Я была хорошей женой, но после развода буду плохой бывшей

— Я устал от вашей дочери, — серьезно и без лишних оправданий смотрю на Александра Ивановича. — Если не ее сегодняшняя выходка, то я бы выступил за сохранение брака, а сейчас… — хмыкаю, — в этом нет никакого смысла. Ради чего терпеть ее истерики?

— Ради того, что ты ее любишь? — криво улыбается мой тесть, и я смеюсь.

Хлопаю рукой по подлокотнику кресла, и бариста за стойкой кидает в мою сторону беглый настороженный взгляд.

— Хорошая шутка, — у меня даже слеза выступает на правом глазу. Я ее вытираю и выдыхаю последний смешок, — вы мне поэтому всегда нравились, Александр.

Тесть молчит, и я чувствую его напряжение с разочарованием. Да, Мире нечем меня удержать в браке.

Да, я любил ее, но теперь я даже вспомнить не могу, что я хотел ее так, что мышцы сводили болью.

Это было будто не со мной. Не с нами.

— Какая любовь после двадцати пяти лет брака? — усмехаюсь.

Тесть не отвечает, но я вижу по его глазам, что он меня понимает. Любой мужик после двадцати пяти лет брака меня поймет.

Конечно, кто-то обязательно начнет лгать, что он любит жену, как и в молодости, но это наглое и бессовестное вранье, лишь бы не потерять теплое местечко под боком стареющей жены-клуши.

Ведь у таких мужиков ни черта нет. Лишь зарплата в сорок тысяч, тесная квартирка и дача, что досталась от родителей. Вот такие самцы будут врать, что бесконечно любят жен, потому что… у них нет выбора и нет надежды на свободу.

Потому что они никому не нужны, кроме своих старух. Вот они будут глотать истерики жен. Терпилы.

Вращаю обручальное кольцо на пальце. Оно вдруг стало таким тяжелым.

— Ценность женщины в сорок пять — ее мудрость, — поднимаю взгляд на тестя. — Твоя дочь доказала сегодня, что у неё нет ни мудрости, ни элементарного чувства самосохранения.

Я резко снимаю обручальное кольцо и кладу его перед Александром Ивановичем. Тихий звон золота о стекло. Едва уловимый, но такой приятный. Я будто снял многолетние оковы.

Моя рука дрожит — не от волнения, а от бешенства. Я вновь вспомнил сочувствующие взгляды корейцев, которые, пусть и не понимали, о чем кричит Мирослава, но по-мужски осуждали ее истерику.

Восточные и азиатские народы точно знают толк в женской покорности и подчинении. Они не позволяют женам так кричать на мужей.

— Сейчас в нашем браке важна не любовь, — я подаюсь в сторону тестя, — а сдержанность и ум. Она не девочка, чтобы я понимал ее тупые вопли.

— Тебе тоже надо остыть, — тесть откидывается назад и закидывает ногу на ногу, — может, не помешает разбежаться по разным углам.

— Я не хочу быть с ней, — неожиданно говорю тихую правду. — Не хочу, — повторяю по слогам, — терпеть, искать компромиссы, игнорировать ее присутствие… Зачем? Может, ты мне ответишь?

Тесть хмурится.

Спасибо ему, что не пытается мне читать нотации о морали. Оставим эти пустые слова женщинам, которые почему-то в какой-то момент начинают считать, что их мужья должны их боготворить. Что их мужья — рабы в браке, а они — хозяйки.

— Пообещай мне, что не будешь с ней слишком суровым при разводе, — Александр Иванович поджимает тонкие губы.

— Если не будет чудить, — я встаю, резко отодвигая кресло.

Ножки скрипят по гладкому каменному полу.

— Я устал, — поправляю манжеты рубашки и галстук. — Наш брак с твоей дочерью исчерпал себя.

И я ухожу. К Божене.

Хочу почувствовать под руками ее мягкую кожу, вдохнуть сладкий запах и помять ее упругое тело.

— Будем верить, что ты не пожалеешь, — вздыхает мне вслед тесть.

Оглядываюсь и ухмыляюсь:

— Не пожалею.

6

— Дамочка! Вы куда? — из-за высокой стойки в просторном фойе с высокими потолками поднимается мощная и грузная женщина. Ее голос режет воздух, как тупой нож. — Я вас что-то не припомню.

Сердце учащенно бьется под тонкой тканью блузки. Конечно. В каждом приличном жилом комплексе есть консьерж, который бдит за жителями и их гостями. Особенно когда муж специально предупредил персонал.

— Я в гости, — разворачиваюсь к женщине, заставляя уголки гуттаперчево растянуться в улыбке. — В сто сорок пятую.

Мраморный пол подошвой туфель неприятно поскрипывает, будто предупреждая: "Не ходи". Делаю глубокий вдох. В легкие врывается цветочный аромат диффузора - нарочито дорогой, как и все в этом проклятом доме. Жасмин. Или гардения. Точно такой же стоял в нашей спальне, когда Павел еще заходил туда.

— В гости, значит? — Консьержка медленно подплывает ко мне, массивное тело колышется, как желе. Такой даме и охранники не нужны. Она сама справится с нарушителями покоя элитных жильцов.

Губы сами собой складываются в презрительную гримасу. Конечно, она и ее коллеги получили ценные указания от моего мужа. "Особое внимание гостям в сто сорок пятую, Марья Ивановна. Особенно если это... женщины".

— И кто же вас ждет? — ее голос звучит слащаво, но в маленьких глазках — сталь.

Кровь приливает к лицу.

— Любовница моего мужа, но вы и сами знаете, кто живет в той квартире,— выпаливаю, и тут же кусаю язык.

Слишком резко. Слишком... по-базарному.

Консьержка замирает, будто я плюнула ей в лицо. Слишком поздно понимаю, что зря показала зубы. Эта медведица за мою дерзость никуда не пустит.

— Я думаю, что вам стоит уйти, — произносит она с фальшивым сожалением.

Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

— Я пришла поговорить, — перехожу на шепот, вкладывая в каждое слово ту боль, что поймет каждая обманутая женщина. — Поговорить и посмотреть в эти... бесстыжие глаза.

Голос предательски дрожит. Консьержка прищуривается, изучая меня, как биолог — странное насекомое. Я вижу момент, когда она понимает: перед ней не истеричная дура, а женщина, которую предали.

— Значит, это был ваш муж, — хмыкает она. — А я все гадала, чей же это красавчик сорвался с поводка. — Ее толстые пальцы играют с бейджиком на груди. — Хорош чертяка, — криво улыбается, подбоченившись, — сама всегда заглядывалась, когда он мимо проходил. Такой весь деловой, крутой... И... — вот теперь в ее глазах проскальзывает что-то человеческое, — никогда не здоровался. Никогда.

— Не замечал, да? — уточняю я, чувствуя, как в груди разливается сладкий яд мести.

Лицо консьержки напрягается. Попала в цель.

— Он здоровается только с теми, кто ему полезен, — добавляю мягко, будто делюсь женской тайной. — Замечает только тех, от кого он может что-то поиметь. А вы... — мой взгляд скользит по ее строгому и простому платью с белым воротничком, — вы для него просто часть интерьера. Как этот диффузор.

Она вздрагивает, будто я ударила ее по щеке. Вот такой у меня муж. Он не уважает людей, которые ниже его по статусу. Они для него не существуют.

— На прошлой неделе, — обиженная моими словами консьержка кривит накрашенные губы, — ваш муженек заставил охранников удалить одну запись.

Горло сжимается. Видимо, консьержка действительно симпатизировала равнодушному Павлу. Он же у меня красавчик. Таких мужиков, как он, можно увидеть лишь в кино: высокий, широкоплечий, четкие и резкие черты лица, жгучие глаза... Те самые глаза, что смотрели на меня с такой нежностью в начале и с таким отвращением в конце.

— Какую запись? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

Знаю по тому, как дрожат мои руки и как ноет пустота внизу живота.

— Ваш муж, — консьержка переходит на официальный тон, будто зачитывает доклад серьезному профессору, — и... — подбирает подходящее слово.

— Эта шлюха... — вырывается у меня, и голос вдруг становится чужим, хриплым.

Весь мир против меня, но я должна выстоять.

Да, глаза жгут слезы, сердце сжимают холодные когти обиды и страха перед будущим, но... я выстою. Я запомню каждое слово моего мужа о том, что я — высохшая мумия, с которой противно спать в одной кровати. Нельзя такое говорить женщинам. Нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

— Они занимались в лифте грязным непотребством, — сердито заканчивает консьержка.

О, Павел любит спонтанную близость. В нашей юности он мог в любой момент затащить меня в темный угол и взять. Грубо, глубоко, игнорируя мой стыд и шепот, что нас могут услышать или увидеть. Я будто чувствую на бедрах его жадные и требовательные руки, которые торопливо задирают юбку, его горячее дыхание на шее...

— А копия осталась? — спрашиваю тихо, будто живая мертвечина.

— Копия? — Консьержка ехидно поджимает губы, будто только этого и ждала. — У нас тут строгая политика конфиденциальности...

Она завела игру. Дразнит, намекает, что видео с камер наблюдения сохранились. А это видео мне точно пригодится. Я еще не знаю зачем, но я должна его достать.

— Вам бы с мальчиками из охраны переговорить, — консьержка вздыхает, — до меня-то лишь слухи долетели. Может, про видео и придумали. Знаете, мужики тоже любят сплетни распускать.

Она поворачивается, покачивая широкими бедрами, и медленно шагает обратно за стойку, намекая, что я могу идти в гости к Божене. Она отпускает меня с миром, но я все же увидела в ее глазах праздное любопытство: "Интересно, на что способна эта глупая жена?"

— А где можно охрану найти? — голос звучит ровнее, чем я ожидала.

— На цокольном этаже. Направо от грузового лифта, — облокачивается о стойку и задумчиво поправляет диффузор с тонкими черным палочками. — Вот как… Я лишь диффузор для этих богачей.

И куда мне?

К Божене или к охранникам?

7

— Паша, а ты что-то рано, — слышу кокетливый голосок за дверью.

Смеется.

Щелкают ключи в замочной скважине, а мое сердце вторит сильными ударами каждому повороту замка.

Я хочу сбежать, но я останусь.

Дверь распахивается:

— Ты так по мне соскучился, да? Но у тебя же есть ключи…

Смех резко обрывается, ведь на пороге стоит не Паша, а я, его жена.

Божена испуганно замирает, широко распахнув глаза.

Какие у нее длинные и густые ресницы.

— Ой… — сипит она и хочет в испуге закрыть дверь, но я машинально выставляю ногу вперед и острым носком туфли останавливаю тяжелое железное полотно.

Боль пронзает пальцы, но я даже не моргаю.

— Здравствуй, Божена, — говорю так сладко, что сама чувствую, как сахарная глазурь словно обволакивает каждое слово. — Можно войти?

— Я… не ждала… я… — крепко сжимает ручку двери.

Правда, красивая. Короткая и тоненькая ночнушка с кружевом по подолу подчеркивает аппетитные изгибы ее сочного тела и полную грудь.

Значит, моего Пашу потянуло на сладких булочек с большими коровьими глазами?

А я же — сушеная вобла с кожей-пергаментом, и на мне ночнушки из шелка с кружевом не так соблазнительно струятся.

— Скоро Паша… Паша приедет… — тихо сипит Божена.

Я медленно переступаю порог, заставляя ее попятиться. Дверь с тихим скрипом закрывается за моей спиной.

— Пожалуйста… — Божена прижимается к стене, будто пытаясь стать частью обоев прихожей — нежно-розовых, с золотыми завитками. — Паша будет недоволен…

— Я его жена, — напоминаю я. — И ты пугаешь меня моим же мужем?

Кидаю взгляд на ее грудь, которая мягко и провокационно колышется при каждом неровном вдохе.

Свои? Или вставила?

Поднимаю взгляд на бледное лицо Божены, которая продолжает играть испуганную лань перед хищником.

Только вот какая из меня хищница? Я — уставшая женщина, которая сидит на сильной гормональной терапии.

— Ты мне кофе не предложишь? — горько усмехаюсь я.

— Я люблю его, — неожиданный и смелый ответ на мой вопрос. — И я… я… — хочет найти себе оправдание, — я старалась бороться…

— Хватит, — прижимаю пальцы ко лбу.

Все это реально.

Любовница Паши — реальна. Красивая, фигуристая и с большой грудью, а я все никак не могу принять эту правду.

Слишком больно, но в то же время… прозаично и буднично.

И банально.

Я обескуражена. Мой муж — такой же, как и остальные мужики при деньгах и власти.

Не благородный принц, не верный рыцарь, а обнаглевший мужик, который решил, что имеет право на любовницу.

— Мира, послушайте… — шепчет Божена и суетливо приглаживает волосы. Убирает их за уши, открывая холеное свежее лицо, — я вам не враг…

— Правда? — смеюсь. — А кто? Подруга, что ли?

— Ну… — она запинается, путается в собственных мыслях, как в кружевах своего пикантного белья. — Я… — смотрит на меня наивно и глупо, — всегда отпускала его к вам…

— Чего?! — я хохочу.

Резко и некрасиво, а Божена отводит взгляд.

— Отпускала? — повторяю я и делаю шаг к Божене. Заглядываю в ее лицо. — А ты кто?

Может быть, моя свекровь была права в том, что мне стоило переиграть эту шлюху и оставить ее ни с чем. Стоило ее сожрать? Стоило оставить без Паши?

Но… я же поддалась эмоциям. На языке горчит разочарование.

— Отпускала, — я вновь смакую эту возмутительную глупость.

— Мне было достаточно просто его любить…

Боже мой, какой бред. Ни одна из таких нимф с большими и красивыми глазами почему-то не любит доставщиков из "Яндекса". Или милых парнишек, которые стоят за стойкой в забегаловках и кричат: "Свободная касса!"

Нет, они все хотят любить богатых и успешных мужиков.

— Тебе же надоело его просто любить, — возражаю я, но без ярости или ненависти. С принятием, — ты ведь беременна, да?

Поднимает на меня удивленные глаза, словно увидела во мне не жену Павла, а экстрасенса, способного читать мысли.

Прелестная красавица. Наверное, она также смотрит на Павла, когда давится его мужским достоинством.

А я так смотреть не умею. Да и выглядеть это будет глупо. Мне же сорок пять. Я не девочка, чтобы вот так хлопать глазками.

— Как вы узнали…

— Твоя сестра рассказала.

И мне удается на секунду выдернуть настоящую Божену на свет. Глаза ее темнеют, по лицу пробегает тень презрения и гнева.

Нет, передо мной не трепетная лань стоит, а злобная гиена, которая лишь прикидывается очаровательной глупой женщиной.

Щелкает замок, ручка на внутреннем полотне двери дергается вниз, и дверь открывается.

— Он пришел, — попискивает Божена, мгновенно снова превращаясь в испуганную птичку. Но в ее глазах уже мелькает торжество — ее рыцарь на белом коне прибыл.

Она надеется, что он защитит ее.

Дверь распахивается, и в проеме возникает Павел. Его дорогой костюм слегка помят, а в руках — ключи от машины.

— Почему у тебя дверь не заперта? — грозно вопрошает он и мрачно замолкает, увидев меня.

8

Павел все-таки пришел к своей красавице, и, предполагаю, у моего отца не вышло уговорить его спустить ситуацию с разводом на тормозах.

Стоит на пороге квартиры грозный и недовольный. Желваки играют на щеках, а на висках вздулись вены. Крепко сжимает ключи от машины в кулаке. Аж костяшки побелели. Крылья носа вздрагивают при выдохе.

Хорош, черт, и ведь он знает об этом.

Знает, что женщины засматриваются на него. Знает, что деньги и власть делают его еще привлекательнее.

Знает, что его сорок пять лет — это не мои сорок пять.

Весь мир у его ног, и он может взять любую женщину, а я стала для него обузой.

Как же все это грустно.

И несправедливо.

— Что. Ты. Тут. Делаешь? — чеканит каждый слог глухим голосом.

А я испорчу Божене ее сюрприз с беременностью. Хотела упаковать тест с двумя полосками в красивую коробочку и обвязать ее ленточкой?

Нет.

— Она беременна, — заявляю я и разворачиваюсь к Павлу на носочках.

Грациозно и вскинув подбородок.

В горле застрял ком слез, поэтому новость о беременности Божены выходит сдавленной и тихой.

— Паша… — Божена всхлипывает и кидается к Павлу, а затем, испуганным зайчонком, прячется за его спину. — Ты должен был все это не так узнать…

Это так мило, как она ищет у злого Павла защиты.

Когда-то и я пряталась за ним, а сейчас оказалась его врагом.

— Ты должна уйти, — тихо приказывает Паша. — Мира… Ты уж совсем не позорься.

— Ты мне когда-то обещал любить только меня, — горько усмехаюсь. — Помнишь свои признания? М? — прищуриваюсь.

Бессмысленно. Все это бессмысленно.

Он разлюбил. Он меня последние годы лишь терпел, а теперь я лично подарила ему карт-бланш на развод.

Стоило послушать свекровь и сыграть в долгую и изощренную игру, в которой Божена оказалась бы ни с чем.

Ох, какая же я дура.

Но играть в такие игры могут только те женщины, которые не любят и у которых за годы брака атрофировалась душа. А она у меня сейчас бьется в конвульсиях.

— Станешь вновь папочкой? — подплываю к Паше и заглядываю в его черные глаза. — Да, твоя мама была права. Божена готовилась к атаке. Готовилась выйти из тени.

— Проваливай, — наклоняется ко мне и выдыхает жар ненависти мне в лицо, — или я тебя выволоку, Мира, за волосы.

Я не отступаю. Не моргаю. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и упасть к ногам Павла.

Когда я потеряла его?

— Ты скажешь нашим детям о разводе? И когда познакомишь с Боженой? — хмыкаю. — Она же родит им нового братика или новую сестренку.

Я должна уйти.

У нас с Пашей все кончено, и впереди только развод, но я зачем-то вывожу его на эмоции.

Может быть, хочу хотя бы через его ярость напомнить ему, кто я?

— Мира, — шепчет позади молчаливого Паши Божена, — я всего этого не хотела… Зачем вы так…

— Свадебку нам ожидать? — игнорирую бессовестную шалаву, которая сейчас играет для Паши испуганную овечку, которая была готова до самой смерти быть его любовницей. — На свадьбу пригласишь? — вскидываю бровь и язвлю. — Мы же не чужие друг другу люди.

Он наклоняется ближе, и его темный взгляд обжигает меня страхом.

Впервые за двадцать пять лет я пугаюсь Павла. Я сейчас поверю в то, что он может меня ударить и за волосы потащить к лифту.

— Обязательно приглашу, — хрипло отвечает он, — раз ты так напрашиваешься.

Его не возмутили мои слова о свадьбе.

Даже искры недоумения не вспыхнуло в его глазах.

Значит… Божена не просто любовница для слива напряжения и дури. Она — его женщина, которую он все равно вывел бы из тени.

Вывел бы.

Для тактики хищной жены, которую предлагала свекровь, было поздно. Божена уже успела ласковой змеей вползти в сердце Паши. Она свернулась там клубочком.

Я хочу, чтобы он пожалел.

Так хочу, что руки дрожат, и желудок сдавливает болью.

Я хочу стереть его наглую ухмылку с лица. Хочу, чтобы Божена стала для него не сочной красавицей с полной грудью, а блеклой, неинтересной тенью.

Хочу, чтобы он вновь видел меня в снах, рожденных животным возбуждением, но… сейчас он видит во мне мумию.

Оно так и есть.

Моя кожа истончилась, я похудела.

— Я обязательно приду на вашу свадьбу, Паша, — касаюсь галстука, который был подарен мной. — Но вы не затягивайте… невеста с пузом в белом платье — это… неприлично.

Вот теперь я ухожу. Переступаю порог. Мои низкие каблуки тихо постукивают по мраморному полу.

— Паша… Я не знала, что она придет… — жалобно сипит Божена. — Я ждала тебя… поэтому дверь открыла… И… это оказалась она.

Она.

А раньше я была сладким мышонком.

Любимой девочкой. Зайкой и котенком.

Куда все ушло?

Когда двери лифта закрываются, я прячу лицо за ладонями.

Лифт плавно трогается вниз, а вместе с ним обрушивается в пропасть что-то внутри меня.

Сквозь пальцы прорывается предательская влага — слезы, которые я так отчаянно пыталась сдержать перед ними. Но теперь уже неважно. Здесь, в этой кабине с зеркальными стенами, я вижу свое отражение: бледное лицо, тушь слегка размазана, губы сжаты в тонкую ниточку.

«Мумия», — снова всплывает его слово.

Я резко опускаю руки и впиваюсь ногтями в ладони. Боль — хоть какое-то подтверждение, что я еще жива.

Динг.

Первый этаж. Двери расходятся, и я выхожу в холл, и ко мне решительно шагает консьержка. В глазах горит ярость. Резко останавливается передо мной и молча протягивает белую флешку:

— Вот. Та самая запись.

9

— Мам, почему ты молчишь?

Мама сердито поправляет бутоны высоких роз в вазе. Спиной ко мне. Её строгий пучок на голове меня нервирует.

Как в детстве.

Мама всегда, когда злилась, собирала волосы в тугой пучок, вставала ко мне спиной и чем-то занимала руки, пытаясь сдержать в себе гнев и раздражение.

Сегодня её руки заняты розами, которые, вероятно, утром отправил ей мой папа. Он каждый день отправляет ей букеты цветов.

Я восхищалась отцовской любовью к маме, но после сегодняшней встречи и слов о том, что я истеричка и должна быть умной женщиной, я… растеряна.

Мой отец тоже изменяет маме, а она терпит? Принимает? Не видит в этом проблемы?

— Я не знаю, что тебе сказать, — пожимает плечами и отрывает нижний подвядший лепесток, — кроме того, что тебе стоит успокоиться.

И опять замолкает.

В западной гостиной просторно, и окна открыты нараспашку, но я задыхаюсь. Я в королевстве кривых зеркал.

— Тебе уже возраст не позволяет истерики и слёзы, — откладывает лепесток на стол. — Но ты… уже дров наломала, поэтому какой я могу дать тебе совет?

— Дров наломала?

— Да, — мама оглядывается. — Мира, милая, тебе сколько лет? — сама отвечает на вопрос. — Сорок пять. Мозги где?

Я медленно моргаю.

— Измена — это не конец света, — с осуждением вздыхает. — Ты себе в разы усложнила жизнь с разводом, но твоё право. Ты ещё витаешь где-то в облаках…

— Значит, тебе отец тоже изменяет? — горько усмехаюсь я.

— Сейчас уже успокоился, — мама мягко улыбается уголками губ, а в глазах нет ни тени злости или ревности, — и ты хоть раз была свидетельницей моих криков? М? Наших скандалов? Или я позволяла посторонним людям слышать мои истерики?

— Нет, — медленно отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Мама никогда не кричала на папу и никогда не плакала на публике. Всегда была мила, нежна, спокойна и очаровательна. Ею все мужчины в нашей семье и в окружении отца восторгались и невероятно уважали. Кончики пальцев целовали, шёпотом рядом с ней говорили и никогда не смели усмехнуться в её сторону.

Мама поворачивается ко мне, наконец, и её лицо кажется таким усталым, таким… привыкшим. В ушах вспыхивают бриллиантовые серьги. Это тоже папин подарок.

Видимо, благодарность за её мудрость.

— Мне были важны наша семья, наш дом, наше положение, наша репутация, — говорит она тихо. — Я была на защите нашей семьи, потому что понимала… — позволяет себе короткий смешок, который осуждает меня, — понимала — эта жизнь не про розовых единорогов, Мира. Это борьба. И борьба женщины за мужчину — тихая, а ты… никогда не любила бороться и защищать.

Я открываю рот в желании оспорить её жестокие слова, но не могу ничего сказать, ведь в её словах есть извращённая правда. Та правда женщин из высшего общества, которое не осуждает измены богатых мужей и которое ждёт, что жёны — не про любовь. Они про статус, обязанность, долг и привычку.

Но я… так не могу. Может быть, мне правда не хватает женской мудрости, хитрости и терпения к мужскому эгоизму.

— Твой отец в итоге мой, — мама на секунду не скрывает своего самодовольства, — а все эти профурсетки остались ни с чем, и все они… — тёмная тень в глазах, — оказались на обочине жизни. А я тут, — разворачивается к розам и вновь внимательно разглядывает лепестки, — законная жена, которую каждый вечер благодарят. Ты же… — вздыхает, — будешь одна. Такой у тебя характер. Уверена, начнёшь всем что-то сейчас доказывать.

Мне холодно. Я тянусь к шали, которую сбросила с плеч минуту назад.

— Так нельзя, мама. Это неправильно… Где твоя гордость? — вырывается у меня, и голос звучит резче, чем я планировала.

Мама замирает, её пальцы сжимают стебель розы так, что кажется, вот-вот сломают его.

— Мне именно гордость не позволила быть хабалкой, — оглядывается через плечо. — Скандалисткой. Я никого не опозорила. Я не позволила нашей семье развалиться, а ты… это позволяешь. Никто этого не одобрит, Мира.

Она медленно опускает цветок и смотрит на меня с холодным, почти аналитическим интересом, будто я — неудачный эксперимент.

Я чувствую, как кровь от гнева приливает к лицу.

— Тебя теперь ждёт только жалость и пересуды, — хмурится. — Новую женщину Павла примут, а тебя будут за спиной обсуждать и жалеть, ведь ты проиграла другой женщине.

— Это какой-то бред… Он предатель и обманщик…