Громче слов сотрудницы ЗАГСа.

—И по законам Российской Федерации, а также по велению ваших сердец... – сотрудница делает паузу для эффекта, – ...жених, вы можете поцеловать невесту!

Аплодисменты. Вспышки фотокамер. Божена зажмуривается, поднимает лицо, ее губы, подкрашенные нежно-розовым, уже полуоткрыты в ожидании. Паша не спешит. Он поворачивается к ней всем корпусом. Его руки поднимаются, медленно, как в замедленной съемке. Ладони охватывают ее лицо – большие, смуглые на фоне ее фарфоровой бледности.

Большие пальцы ложатся ей на скулы. Он наклоняется. Его тень падает на нее. И в этот момент, когда расстояние между их губами – сантиметр, когда Божена уже замерла в предвкушении, его взгляд – острый и насмешливый, – резко скользит по ее виску и перекидывается… Прямо на меня.

Наши глаза встречаются. В его – не любовь к невесте, не торжество. Там – вызов. Чистый, ледяной вызов. И он... подмигивает. Один раз. Быстро, почти незаметно. Уголок рта дергается в едва уловимой усмешке.

А потом его губы опускаются на губы Божены. Крепко, властно, демонстративно. Она вскрикивает от неожиданности, но звук тонет в аплодисментах. Поцелуй не нежный, не любовный. Он – акт обладания. Маркировка территории. Для нее. И для меня.

— Что же теперь мой выход, — вздыхает рядом наша дочь Поля.

В руках у нее мой скромный букет нежных розовых пионов, который она должна была подарить невесте, ведь все приличия должны быть соблюдены.

Адреналин бьет в виски, горячий и ясный. Страх? Нет. Теперь только азарт. Ты начал, Павел. Теперь моя очередь.

Я резко выхватываю букет из рук Полины. Она вскрикивает от неожиданности шепотом:

—Мам!

— Нет, это мой выход, — говорю я. — Как же не поздравить твоего папу с самым счастливым днем.

— Не лезь, Поль, — Антон поправляет очки на носу. — Мы просто наблюдаем.

Делаю шаг вперед. Потом второй. Алый шелк платья шуршит, каблуки четко стучат по паркету, отбивая ритм моего бешеного сердца. Десятки глаз, десятки камер поворачиваются ко мне. Шепоток пробегает по залу:

— Это же бывшая жена... О Боже... Что она…

Стараюсь для ваших сплетен, мои дорогие.

— Может, мы ее остановим? — спрашивает моя мама.

— Поздно, — отвечает печально моя бывшая свекровь. — Хотя такой мне Мира больше нравится. А то тебя напоминала в молодости…

Камеры щелкают со всех сторон.

Да, я — бывшая жена.

Да, я не боюсь этой свадьбы.

Да, я намерена превратить ее в фарс.

Да, я хочу, чтобы о свадьбе Божены и Павла судачили накаждом углу и всякий раз перескакивали с невесты на меня.

Я буду главной героиней этой свадьбы.

Вижу, как Божена, оторвавшись от его губ, ловит каждое мое движение. Ее глаза — круглые, испуганные, как у крольчихи перед выстрелом.

А Павел вскидывает бровь.

— Я так за вас рада! — ускоряю шаг и расплываюсь в улыбке. — По праву бывшей жены первый букет невесте буду дарить я!

24

Я делаю шаг. Каблук четко стучит по паркету, звук гулко отдается в моей груди. Шаг. Еще шаг. Подхожу вплотную. Чувствую, как Божена инстинктивно отстраняется, но рука Павла на ее локте удерживает ее на месте.

Протягиваю пионы. Их нежно-розовые головки дрожат у меня в руках. Божена машинально, как во сне, берет их. Ее пальцы ледяные, влажные, скользят по моим. В глазах – паника и полное непонимание.

В этот момент я приобнимаю ее за плечи. Чувствую, как она вся сжимается, замирает. Наклоняюсь к ее щеке. Пахнет тональным кремом и потом. Целую. Легко, как бы невзначай. Шепчу прямо в маленькое ушко под фатой:

— Я не шутила, когда говорила, что приду на вашу свадьбу.

— Что ты задумала…

Отстраняюсь, ловлю ее взгляд – Божена растеряна в полном недоумении. Она не двигается, букет пионов прижат к груди, как щит. Адреналин бьет в виски горячими волнами. Поворачиваюсь к Павлу.

Он стоит неподвижно, как изваяние. Лицо – каменная маска. Только глаза живые – темные, глубокие, смотрят на меня с прищуром, с немым вопросом и… любопытством? Чего ждешь, Паш? Скандала? Слез?

Или я тебя сейчас развлекаю?

Вероятно, дело в том, что я сейчас явно развеяла его скуку.

В его глазах столько жизни, что мне вновь становится больно за наше прошлое, в котором его взгляды на меня были всегда уставшими, терпеливыми или раздраженными.

Поднимаю руку. Касаюсь его щеки. Кожа гладкая, только что выбритая, пахнет его дорогим, терпким одеколоном – запах, который когда-то сводил меня с ума. Теперь он обжигает. Улыбаюсь шире, впиваясь взглядом в его.

— Павел… — мой голос звучит ниже, интимнее. — Не думала, что нас ждет вот такое будуще... Развод… а после твоя свадьба. — Делаю паузу, ловя его дыхание – ровное, слишком ровное. — Но… я желаю тебе счастья.

Он прищуривается сильнее. Сомнение, настороженность, недоверие – все это читается в его взгляде. Его губы плотно сжаты. Он не верит ни единому моему слову.

Потому что он знает — не желаю я ему счастья с Боженой. Я желаю ему тоски рядом с ней. Зудящего неудовлетворения. Скуки.

— Но эта свадьба не изменит того, что ты был в моей жизни, а я была… в твоей.

И тут – порыв. Дикий, неконтролируемый. Прежде чем мозг успевает крикнуть «стоп!», тело уже движется. Я встаю на цыпочки, руки сами взлетают к его лицу, ладони прижимаются к горячим щекам.

Я его целую.

Не нежно. Не по-дружески. Глубоко, властно, с языком. Со всей яростью, обидой, тоской и с той страстью, что оставила меня после двадцати пяти лет брака.

Вкус его – знакомый, родной – кофе, мята, что-то неуловимо его. Взрыв в голове. Щелчки фотоаппаратов становятся частыми, как пулеметная очередь, сливаясь в один оглушительный треск.

За спиной – взрыв шепота, возглас ужаса, чей-то сдавленный крик. Но сейчас существуют только его губы, его тепло, его неподвижность.. Он не отталкивает. Не отвечает. Но и не отстраняется. Замер.

Шок? Удивление? Что-то еще? Но его дыхание сбилось.

Я отрываюсь первой. Резко. Стою перед ним, дышу часто-часто. Губы горят. Улыбаюсь. Широко, вызывающе и даже безумно.

Поднимаю руку, вытираю тыльной стороной пальцев влагу с губ – его слюну, свою помаду. Движение небрежное, дерзкое.

Тишина на секунду становится абсолютной. Даже фотографы замерли.

— ТЫ, ЧТО, ШАЛАВА УСТРОИЛА?! — Визгливый, истеричный крик разрывает тишину. Мать Божены, тучная женщина в перетягивающем ее кричащем платье, кидается ко мне, лицо багровое от ярости, кулаки сжаты.

Но она не успевает сделать и двух шагов.

— Да кто это еще тут шалава?! — Голос моей матери отвечает жестко и тихо. Ледяной, смертельно опасный.

Смело выходит горделиво в ыходит к скандальной тетке, осанка – королевы, готовой казнить дерзкого плебея. Ее взгляд – презрительный, уничтожающий.

— Уж не тебе, лимита, про шалав-то говорить. Свою-то дочь погляди, в чужую постель пролезла!

Божена, наконец, ахает, будто очухивается от транса. Букет пионов выскальзывает из ее ослабевших пальцев, падает на ковер с глухим шлепком. Лепестки рассыпаются. Она отшатывается, лицо мертвенно-белое, глаза – огромные. Она разворачивается и кидается прочь, к дверям в углу зала, за которыми коридор ведет к уборным ЗАГСа. Ее белое платье мелькает, как призрак.

Хаос. Гул голосов нарастает. Кто-то кричит, кто-то смеется нервно. Фотографы носятся, как стервятники, ловя каждый кадр: разбитый букет, убегающую невесту, разъяренных матерей, нас с Павлом.

К нам подскакивают Поля и Антон. Поля хватает меня за руку выше локтя, ее пальцы впиваются в кожу.

— Мам, все, хватит! — Ее голос резкий, командный. — Тебе нужен воздух. Пойдем. Сейчас же.

Антон встает рядом с Павлом, загораживая его от части взглядов, его лицо – маска холодного раздражения.

— Пап, у тебя невеста убежала… Если ты не отменяешь свадьбу, то…

— Не отменяю.

Он смотрит на меня. Все так же прищурившись. Шок прошел. В глазах теперь – буря. Гнев? Недоумение? Что-то еще, темное и незнакомое? Его губы все еще влажные от моего поцелуя. Он не вытирает их.

Поля уже тянет меня к выходу, к боковой двери, подальше от центрального ада. Я сопротивляюсь на мгновение, оглядываюсь через плечо. Ловлю его взгляд. И подмигиваю. Один раз. Быстро, дерзко, с той самой вызывающей улыбкой, нак оторую я только способна.

— Нас ждет еще банкет, милый, — шепчу на прощание, зная, что он прочтет по губам.

***

Предлагаю в ожидании следующей главы заглянуть в мою новинку к семье Грозновых

Бывший муж. Ты забыл, как любил меня https://litnet.com/shrt/P3ER

— Разведемся тихо-мирно, — внезапно заявляет мой муж Слава. — Ради наших мальчиков, Карина. Без скандалов.

— Что… — листва шуршит под моими ногами.

— Я больше не вижу смысла, Карина. — он говорит это тихо. — Ты прекрасная жена и мать, но ничего не горит. Просто… кончилось. И в этом нет твоей вины, но так бывает у мужчин… Перегорает.

— У тебя есть другая? — хрипло спрашиваю я.

Он кивает.

— Сегодня я вас познакомлю.

Я научилась жить без него. Прошло 10 лет.

На дне рождении нашей трехлетней внучки он поднимает на меня взгляд, улыбается, и в груди опять ноет. Ноет о нашем прошлом, о нашей любви.

Но… сейчас все стало намного сложнее, чем даже тогда, когда он познакомил меня с любовницей и сказал о разводе.

https://litnet.com/shrt/P3bR

25

Когда Мира протягивает Божене пионы, я понимаю, что моя бывшая жена решила мне ответить на мое подмигивание. Если честно, что я ожидал от нее лишь возмущения, обиды, гнева, но ничего это в глазах Миры я не вижу.

Она шепчет что-то в ухо Божены. Та бледнеет. А потом... потом Мира поворачивается ко мне. Медленно и плавно.

Улыбка.

Эта та самая хищная улыбка, которой я никогда не видел от Миры за все наши двадцать пять лет брака. Она обычно улыбалась либо мягко, либо сдержанно, либо… как-то натянуто и лживо, будто плохая актриса.

А сейчас… ее улыбка удивляет

Рука тянется к моей щеке. Пальцы теплые и сухие, а , значит, она совсем не нервничает.

Моя гладкой выбритая щека под ее пальцами… Я чувствую себя сейчас голым под невесомым прикосновением Миры. Это неожиданно меня смущает. Под рубашкой между лопатками пробегают мурашки.

Любопытно.

— Но эта свадьба не изменит того, что ты был в моей жизни, а я была... в твоей…

И вдруг она встает на цыпочки.

Ладони – сухие, сильные, неожиданно сильные – хватают мое лицо, стискивают его… И губы. Ее губы. Горячие. Влажные. Она целует меня не по-родственному. Не по-бывшему.

Она целует меня глубоко, нагло и с языком, который проскальзывает в мой рот.

Да в жизни она сама никогда так меня не целовала! Никогда в Мире не было столько решительности и нахальства. Она же… та самая скромная женщина, которую надо постоянно совращать, чуть ли не насиловать, потому что она… приличная…

По-молодости меня это заводило, я чувствовал в ее скромности и зажатости вызов.

Шок парализует на долю секунды. Тело каменеет. В ушах – оглушительный звон, перекрывающий щелчки фотоаппаратов, вздохи, начавшийся гул. Язык ее – настойчивый, помнящий – скользит по моему. Вкус помады – горьковато-сладкий

Никогда не была так... агрессивно нежна. Внизу под ширинкой меня медленно начинает распирать забытое тепло. Возбуждение?

Да. Глупое, дикое, первобытное возбуждение от ее наглости, от этой публичной пытки. Она не плачет. Она атакует. Стерва. Настоящая стерва. Где ты была эта бестия, когда мы были вместе, Мира?