Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

1

— У твоего мужа есть другая женщина, — тихо и напряженно признается моя свекровь, Мария Николаевна, крепко сжав мою руку. Её пальцы впиваются в мои запястья, будто клещи — Это беда, Мирочка… Серьезная беда…

Ей семьдесят, а хватка как у бульдога.

— Ты, дурочка слепая, ничего не видишь, — продолжает она хрипло шептать мне в лицо.

— Что вы за глупости говорите? — неловко и с ноткой испуга смеюсь я.

Мария Николаевна с самого утра на взводе. Придирается ко мне, ворчит и много вредничает.

А теперь вот это.

Другая женщина у Паши?

У моего Паши? Нет. Он у меня мужчина принципиальный и не стал бы скрывать измены.

Он любит меня и уважает. Он бы не стал меня марать случками на стороне. Это же отвратительно.

— И если ты ничего не предпримешь, моя дорогая, то потеряешь Пашу с концами, — шипит мне в лицо.

Изо рта свекрови дурно пахнет. Корвалолом и плесенью. Стискивает руку крепче:

— Что ты так на меня смотришь, а? Ты когда уже мозги включишь?! — дергает меня за руку. — Очнись, Мира! твоего мужа скоро к рукам приберет другая!

Я не верю. У Марии Николаевны просто разыгралось воображение. Она еще не проснулась после полуденного сна на солнечной веранде.

У стариков часто бывает паранойя на пустом месте.

— Мира! — свекровь меня толкает. — Ты, правда, дура! — всплеснув руками, охает. — Я повторяю еще раз! У Паши другая женщина! И там все серьезно! Это не потрахушки с эскортницами и шлюшками на одну ночь!

— Неправда… — мой голос рвётся, как проволока.

Свекровь тычет костлявым пальцем в мою грудь:

— Какая же ты… глупая! Он снимает ей квартиру на Восточной! Двухярусную! — понижает голос и оглядывается, будто боится, что Паша ее услышит, но он сейчас в офисе на переговорах с корейцами.

Так он сказал.

Сердце слабо вздрагивает в груди.

— Ты должна сейчас быть очень осторожной, — Мария Ивановна вновь берет меня за руки и заглядывает в глаза, — начинается серьезная игра за Пашу, и если ты…

— Если он мне изменяет… — раскрываю рот и слова застревают где-то у корня языка.

— Все они изменяют, — Мария Николаевна крепче сжимает мои ладони. До хруста и боли, — жены должны быть хитрее. Он всего лишь мужчина.

— Нет! — вскрикиваю я и резко отмахиваюсь от руки свекрови, которая сердито и недовольно морщит острый нос в темных веснушках. — Паша бы не позволил себе…

Задыхаюсь.

В груди — взрыв боли. Прижимаю ладонь к груди в жалкой попытке успокоить бешеный стук сердца.

— Ваши дети выросли, — Мария Николаевна возвращается за стол и с жалостью смотрит на меня, — тебе сорок пять. Опасный возраст. Его ничего рядом с тобой сейчас не удержит. Ты это понимаешь? У него больше нет ответственности за то, чтобы дети росли в полной семье…

Дышу часто-часто. Воздух обжигает будто ядовитый пар с вкраплениями стальной стружки.

Вот-вот закашляю с кровью.

Мой муж сейчас с любовницей, а не на переговорах с корейцами о поставках компьтезированных радиаторов в новый элитный коттеджный поселок под Москвой?

— Эту войну должна выиграть ты! — моя свекровь хмурится. — И да, это война, Мира! Война с другой женщиной, которая скоро, вот увидишь, пойдет в наступление!

Я теряюсь под шквалом жестоких и страшных слов свекрови.

— Она заявит о своей беременности, — Мария Николаевна скрещивает руки на груди. — Ты должна быть готова, Мира.

Я кидаюсь к окну. Хватаю с широко подоконника телефон, но не могу удержать его в дрожащих пальцах.

Паша мне изменяет?

Телефон падает на белый кафель. Бьется уголком. Раздается стук, и по экрану идут трещины.

— Черт! — выругиваюсь я. — Проклятье!

— Мира, послушай меня, — голос свекрови становится более раздраженным, — я сейчас на твоей стороне, и мне есть чему тебя поучить в этой жизни.

Я оборачиваюсь.

Мария Никлаевна мрачно прищуривается:

— Я не одну такую хищницу сожрала, — постукивает узловатыми пальцами по столешнице, — многие хотят занять наши места. Многие хотят нас заменить, и сейчас тебе нельзя быть тупой истеричкой.

Выкладывает на стол несколько фотографий с яркой и сочной брюнеткой. Фигура — песочные часы. Волосы — роскошная густая грива. Румяная с пухлыми губами и изящной линией шеи и ключицы. Одета в обтягивающее алое платье с глубоким декольте.

Она выходит из машины моего мужа. Узнаю черный внедорожник по номерам.

— У нее есть внешность, а у тебя должен быть ум, — строго заявляет свекровь.

Сажусь на корточки. Подбираю телефон с пола.

Дышать так тяжело.

Включаю экран, захожу в список недавних звонков и касаюсь строчки “Любимый муж”.

Гудки.

Длинные, бесконечные с долгими паузами, а после тишина.

В глазах все расплывается.

Звоню секретарю Паши Алисе. Она отвечает сразу, через один гудок.

— Слушаю, Мира Александровна?

— Мой муж… мой муж… — голос хрипит, словно я вынырнула из холодного омута. — не овтечает.

— Переговоры с корейцами, — напоминает Алиса. — Вот час назад встретили делегацию. Такие серьезные, — смеется, — но думаю, ваш муж их очарует. Он умеет даже самых мрачных дяденек разговорить.

Но я не верю. Алиса лжет. Прикрывает босса, ведь за обман жены он накинет ей щедрую премию.

Сбрасываю звонок. Поднимаюсь на ватные ноги и шагаю к двери. Меня немного пошатывает.

— Мира, — недовольно окликает меня свекровь. — Истерики тебе не помогут. Надо быть хитренькой.

Я поеду в офис, чтобы убедиться: никаких переговорова с корейцами сегодня не было, а после…

— Адрес той квартиры, — резко разворачиваюсь к свекрови.

Я хочу знать, где и с кем мой муж развлекается, когда я терплю его противную и старую маму.

— Ты должна успокоиться, Мира, — она приподнимает подбородок. — Я повторюсь. Истерички всегда проигрывают. Будь умнее, если не хочешь оказаться разведенкой без будущего.

— Тогда я сама все узнаю, — кидаюсь прочь, крепко стискивая в руке телефон.

— Какая же ты все-таки дура, Мира! В сорок пять ума так и не нажила!

2

— У меня на тебя не встает, — мой муж Павел разводит руки в стороны, и в этом небрежном жесте он высказывает мне все свое презрение, которое скопилось за годы нашего брака. — Вот тебе моя честность.

Я сама напросилась.

Я ведь сама ворвалась к нему на переговоры с поставщиками и потребовала немедленно поговорить со мной.

Вероятно, я сорвала сделку, но сегодня утром я узнала, что у моего мужа есть другая женщина.

Роскошная. Горячая. Живая.

Брюнетка с пышными формами и мощной, упругой задницей, которую мой муж любит смачно шлепать, мять, кусать.

Это оправдывает мой неконтролируемый, животный раж обиженной женщины.

— И да, у меня есть любовница, — мой встает из-за стола, медленно, как хищник, — но это не твоя забота, Мира. Ты, как хорошая жена, должна порадоваться за меня. — Он смеется. Громко, грубо, в лицо. — Мои яйца, — сжимает пах так, будто демонстрирует трофей, — в надежных ручках.

Когда его накрывает ярость, настоящая, черная, он много шутит. Смеется. Говорит сквозь зубы. Я пугаюсь его хищного оскала, понимаю — я переступила черту.

Я не должна была мешать переговорам.

Не должна была позорить Пашу глупой, громкой истерикой перед его напряженными, недоуменными партнерами.

Но я потеряла контроль.

Он резко меняется в лице.

Больше не смеется.

Больше не играет.

Я — маленькая мышка перед диким, взбешенным котом. Моя решительность рассыпается в прах, когда Паша медленно, бесшумно выходит из-за стола.

На переносице пролегает глубокая морщина — трещина гнева, разделяющая темные, сведенные брови. Его карие глаза, обычно теплые и проницательные, теперь стали почти черными и чужими.

Челюсть сжата так сильно, что жилы на шее выступают резкими линиями. Он приглаживает волосы с благородной проседью в сдержанной ярости.

— Мне давно неприятно прикасаться к тебе, — презрительно говорит. Нет, цедит сквозь зубы. — У тебя не кожа, а сухой пергамент… Я будто с мумией ложусь в кровать.

Прикрываю дрожащи пальцами рот, чтобы не закричать, не завыть.

Вот она — честность.

Вот он — мой муж.

Больно?

Страшно?

Паша теперь тебя не пожалеет. Нельзя мужчин просить о честности, ведь их правда убивает женщин.

Калечит душу.

— Ты же знаешь… У меня гормональный сбой… Я же лечусь, Паша…Доктор сказал… — теряюсь и начинаю оправдываться.

— Ты сама просила поговорить, — взрывается его высокомерный смешок. — Сама спросила, что не так. Я тебе ответил честно и без лжи. Ты постарела

и у меня не встает на тебя.

Шагает к двери.

Я знаю — сейчас он поедет к ней. К той, которую я видела на фотографиях. Молодой. Сочной. Желанной.

— И тебя это совершенно не беспокоило, — бросает через плечо. — Не тревожило. Останавливается рядом. Дышит мне в лицо. — Я тебе не трахал уже несколько месяцев.

Грубый. Злой. Настоящий.

Теперь я знаю — его сдержанные улыбки по утрам, ласковые поцелуи перед работой — обман.

Он играл.

А настоящая жизнь — за стенами нашего дома.

— Или ты думала, что я балуюсь ручкой в душе, как тупой подросток? — он приподнимает бровь. — Или внезапно стал импотентом? Нет, — усмехается и наклоняется, чтобы выдохнуть мне в щеку, — это с тобой я ничего не хочу, но ты моя жена, а жены, как говорил мой отец, не для удовольствия и радости. Теперья я понимаю, о чем он говорил. Ты моя — обязанность, долг, ответственность.

Закрываю глаза. Кутаюсь в шаль и отворачиваюсь от жестокого Павла, чтобы спрятать слезы.

Он уже у двери. Поправляет галстук — тот самый, что я дарила.

— Если ты сейчас уйдешь… к ней… — сипло шепчу я, — то я тебе этого не прощу…

— Ты думаешь, твои слёзы меня остановят? — леденящим тоном бросает он, не оборачиваясь. Пальцы лениво затягивают узел галстука туже. — Я уйду. К ней. И ты даже не пикнешь — знаешь почему?

Резко поворачивается. Глаза — как дуло пистолета.

— Потому что в нашей семье такие правила.

Шаг вперёд. Ладонь хватает мой подбородок, задирая лицо к свету.

— Я не буду у тебя спрашивать разрешения быть с другой, — прожигает черными глазами во мне дыры, — я тебе не мальчик, который боится мамочку. Твоя роль — быть женой. Улыбаться на ужинах, мероприятиях, сюсюкаться с нашими внуками. Мне этого достаточно. Такой у тебя возраст. Предпенсионный. Что же поделать бабий век короток.

— Я не хочу улыбаться рядом с тобой на ужинах… — шепчу и хватаю его запястье, чтобы убрать его руку от моего лица.

— Неужели развод? — насмешливо спрашивает он с издевкой округлив глаза. — Ой, напугала! — смеется.

Возвращается к двери и презрительно кидает:

— Думаю роль разведенки, которая размазывает сопли и слезы по лицу и сидит на содержании бывшего мужа, тебе отлично подойдет.

Переговорная начинается плыть перед глазами. Поднимается тошнота, кружится голова.

Я потеряла для Паши ценность. Я для него — старая клуша, от которой его тошнит. От которой веет болезнью и старостью.

Вновь оглядывается:

— Ты права. Наши дети выросли, я их поднял на ноги, — хмыкает, — отцовский долг отдал. Смысл быть сейчас с тобой?

— Никакого, — мне зябко.

Я падаю на один из стульев. Ноги меня не держат, и я могу грохнуться в обморок.

— С этого дня тебя больше не пустят ко мне в офис, — Паша окидывает меня разочарованным взглядом. — Будешь в черном списке у охраны. И твою сегодняшняю истерику мои адвокаты оценят в серьезные убытки для компании. Как в финансовом плане, так и в репутационном.

— Когда будут готовы документы на развод? — стараюсь сфокусировать взгляд на Паше, сопротивляясь липкому обмороку, что затягивает меня в холодную темноту.

— Сегодня. Я не буду тянуть.

Выходит, и я под волной слабости сползаю со стула на пол. Слышу раздраженный голос Паши за дверью:

— Алиса, займись моей женой. Она опять там устроила драму на пустом месте.

3

— Господи, Мира, — папа сердито заглядывает в мое лицо и похлопывает по щекам. — Что случилось... Где Паша?

— Он с другой, — отмахиваюсь от жилистой и морщинистой руки отца.

Алиса зря его вызвала.

Он всегда уважал и даже восхищался моим мужем.

Говорил:

— Он человек жесткий, сильный и волевой. Таким мужчина и должен быть. Никогда не распустит нюни.

Делаю глоток воды.

Алиса отвела меня в комнату отдыха для старших менеджеров, сунула ватку с нашатырем под нос и угостила кислой карамелькой.

Помогло.

Меня немного отпустило.

— С другой? — папа не понимает.

Фокусирую на его лице взгляд. Даже морщины у него какие-то злые и презрительные, а глаза в сеточке лопнувших капилляров смотрят на меня обвиняюще.

Папа всегда так на меня смотрел.

— У него другая женщина, пап, — говорю я.

И все же не могу сдержать в себе отчаянный всхлип, который взрывается в груди острой болью. Прижимаю ладонь ко рту в попытке успокоиться.

— Он мне изменяет... — шепчу во влажные пальцы.

Папа не удивляется.

Папа не возмущается.

Папа не теряется от моего признания.

Судя по его вскинутой брови, он не понимает моей истерики. Меня накрывает одиночество.

— Возьми себя в руки, бога ради, — хлестко говорит он и отступает к креслу, в которое медленно садится.

Ему в прошлом году заменили правое колено, поэтому сейчас он немного медлительный.

— Мы разводимся, — сглатываю я, а мои слезы высыхают.

Не перед отцом мне рыдать и быть слабой.

— Это Павел тебе сказал? Или ты сейчас просто бьешься в истерике, как маленькая девочка в пубертате?

Я аж открываю рот от холодного цинизма отца.

— Уж не в твоем возрасте сопли распускать из-за любовницы мужа, — кривит тонкие морщинистые губы. — Ты, что, Паше скандал здесь закатила? В его офисе? Перед подчиненными?

Я ничего не отвечаю. Мой отец тоже изменял маме и поэтому не видит проблемы в том, что у моего мужа на стороне другая женщина?

— Мира, в двадцать лет простительно разводиться из-за интрижек мужа, — отец снисходительно вздыхает и окидывает меня таким презрительным взглядом, что мне хочется помыться.

Хочется содрать с себя кожу.

— Хотя и в двадцать лет у женщины должны быть мозги.

За дверью раздаются приглушенные голоса, среди которых я слышу раздраженный тембр Павла.

Он еще тут?

Мой папа со вздохом встает:

— Пойду-ка я побеседую лучше с Пашей, — цыкает и вновь бросает на меня разочарованный взгляд. — Я позвоню маме. Пусть она тебе сопли вытирает.

Шагает к двери и отмахивается от меня, как от назойливой мухи. Я его в очередной раз разочаровала.

Он открывает дверь и громко окликает Павла:

— Паша, здравствуй!

И делает медленный шаг вперед, а я вскакиваю и следую за ним:

— Не смей унижаться перед ним!

Папа с резкостью, которой я не ожидала от человека с больным коленом, разворачивается ко мне. Щурится и цедит сквозь зубы:

— Тебе бы поучиться мудрости у мамы. Она никогда не позволяла себе так размазывать сопли по лицу. Где твоя гордость, Мира? Достоинство?

— О, Александр Иванович, — летит из глубины коридора насмешливый голос Павла. — Приехали дочку спасать от мужа-негодяя? Я тороплюсь.

— Неужели не найдешь и пяти минут для тестя? — папа шагает к Павлу, который ждет его у лифтовой площадки, сунув руки в карманы брюк.

Он стоит у лифтовой площадки, сунув руки в карманы брюк. Такой надменный. Такой недоступный. Такой насмешливый.

— Неужели не найдешь и пяти минут для тестя? — папа шагает к нему, оставляя меня одну в коридоре.

Я вижу, как они обмениваются мужскими взглядами — понимающими, снисходительными. Будто я — непослушный ребенок, которого нужно поставить на место.

— Мира, — Павел бросает на меня холодный взгляд, — приведи себя в порядок. Ты выглядишь как сумасшедшая. Ты позоришь отца.

Из соседнего кабинета высовываются любопытные лица сотрудников. Кто-то шепчет, кто-то прячет ухмылку. Они все видят. Все слышат.

— Пап... — мой голос дрожит, но я все еще пытаюсь достучаться. — Ты должен быть сейчас на моей стороне.

Отец даже не оборачивается.

— Ты слышала мужа, — бросает он через плечо. — Приведи себя в порядок.

Павел нажимает кнопку лифта и, не глядя на меня, произносит:

— Что же, Александр Иванович, с вами я готов обсудить условия нашего развода. Однажды мы обсуждали нашу свадьбу, а теперь пришло время развода.

— Не горячись, Паш. Дай ей время прийти в себя. Возраст у нее сейчас такой. Плюс еще проблемы с гормонами.

Двери лифта открываются. Они заходят внутрь вместе — мой муж и мой отец. Два самых важных мужчины в моей жизни.

И ни один из них не оглянулся.

Лифт закрывается.

Я остаюсь одна посреди коридора, под перешептывания коллег, под их жалкие, сочувствующие взгляды.

Мои ноги подкашиваются. Я медленно приваливаюсь к стене, а иначе я осяду на пол

— Мира, — ко мне на носочках подбегает Алиса и зло зыркает на коллег, — обед еще не скоро. Возвращайтесь к работе

Она вновь сует мне в руки бутылку воды, вытирает слезы и заглядывает в глаза с примиряющим шепотом:

— Ваш отец успокоит вашего мужа. Я поэтому ему и позвонила.

А вокруг — только чужие глаза, которые уже завтра разнесут эту историю по всему офису.

— Ты знаешь, кто она? — хватаю ее за руку и стискиваю ее тонкие пальцы до хруста. — Знаешь? Кто?

Кусает губы и коротко кивает.

— Кто?

— Моя старшая сестра, — едва слышно шепчет и совестливо отводит взгляд. — Божена.

4

— Если Павел Витальевич узнает… — Алиса решительно заталкивает меня обратно в комнату отдыха, — он меня прибьёт…

Захлопывает дверь, к которой приваливается спиной.

— Твоя сестра? — уточняю я.

— Да, — презрительно кривит губы.

Но кроме презрения к старшей сестре в глазах Алисы, я вижу… ревность. Она такая явная и острая, что я осязаю её кожей.

Алиса… влюблена в моего мужа?

Что за бред?

— Я заболела… осенью, — зло шепчет она, — и я попросила Божену заехать **в** химчистку за пальто вашего мужа и закинуть его в офис. С этого всё началось…

Алиса сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, но она, кажется, не чувствует боли. Её голос дрожит, но не от страха — от ярости.

— А потом я… попала в больницу… с отравлением, — Алиса мило улыбается, — только грипп отошёл… и я с отравлением… И Божена заменила меня на эти пару недель…

Она резко обрывает свой рассказ, будто слова жгут ей язык. Глаза блестят неестественным блеском — не от слёз, а от бессильной злобы.

— Понимаете теперь, почему он вдруг так часто задерживался на работе? — её смех звучит горько, почти истерично. — Божена… Она ведь специально рассказывала мне, как он…

Алиса вдруг замолкает, будто осознав, что сказала лишнее. Но по тому, как её взгляд метнулся в сторону, как сжались плечи, я понимаю: она не просто знала. Она видела.

Вновь смотрит на меня, и я понимаю по её разочарованному взгляду, что она хотела бы занять место сестры.

— Я просила её прекратить…

Алиса осознаёт, что в своей ревности рассказала многое и про себя. Теперь хочет оправдаться и сыграть честную и возмущённую девушку, но…

У неё сейчас одна цель — стравить меня и сестру.

— И я думаю… думаю, что она залетела от вашего мужа.

Губы Алисы искривляются в уродливой гримасе — будто ей противно даже произносить это вслух.

Будто её сейчас стошнит прямо на меня.

Я цепенею, кровь отливает от моего лица.

— Да-да, вы не ослышались, — теперь её голос звучит сладко, ядовито. — Она уже две недели таскается по врачам, но скрывает. А вчера я случайно увидела её переписку с подругой…

Она делает паузу, наслаждаясь моментом, и добавляет, почти шёпотом:

— Там были анализы.

Не может быть, чтобы всё было так банально, как говорила моя свекровь. Я словно в дешёвом сериале о слабой обманутой жене, которую в новых сериях ждёт лишь унижение — от мужа, родственников, друзей и детей.

Но Алиса ещё не закончила.

— Она уверена, что он уйдёт к ней, как только узнает. — Её губы дрожат, но не от сочувствия — от азарта. — Но… ведь так нельзя! — она опять пытается сыграть для меня женскую солидарность.

А я в шоке. В таком шоке, что забыла о слезах. Они высохли и остались сухими линиями соли на коже.

— Он знает? — мой голос звучит хрипло, как будто кто-то сжал мне горло.

Алиса закусывает губу, будто колеблется — то ли из жалости, то ли просто тянет время, чтобы усилить эффект.

— Ещё нет, — она бросает взгляд в сторону, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Но Божена… хочет устроить ему сюрприз, — фыркает презрительно, — ну… вы же знаете… Спрятать тест на беременность в коробочку, завязать красивым бантиком… Так глупо…

Меня бьёт как ударом тока.

И Пашин юбилей — сорока пяти лет — на следующей неделе. Я ему заказала бриллиантовые запонки у независимого французского ювелира, но, видимо, зря я тратила время на уговоры капризного мастера на эксклюзивный заказ.

Не будет у нас юбилея. Мы разводимся, и он в подарок получит тест на беременность.

Я закрываю глаза. В голове всплывает картинка — Пашин юбилей, красивый торт, гости... и этот ужасный "подарок".

— Как трогательно, — вырывается у меня ледяной смешок.

Губы дрожат. Прижимаю холодные пальцы к вискам.

— Моя сестра знала, что Павел Витальевич женат, — Алиса со лживым осуждением качает головой. — Я просила её остановиться. Просила… Говорила ей, что вы болеете…

Алиса отслеживала мои визиты к врачам. Ей поручил Паша, ведь я из-за забывчивости могла пропускать встречи с тётями и дядями в белых халатах.

— Мира, мне так жаль… — Алиса слабо улыбается, — я к вам всегда с большим уважением относилась, но… моя сестра всегда была такой… Ох, зря я тогда попросила забрать его из химчистки пальто… Я так виновата перед вами…

— Паша, правда, снимает ей квартиру на Восточной? — тихо спрашиваю я.

— Да, — Алиса отводит взгляд, — она всегда мечтала жить в двухярусной квартире… — слышу зависть в голосе Алисы, которая называет мне полный адрес, — Восточная, тридцать два, квартира сто сорок пять… — кидает на меня беглый взгляд, — у меня есть дубликат ключей.

Алиса явно хочет спустить меня, как разъярённую собаку, на сестру, а я не могу мыслить трезво.

Протягиваю руку и раскрываю ладонь:

— Отдай ключи мне.

5

— Павел, — начинает мой будущий бывший тесть, — она же женщина… — примиряюще улыбается, — а они живут эмоциями. Дай моей дочери время.

Я делаю глоток кофе.

Горький и терпкий.

Закрываю глаза в очередной попытке успокоиться.

В кафе на первом этаже моего офиса нет ни одной живой души, кроме напряженного баристы за стойкой.

Слышу, как он со стуком ставит чистую чашку на поднос. Звенит стекло. Гудит кофе-машина.

Вдох-выдох.

— Да, Мирослава немного вспылила, — соглашается Александр Иванович, — но и ты ее пойми…

Не хочу я ее понимать.

Мы разводимся. Мирослава перешла из категории родных людей в категорию чужих, и, надо сказать, что я чувствую облегчение.

Зря она вломилась на сегодняшние переговоры.

Я сжимаю чашку так, что пальцы белеют. Эти чертовы корейцы. Я был в одном шаге от того, чтобы сломать их на свои условия. Все шло идеально — до того момента, пока дверь не распахнулась с грохотом, и вся моя жизнь не превратилась в дешевый сериал.

Она меня опозорила.

Кричала… Нет, визжала о том, какой я козел и что она знает о моей любовнице.

Я слушал ее и думал: а она правда такая тупая или просто решила разыграть передо мной спектакль обиженной жены?

Я к Мире не прикасаюсь и лишний раз стараюсь избегать с ней физического контакта, а когда она рядом, то задерживаю дыхание, ведь под ее дорогим парфюмом я чую запах ее таблеток, которые она глотает каждый день горстями.

Да, лечится. Да, у нее проблемы, но удивляться моей любовнице при вводных данных… это откровенная глупость.

— Паш, пара дней — и она успокоится…

— Я больше не вижу в ней жену, — пожимаю плечами устало.

Мой голос звучит спокойно, но внутри — буря. Как она посмела? Врываться в мой офис, в мою профессиональную жизнь, в то, что я строил годами?

Отставляю чашку. По белому фарфору бежит капля кофе. Над головой проплывает холодный поток воздуха.