Развод. Между нами только ненависть

— Ты не понимаешь…

— У тебя даже щека не покраснела, — Дима откладывает планшет.

Разминает плечи, а потом, глядя мне прямо в глаза, сам себя бьет по правой щеке, которая незамедлительно краснеет.

Скрещивает руки на груди:

— Как-то так, мам.

— Ты зачем себя ударил? — в растерянности шепчу я.

Глупый вопрос, ведь я прекрасно поняла, что хотел мне донести сын: Марк дал мне слабую пощечину, а я, дура и истеричка, зря развожу трагедию. Щека же не покраснела.

— Дело не в силе, а в унижении, — пытаюсь оправдаться. — Так нельзя.

— Как и кричать, — Дима пожимает плечами, — обзываться. Что, мам? У меня, знаешь, тоже есть в классе такая же истеричка, которая прыгает на пацанов, обзывается и считает, что раз она девка тупая, то ей можно раскрывать свою хлеборезку без повода.

Я медленно моргаю.

Мой маленький медвежонок говорит какие-то жуткие вещи.

— И в каждом классе есть такая дура, — хмыкает Дима. — И как ни проси, как ни говори… Пофигу. Она девочка и ей можно хамить, да?

Кажется, у моего сына в классе есть явные проблемы с какой-то девочкой, и в ситуации со мной и Марком он увидел именно свое раздражение на агрессию одноклассницы.

— И знаешь, пока Васек не втащил ей, эта Алена не успокоилась, — Дима щурится на меня. — Дал ей оплеуху за педика, и что ты думаешь?

Вероятно, девочка, заткнулась и перестала практиковаться в оскорблениях в сторону одноклассников.

— А надо было терпеть? — Дима вскидывает бровь выше. — Терпеть, когда тебя словесно опускают? Когда унижают? Когда чувствуют свою безнаказанность?

Вот с кем меня сравнивает сын.

С обнаглевшей одноклассницей, которая решила, что ей можно говорить всякую чушь, потому что она — девочка? Потому что она особенная?

— Милый… я… но ведь папа меня обидел, — шепчу я. — У него другая женщина… Он меня предал…

— Но ты была все равно истеричкой, — хмыкает Дима. — Это было стремно, мам. Прям стремно.

Отворачивается от меня вместе со стулом и опять ныряет в планшет, зло выдвинув вперед нижнюю челюсть.

— Да сколько можно в этом планшете сидеть! — я не замечаю, как вспыхиваю гневом, и как встаю на ноги.

Я подхожу к сыну, вырываю из его рук планшет и кидаю на пол:

— Ты немедленно соберешь свои вещи и поедешь со мной! Тут опасно! Как ты не понимаешь! Он — бандит! И охранник с тобой в школу катается не просто так!

Дима опять смотрит на меня, как на дуру. Нет, как на идиотку с серьезной умственной отсталостью. Медленно моргает, и его брови ползут на лоб от недоуменной растерянности.

Он совершенно не знает, как быть сейчас с испуганной мамой-дурочкой, которая открыла для себя ужасающую правду о муже.

— Он дяде Леше пальцы сломал, — я предпринимаю последнюю попытку вразумить сына. — Я все видела… слышала… Дима, так нельзя. За это садят в тюрьму.

Брови сына ползут выше. Он не согласен со мной.

— Помнишь, к нам в гости приезжал такой пузатый дядька с усами, — Дима вздыхает. — он представился Денисом Ивановичем и…

— Генерал-майор… — сипло отвечаю. — Он представился еще по званию…

У меня руки слабеют, и я их почти не чувствую. Я тогда подумала, что этот странный Денис Иванович пошутил о том, что он генерал-майор. Он представился мне со смехом, подмигиванием и какой-то детской беззаботностью, в которой я совсем не учуяла высший полицейский чин.

Он и Марк сыграли за закрытыми дверьми в бильярд, потом попарились в бане, пожарили шашлыки, а после… пьяненькие и довольные распрощались, как давние друзья.

Я тогда спросила Марка, а зачем приехал “генерал-майор”, и он ответил:

— Да так, просто расслабиться, — чмокнул пьяно в макушку, — поболтать, обсудить дела.

И я решила, что это один из возможных партнеров, инвесторов или будущий акционер одного из новых проектов. Тогда у Марка был план новую компанию по перепродаже строительных материалов создать, и меня ничего не напрягло. Он вел свои мужицкие дела.

— Ага, генерал-майор, — кивает Дима, — я с папой ездил к нему на стрельбище.

— Что? — в тихом шоке говорю я.

— Я останусь с папой, — Дима не отводит взгляда, — я — его сын, и буду рядом. Я — его наследник.

— Милый… — я готова плакать.

— И, мам, если ты хочешь, чтобы мы с тобой виделись, то не прыгай на папу, — его глаза становятся серьезными, как у его отца, — и не будь дурой.

Глава 11. Повтори

— В смысле ты ко мне собралась переезжать? — охает мама в трубке. — Оля, я же сейчас в санатории… С Галочкой. Ты забыла?

Моей маме семьдесят, ее подруге Галочке — семьдесят три, и они с ней после смерти своих мужей очень сдружились. То на лавочках сидят и сплетничают о соседях, то вместе устраивают забеги по магазинам в поисках скидок, то в санаторий вот приехали по акции одного из пенсионных клубов города.

— И ты о разводе с Маркушей шутишь, что ли?

Я стою на крыльце.

Внизу у лестницы куча коробок, несколько огромных чемоданов, на которые скинули мои шубки в тонких тканевых чехлах.

Возле моего барахла скучает немой Ваня. К дому на главную дорогу, что ведет к воротам за березовой чащей, выезжает черный пикап. На этом пикапе обычно по территории катается наш садовник.

— Нет, мам, я не шучу, — говорю я. — Мы с Марком разводимся.

— И он тебя выгоняет?!

— Я сама уезжаю, — понижаю голос до шепота, — мам, он — бандит.

Немой Ваня оглядывается на бандита. Чешет бритый затылок и, озадаченно приподняв брови, вновь смотрит на пикап в ожидании.

Похоже, Ваня удивлен моей реакции. Ну да, это же надо: жена босса не знала, что он — бандит.

Вот уж бабы-дуры.

— Не говори глупостей, — фыркает мама.

— Он пальцы мужу Ксюши сломал.

— Этот Леша мне никогда не нравился, — опять фыркает мама, — и Ксюша тоже. Я же тебе не раз говорила, что она змеюка, что тебе не надо с ней дружить? Говорила?

Я вскрикиваю, когда кто-то со спины ловко и резко выхватывает из моей ладони телефон.

Во вспышке паники я оглядываюсь, заваливаюсь и чуть не падаю на лестницу, но Марк, который у меня и вырвал телефон, хватает меня за запястье свободной рукой, дергает на себя и не позволяет красиво разбиться на мраморных ступенях.

— Не трогай меня! — верещу я и отскакиваю от Марка, обняв себя за плечи.

Слышу, как из трубки раздается громкий и взволнованный голос мамы:

— Оля? Оля! Оля!

— Ты зачем мать лишний раз пугаешь? — Марк окидывает меня насмешливым взглядом. — Надо бы тебе нервы подлечить.

Немой Ваня оборачивается. Пикап подъезжает, тормозит и из него энергично выскакивает Стас. Он — из нашей “домашней” охраны.

— Грузим, босс?

Марк кивает и прикладывает телефон к уху:

— Тамара Васильевна, здравствуйте, да жива она, жива, — мягко смеется, пристально глядя мне в глаза, — просто нервная после гостей. Да, разводимся.

Замолкает. До меня доносятся обрывки фраз:

— Как же так?.. Поссорились?.. Это она свою подружку послушала?.. дурацкий клуб… бабищ своих тупорылых вокруг собрала… Выгнал?.. Куда же она?..

— Я Оленьке предложил побороться за семью, за брак, — обнажает зубы в хищной улыбке, — но она отказалась. Видимо, мы других учим, а сами не видим ценности в семье.

— Маркуша… милый… ну, она у меня любит драматизировать… это она так внимания твоего добивается…

— Думаете? — в глазах Марка пробегает темная и недобрая тень.

— Мы же женщины такие… Куда ж она без тебя? Ну и рубеж у вас сейчас в браке важный и сложный. Какой развод, Маркуша?

— Оленька что-то совсем не хочет стараться, — Марк со лживой усталостью вздыхает. — В общем, я ее к вам отправляю, раз не хочет быть хорошей женой.

— Маркуша, я в санатории, — повторяет мама, — и я квартиру заперла и ключи с собой забрала. Даже соседке не оставила.

— Ничего, тамара Васильевна, дверку мои ребята вскроют и поменяют, — Марк улыбается шире, а у меня дрожь в теле становится сильнее. — Это не проблема. Хорошо, что предупредили.

Сбрасывает звонок и обращается к Ване, который несет одну из коробок к пикапу:

— У бабуленции надо еще дверь вскрыть, — голос становится жестким и ледяным. — Ключики заныкала, старая карга.

Телефон в руке Марка коротко вибрирует. Смотрит на экран и презрительно хмыкает:

— Надо же, оказывается, один дубликат ключей она оставила у соседки со второго этажа из сто шестнадцатой квартиры, — поднимает на меня взгляд и недобро прищуривается. — О чем с Димой беседовала?

Сейчас надо быть честной. ему солгала моя мама, поэтому сейчас от меня вранья он не потерпит:

— Просила, чтобы он со мной уехал из этого дома… Потому что с тобой опасно… И о том, что ты меня унизили и напугал…

Цыкает и делает ко мне два быстрых резких шага. Я не успеваю отступить. Он Вскидывает в мою сторону руку, обхватывает ладонью заднюю часть шеи повыше загривка, не позволяя мне отшатнуться. Мягким рывком привлекает к себе и прижимается своим лбом к моему, угрюмо вглядываясь в глаза:

— В этот раз прощаю, но не вздумай даже пытаться настраивать моего сына против меня. Хорошие девочки так не поступают.

У меня опять кишки завязываются в тугой узел от его хриплого тембра. Улыбается одними уголками губ:

— Повтори.

Глава 12. В монастырь пойдешь?

Ладонь Марка — горячая, а в его выдохах чувствую терпкий солод. Зрачки немного расширены.

Я должна повторить. Я должна выполнить приказ Марка, но язык присох к небу, а легкие оплел тонкие черные нити страха.

— Ты меня слышала?

Я киваю и опять замираю, как испуганный кролик в когтистых лапах голодного тигра. Господи, какая же я дура. Зачем в последних моих встречах с девочками позволила себе опустить Марка тупого никчемного мужика, который без меня бы ничего не добился.

Спился бы.

Или работал в офисе менеджером-младшего звена.

Или с мамой жил.

Но на его пути встретилась я. Умница, красавица и его муза, которая правильно подала себя, и если я сейчас оставлю своего мужа-решалу, то вся его империя рухнет и он потеряет все.

Зачем я все это говорила?

Ну… В какой-то момент женщины в браке наглеют. Муж в оленьих тапочках теряет для них авторитет, одолевает скука, для детей ты перестаешь быть примером для подражания, для мужа ты стала привычной дурочкой, болтовню которой он не слушает, а так хочется быть особенной.

Так хочется быть важной.

Так хочется, чтобы тебя слушали с открытым ртом и завидовали.

Так хочется развеять тоску, которая стала в последний год постоянной молчаливой спутницей.

Вот я и разошлась.

Начинала с маленьких и невинных поучений, а потом перешла на целые лекции о роли женщины в жизни мужчины.

И я не стеснялась в выражениях.

Кроме того, что женщины очень хотят стать музами для всяких богатых решал, они очень не любят мужчин, и им нравится, когда противоположный пол низводят до каких-то приматов, насекомых, тупых болванчиков. На этом, в принципе, строится любые разговоры женских коучей.

Женщину — возвысить, мужика — принизить. Очень простое и рабочее уравнение, и я не я его придумала.

— Хоро…шие… — я все-таки разлепляю губы.

— Продолжай, — хрипло и низко говорит Марк и немного прищуривается.

— Хорошие девочки так не поступают, — медленно и сипло проговариваю я и замолкаю.

Честно, то я готова сейчас, как трусливая собака лечь на спину, и показать пузико в знак своей покорности, потому что у меня в ушах до сих пор стоит мерзкий влажный хруст пальцев Леши.

— Трясешься, как зайчик, — скалится в какой-то маньячной улыбке. Его лоб все еще касается моего. — Прелесть, какая ты дурочка, Оль. Столько лет прожить со мной и сейчас делать круглые глаза.

— Ты все скрывал…

— Что я скрывал?

— Что ты бандит.

— Мне не нравится это слово, — Марк щурится. — Я прежде всего бизнесмен, Оля.

Я не буду спорить.

У меня другая цель. Не воззвать к совести Марка, а унести ноги, пока это возможно. И не просто унести ноги.

Марк обзан потерять ко мне интерес. Я должна быть жалкой, разбитой, испуганной и сломленной.

Уж в тот тезис о том, что успешные мужики, по своей сути, охотники и Альфы, я верю на сто процентов, поэтому мне нельзя сейчас провоцировать Марка на желание заставить, продавить и сожрать меня.

Марк убирает с моей шеи руку и отступает, оценивающе окинув меня взглядом, а после со вздохом садится на первую ступеньку крыльца:

— Так, поживешь пока у матери, — разминает плечи, — пока я подыскиваю тебе местечко в каком-нибудь женском храме.

Я молча распахиваю глаза и в ужасе смотрю на коротко стриженный затылок Марка. Он же шутит, да?

— Вань, это у Пузанчика жену закатали в женский монастырь?

Ваня кивает, подхватывает коробку и невозмутимо шагает к пикапу. Кто такой Пузанчик?

— Там и померла, да?

Ваня опять кивает. Марк оглядывается на меня:

— Научишься настоящему смирению.

— Марк… — шепчу.

— Это шутка была, Оль.

Я издаю нервный смешок.

— Но в каждой шутке, только доля шутки, — Марк усмехается. — Просто знай, что сценариев для того, чтобы воспитать женщину, масса.

Я киваю и прячу руки за спину. Отвлекаюсь на черную хищную машину, что показывается на подъездной дороге. Сердце дергается от нехорошего предчувствия.

Авто медленно тормозит у пикапа.

На улицу выскакивает наш водитель Кеша. Обходит машину, распахивает боковую заднюю дверцу и из салона выныривает…та самая мразь, с которой Ксюша сняла Марка на видео.

— Милый… — испуганно воркует Фаина и делает нерешительный шаг к крыльцу, на ступенях которого лениво расселся Марк, — что случилось?

Глава 13. Побеседуем?

Вот она какая Фаина в жизни.

Красавица. Густые волосы ниже плеч, румяное лицо, пухлые губы и большая упругая грудь. Про таких говорят — сочная женщина, которую есть за что схватить, помять и есть куда зарыться лицом.

Я не совсем уж плоскодонка, но чувствую себя одновременно старой доской и бледной молью.

Как же ошибалась на своих женских лекциях, когда говорила, что мужчины обычно западают на один типаж: жена и любовницы часто похожи.

Ничего подобного.

Фаина — моя полная противоположность. В моей внешности много деликатности, интеллигентности, сдержанности и аристократизма, а тут… сочная вызывающая шлюха, на которую даже монах в целибате оглянется и засомневается в своем решении отказаться от женщин.

Если честно, то меня вульгарная красота Фаины сбивает с толка, бьет наотмашь по моему женскому эго и плюет в душу. Я годами создавала себя, свой утонченный и изысканный стиль, в котором я учитывала даже полутона при покраске волос, а у моего мужа любовница будто вышла из порнофильма.

Губастая, сисястая, сочная… А еще одета довольно неприлично: майка с глубоким вырезом, поверх кожаная курточка и черные узкие джинсы с полусапожками на высоких каблуках.

Стою и недоумеваю в ярости.

Как он мог? Он и правда примитивный бандюган, в постели с которым должна просыпаться грудастая похотливая шваль.

Так… я должна держать себя в руках, а иначе я же сейчас под вспышкой агрессии позорно кинусь на Фаину в желании если не красотой ее уделать, то хотя бы кулаками.

Не могу перестать смотреть на нее в немой ярости, а она же кидает на меня беглый обеспокоенный взгляд, но я все же успеваю заметить, что эта стерва тоже сейчас меня оценивает, и я проигрываю.

Заплаканная, без макияжа, всклокоченная…

В моем возрасте непростительно так выглядеть, особенно в момент встречи с любовницей мужа.

Других теток, значит, учила, что женщины должны быть всегда на высоте, даже если начинается конец света, а сама позволила себе быть старой бледной и жалкой молью с красными глазами.

Какое позорище.

Я должна была предугадать, что Марк в наказание за то, что я сыграла перед ним отвратительную мерзко шмыгающую бабищу в бильярдной, пригласит свою цветущую красавицу.

Щелкнет меня по носу.

Раз не ты будешь за меня бороться языком и губами, то это сделает Фаина, которая опять с очаровательным благоговением смотрит на него:

— Зачем я тут, Марк?

— Моя жена сегодня узнала о твоем существовании, — лениво отвечает Марк.

— Это не я… — вот сейчас Фаина, кажется, пугается реально. Делает очередной нерешительный шаг, чтобы показать ему свою уязвимость, но не трусость, — я бы так не поступила…

— Я знаю, — Марк милостиво кивает, — ты не настолько глупая. Ты прекрасно знаешь, что я люблю хороших девочек.

Хмыкает, а Фаина напрягается сильнее.

Вероятно, она не только хорошая девочка, но и умная: она понимает, что сейчас пусть Марк и говорить тихо и ласково, но он в лютой ярости.

Я вот поняла его гнев лишь после того, как он Лешины пальцы пересчитал.

— Моя жена задалась вопросом, кто ты, — Марк пожимает плечами. — Решил утолить ее любопытство.

Это очередная проверка от Марка?

Начну ерничать, психовать и истерить, то он покажет мне, где раки… жены плохие зимуют?

Мы вновь с Фаиной смотрим друг на друга, как две напряженные и настороженные кошки. Марк точно не одобрит бабские разборки.

— Так, девочки, — Марк вздыхает и похлопывает ладонями по ступени, на которой сидит, с двух сторон, — идите сюда, побеседуем.

Сглатываю.

Я не в том положении, чтобы сейчас послать Марка в пешее эротическое и гордо уйти. Мужик не в себе. Он меня в случае моего неповиновения вернет и начнет лепить из меня “правильную” и “послушную” жену.

Теперь ему не надо играть хорошего и приличного мужа. Я теперь знаю, что он бандит, и видела его жестокость к другому человеку.

И сдерживаться со мной он будет, если я возьму под контроль свою женскую и истеричную сторону.

Только так.

Я судорожно выдыхаю, когда Фаина торопливо поднимается к нему и садится по левую сторону на мраморную ступень.

— Оля, — говорит Марк, глядя перед собой сосредоточенно и грозно. Похлопывает по полированному мрамору с правой стороны. — Присаживайся. На несколько минут тебя еще задержу.

Глава 14. Огорчила

Я сажусь по другую сторону от Марка, аккуратно приглаживая на попе юбку. Плотно и крепко свожу колени, который затем обхватываю руками.

Это какой-то ужас.

В наш дом заявилась любовница Марка, а я не могу на нее закричать, не могу устроить скандал, не могу посуду побить, не могу разрыдаться.

Ничего не могу.

Потому что я пообещала мужу-бандиту быть хорошей девочкой.

— Мы разводимся, — Марк обращается к притихшей Фаине.

Громких восторгов не слышу.

Фаина молчит и внимательно слушает Марка. Кажется, даже затаила дыхание.

— Собственно из-за этого я немного не в духе…

Фаина медленно и понятливо кивает, а я не шевелюсь.

— Процесс этот долгий, неприятный, энергозатратный, и я надеюсь, девочки, — теперь Марк смотрит на меня, — вы не устроите между собой грызню и попытки доказать, кто из вас Альфа-самка, — переводит серьезный взгляд на Фаину, — без сюрпризов. Без всех этих бабских разборок и скандалов за моей спиной.

— Конечно, милый…

— Постеснялась бы, — цежу я сквозь зубы.

Вот черт. Я сказала это вслух? Я не смогла задавить в себе ревность после ласкового слова “милый”?

Марк медленно разворачивается ко мне вполоборота и с тихой угрозой заявляет:

— Именно об этом я и говорю, Оленька. Я такого не одобряю.

Теперь я боюсь дышать под его строгим и недовольным взглядом Марка, который будто пытается сейчас прочитать мои мысли.

— Марк мне сложно… — сглатываю я. Сейчас я должна отступить, преклонить голову и показать свою отчаянную женскую покорность.

Сама дура виновата, могла же промолчать. Это ради моего же спасения, ради моего будущего без Марка и его измен, за которые он совершенно не чувствует вины.

Именно об этой обманчивой покорности я говорила и моим девочкам. В ссоре с мужчиной надо показать себя слабой испуганной малышкой, которая не пытается в ссоре доказать свою силу, власть и обиду.

И важно вовремя пустить слезу.

Но…

У меня сейчас не выходить заплакать, потому что по другую сторону от Марка сидит его любовница.

Я слышу, как тяжело и прерывисто дышу, но слез нет, и я боюсь, что Марк сейчас не поверит в мой страх.

— Я знаю, женщины любят устраивать суету, — он сверлит взглядом мой висок, — но вы будете умнее. Да, сложно, особенно для тебя, — он обхватывает мое запястье и медленно отрывает мою руку от колена, в которые я крепко-крепко вцепилась.

Держит меня за ладонь, а я продолжаю смотреть перед собой не в силах моргнуть.

— Не надо разносить грязь обо мне, о Фаине, о нашем разводе своим подружкам, — сжимает мою ладонь. — Посмотри на меня.

На выдохе я поворачиваю лицо к Марку, который с обманчивой мягкостью улыбается:

— Ты меня поняла?

— Поняла, — сдавленно отвечаю я и для убедительности коротко и быстро киваю.

Поджимаю губы на несколько секунд, а после я задаю вопрос, который сам из меня вырывается:

— Она останется тут?

Да боже мой! Какое мне дело? Зачем я веду разговоры с тем, кто может из-за личного каприза запереть меня в подвале или даже посадить на цепь?

— Назови ее по имени, — Марк прищуривается.

— Фаина останется тут? — сипло спрашиваю я.

— А ты против?

— Нет, — лгу я и по телу прокатывается болезненная дрожь напряжения. — Не против. Я же… теперь не жена.

— Верно, — отпускает мою руку. — Тогда беги, Оля.

Я торопливо встаю. Когда спускаюсь по ступенькам, чуть не падаю, но вовремя хватаюсь за массивные перила.

Оглядываюсь на Марка, к которому прижалась молчаливая Фаина, и вспоминаю свои глупые и громкие слова о том, что умная женщина никогда не допустит того, чтобы у мужа появилась любовница, а если такое случилось, то надо шмару отвадить.

Надо бороться за своего мужа.

— Марк…

— Что?

— Я беспокоюсь о нашем сыне, — тихо говорю я. — Я не хочу его потерять.

— Я тебе уже сказал, — Марк хмурится, — все в твоих руках. Все зависит от того, как ты себя поведешь.

Делаю выдох и бегу к машине, боковую дверцу которой услужливо распахнул водитель.

Я должна спасти свою жопу.

— Оленька.

Замираю у распахнутой дверцы.

— Я на днях к тебе загляну. Ты как раз подуспокоишься, — вздыхает Марк, — надеюсь, ты меня встретишь иначе, чем сегодня. Ты меня сегодня сильно огорчила.

Глава 15. Привет

— Что ты молчишь?

Марк навис надо мной, привалившись поднятой рукой к косяку. Щурится, а у меня сердце прыгает то к глотке, то обратно падает в пятки.

Обещал проверить меня? Угрозу свою исполнил.

Эти двое суток прошли у меня в страхе и слезах, а ночами я просыпалась от хруста пальцев и тихого смеха Марка, который мне чудился в темноте.

— Поздороваться не забыла?

Я за два дня то ли отвыкла от Марка, то ли у меня психика прожила резкую метаморфозу за это короткое время, но сейчас я вижу Марка реально чужим мужиком.

Опасным и с очень жестокими глазами.

— При… вет…

Его объятия и ласковые чмоки в щеки по утрам, которые пахли крепким кофе и ванилью, будто стали галлюцинациями и бредом сумасшедшей меня.

Мне все это привиделось.

— Ну, как ты? — он с раздраженным вздохом отодвигает меня в сторону одной рукой и переступает за порог.

Молча наблюдаю за тем, как он деловито стягивает пиджак и накидывает его не крючок вешалки, а затем заглядывает в зеркало и медленно приглаживает волосы, посматривая на меня через отражение:

— Я тебе задал вопрос.

— Нормально, — торопливо отвечаю и прячу руки за спину.

За эти два дня я несколько раз звонила нашему сыну. Мне за это прилетит? Но я же… все-таки мама, и да имею право на звонки и на вопросы, все ли хорошо с моим мальчиком.

Дима мне отвечал холодно и отстраненно “все хорошо, мам” и сбрасывал звонок. Наверное, он злится на меня, что я ушла, бросила его и допустила, что в наш дом пришла любовница отца.

Ведь если бы я не сбежала и согласилась на предложение Марка “спасти” семью, то он бы не позвонил Фаине и показал бы мне, что на мое место придет другая женщина.

А осталась ли Фаина в нашем доме?

Я не осмелилась Диме задать этот вопрос, потому что Марк не одобрил бы моего женского любопытства: раз ушла, то больше не суй свой нос в мою жизнь.

А если Фаина осталась, то… Марк спал с ней в нашей кровати? Позволил ли этой губастой прошманде голову свою наглую и тупую положить на мою ортопедическую подушку?

Подушку-то я свою не забрала, и поэтому у меня сейчас шея болит.

Марк будто почувствовав мой гнев, разворачивается ко мне и вскидывает бровь, а я резко и виновато опускаю взгляд.

— Подружкам своим звонила, жаловалась? — Марк делает ко мне шаг.

— Нет.

— А они тебе звонили? Тебе же обязательно вечерами кто-нибудь из них да трезвонит со своими вопросами о своей личной жизни и неудачных свиданках.