Развод. Любовь умирает в 50

Раньше общение с Власом Игнатьевичем на себя всегда перетягивал Захар, чтобы оградить меня от лишних оскорблений и недовольства стареющего отца, но его нет. Он сейчас с нашими внуками по пути к своей новой любви.

— А, может, вам поехать к Захару в его новый дом и познакомиться с Ангелиной? — неторопливо захожу в гостиную.

— Ты мне тут не указывай, — Влас Игнатьевич кривится и его морщины на лице углубляются.

Замечаю, что на его лбу стало больше старческих пигментных пятен.

— Что ты на меня вылупилась? — щурит на меня свое злые глаза, в которых после смерти жены не осталось ничего кроме ненависти к этому миру. — Как ты собираешься возвращать мужа?

— Что? — возмущенно охаю я, и аж задыхаюсь под волной гнева.

Если этот гадкий старикашка помрет не от сердечного приступа, то я его задушу собственными руками.

Мне хватает унижений и от его сына, который решил, что старая жена ему надоела, но почему-то виновата я.

— Это твоя женская ответственность! — топает ногой и вскидывает свои густые мохнатые брови. — Да именно так! От хороших жен мужья не гуляют! Верни его в семью, Валя! Как ты вообще такое допустила?!

Глава 17. Не женой ты стала

— Я думал, что ты та женщина, которая сможет сдержать Захара от глупостей.

Я сбежала от свекра в оранжерею, в которой хотела успокоиться. Цветы меня успокаивают. Когда я рыхлю землю, обрезаю листочки, купирую лишние побеги или срезаю ветки для нового букета, мои тревоги успокаиваются.

У меня большая красивая оранжерея с редкими видами цветов, за которыми буквально ведут охоту, но мне повезло, что у меня был богатый муж, которому было не жалко тратить деньги на семена, клубни и на доставку живых сокровищ для милой женушки.

И сейчас я сижу перед кустом пудровых роз, которые были выведены французским заводчиком по заказу Захара лично для меня. Этот подарок я получила десять лет назад на сорокалетие.

У этой розы — пышные и нежные соцветия. Внутренние лепестки — светлее внешних, почти белые, но главная особенность в том, что у нее нет шипов. Вот совсем. Ни единого шипа.

Название сорта, конечно, было придумано Захаром, который и сделал поистине королевский подарок своей жене: Любимая Валентина.

— Красиво у тебя тут, — Влас Игнатьевич ковыляет ко мне и зло тащит за собой стойку с капельницей. — Знаешь, а я не одобрял всю эту твою страсть к цветочкам, — фыркает, — о, — останавливается в нескольких шагах от меня и розового куста, — это же Захар тебе подарил, да?

На выведение отдельного сорта роз могут уйти годы, и Захар ждал около пяти лет, пока французам не удалось удовлетворить его заказ. И это очень дорого. Дешевле серьги с брюликами купить или отделаться шубкой с билетами на Мальдивы, но Захар решил удивить меня иначе.

Но он тогда меня любил.

Я пришла в оранжерею с четким решением вырвать этот куст с пышными и нежными соцветиями, а после выкопать, но не смогла. Так и сижу, крепко сжав секатор.

— Ну розы и розы, — фыркает Влас Игнатьевич, — чо он тогда так с ними носился?

— Хватит, — цежу я сквозь зубы.

Все наши гости всегда восхищались моей оранжереей. Кто-то даже пытался тайком что-нибудь сорвать и утащить с собой, но особого внимания заслуживала Любимая Валентина.

Когда спрашивали, что это за роза такая, то я кокетливо хихикала и хвасталась, что это сорт, который вывели специально для меня по заказу моего мужа. О, сколько зависти было в женских глазах.

Усмехаюсь. Теперь эти женские глаза наполнятся ехидством, когда уши услышать сплетни о нашем с Захаром разводе.

Никто меня не пожалеет. Я жила как принцесса, а разведусь как рабыня. Так мне и надо. Я должна была быть готова к тому, что восхищение и любовь властного мужчины могут обернуться холодной жестокостью. Такова их природа: если любят, то весь мир кинут под ноги, а если нет, то станешь врагом.

— Валь, — кряхтит Влас Игнатьевич, — я, конечно, все понимаю… Женские обидки, гордыня… и все такое, но…ты, что, какой-то молодой стерве решила проиграть?

— Он меня разлюбил, — четко проговариваю я и уже не лью слезы.

— А почему он тебя разлюбил? — зло спрашивает мой свекр, которого я готова затыкать секатором.

— Так бывает.

На глазах вновь выступают слезы и я их сердито смахиваю. Я должна принять эту правду. Да, она жестокая и подобна ржавому ножу в животе, но если я осознаю ее, то смогу сделать шаг вперед.

— Все-таки ты оказалась слабой, — Влас Игнатьевич хрипло возмущается. — Это же как надо было надоесть мужику, что он после стольких лет готов взять и уйти.

— Я уже поняла, что это я виновата в том, что ваш сын не может удержать своего дружка в штанах…

— Вопрос не в том, что не может удержать! Дружок дружком, — почти кричит на меня, — но не всякого мужика можно увести из семьи! Я бы не удивился, если бы он пытался усидеть на двух стульях! А тут он выбрал один! Бесповоротно! Без сомнений! Кем ты ему стала, Валя?

Я смотрю на верхний бутон, который раскроется только завтра, и не моргаю.

— Точно не женой! — Влас Игнатьевич трясет стойку и пакет с физраствором покачивается. — Что ты планируешь делать?

— Я через неделю встречусь с его новой пассией, — откладываю секатор в сторону. — Я сыграю по его правилам. Сделаю так, как он хочет.

— Где он?! — доносится из глубины дома разъяренный бас Захара. — Папа! Ты должен быть в больнице!

Глава 18. Позвать хозяина

Я все еще сижу перед кустом роз, которые выведены и названы в мою честь, когда в оранжерею врывается дикий и разъяренный Захар.

Он в бешенстве.

И как же красиво падают на него сейчас лучи солнца, что бьют через потолочные окна оранжереи.

— Папа! — решительно шагает к старику, который покряхтывает и вытягивает ноги .

Колени Власа Игнатьевича жутко похрустывают.

— Какого черта?! — рычит Захар, и совсем не смотрит в мою сторону. — Тебе только три недели назад вскрыли грудину!

Влас Игнатьевич оттягивает ворот рубашки и заглядывает под нее:

— Как вскрыли, так и закрыли обратно. Бинтами крепко обмотали. На совесть, — вздыхает и рявкает, — и не ори на отца! Что за хамло из тебя выросло?!

Он сейчас серьезно спрашивает? У моего свекра совсем нет идей, в кого Захар такой агрессивный вырос?

— Ты нормальный вообще?! — Захар подходит к отцу и наклоняется к нему. — Загнать своих шавок в больницу и сбежать?!

— Я не сбежал, — Влас Игнатьевич кривится. — Я вышел спокойно, без спешки. Ну, подумаешь, мои парни закрыли главврача в кабинете и напугали пару медсестер. Такие все нежные стали, куда деваться.

— Время сейчас другое, папа. Это ты раньше мог так развлекаться…

— А кто мне запретит?

— Я тебя верну в больницу, — Захар пытается говорить сдержанно, но я слышу, как его голос вибрирует гневом.

Тут я понимаю, что Захар приехал один за своим отцом.

— Где дети? — наконец, подаю я голос.

— С Ангелиной, — Захар оглядывается и говорит таким тоном, будто я уже успела породниться с его новой шлюхой, — где им еще быть.

— Ты оставил наших внуков с чужой незнакомой теткой? — я встаю, крепко сжимая секатор. — Ты в своем уме?

Я понимаю, что о судьбе моих внуков должны беспокоится в первую очередь их родители, но они не видят проблемы в том, чтобы Аля, Артем, Ваня и Веня общались с тетей Ангел, как с новой бабушкой.

— Она нашла с детьми общий язык, — Захар зло прищуривается на меня, — она им нравится, а она любит детей.

— Знаешь, Захар, нормальные мужики, когда заводят любовниц, то не уходят от жен, — заявляет Влас Игнатьевич. — А ты тут устроил черт знает что.

— Нормальные мужики? — Захар теряет ко мне интерес и вновь смотрит на отца.

— Что ты несешь?

— Понимаю, мяса свежего захотелось, — мой свекр вздыхает, — молодого смеха, этого сладкого запаха цветущей энергии, других разговоров, в которых есть страсть к жизни… — смотрит на Захара исподлобья, — всем мужикам в твоем возрасте этого хочется, но не все разводятся. Развестись с женой, с которой прожил тридцать лет, это как… не знаю… собаку преданную, но больную выставить на мороз.

Я аж кашляю, а после медленно моргаю:

— Он меня только что сравнил с больной собакой?

У меня из глубин груди поднимается женская ярость, и я сейчас готова этого мерзкого старика живьем закопать в моей оранжерее.

— Я решил со своей женой быть честным, пап, — Захар с вызовом щурится на отца, который отхаркивает мокроты и презрительно плюет себе под ноги.

— Я тебя не так воспитывал! Женился? Живи до конца! — рявкает Влас Игнатьевич. — Хоть толпу эскортниц себе заведи, но брак, — грозит пальцем, — сохрани! Если она, — вскидывает в мою сторону руку, — начинает выеживаться, то закрой ей рот ей брюликами, шубками, розочками… или что она там у тебя любит? Короче, заткни ей рот и пусть сидит и помалкивает.

Мне почему-то становится холодно и зябко. Мне совсем не нравится тот сценарий наших отношений, которые обрисовал мой свекр.

— Уведи его отсюда, — клокочу я. — Отвези его своей Ангелине. Может, она и с ним найдет общий язык? Пусть твой чокнутый папаша ей ковыряет мозги ложкой.

Захар вновь на меня оглядывается, и в его глазах в очередной раз вспыхивает темное разочарование во мне. Не поняла. Он ждал, что я сейчас буду мило улыбаться его мерзкому отцу, у которого не рот, а помойка?

— Кажется, я начал тебя понимать, сынок, — Влас Игнатьевич переводит на меня осуждающий взгляд, — Валюша-то к пятидесяти годам ума-то не набралась. Молодость прощает женщине глупость, а вот к зрелости надо быть поумнее.

— Оставь нас, — Захар подходит ко мне и грубо берет под локоть. Подталкивает вперед и наклоняется, — если не можешь себя держать в руках. Иди выпей успокоительного чаю, Валюш.

— Он меня оскорбляет, — цежу я сквозь зубы. — И с нашим разводом мне больше не надо терпеть этого старого козла.

— А ты продолжаешь себя закапывать, — Влас Игнатьевич цыкает, — у меня все меньше и меньше вопросов к вашему разводу. Ни ума, ни хитрости не нажила.

Меня начинает трясти сильной дрожью.

— Я тебе не собака, Захар, — рычу в лицо мужа. — И не старая лошадь, которую не пустишь на мясо.

Захар молча дергает меня на себя и тащит прочь от мерзкого старика, который зевает и подставляет лицо под солнце.

Захар выталкивает меня из оранжереи, рывком закрывает стеклянную дверь и делает ко мне шаг:

— Когда говорю, что ты идешь пить чай, ты идешь пить чай! Ты, мать твою, не видишь, что он не в себе? — его глаза темнеют от ярости ко мне. Чеканит каждое слово. — И уж если ты завела разговор об Ангелине, то она бы поняла, что мой отец под обезболивающими, — вырывает из моей руки секатор и откидывает в сторону.

Я вздрагиваю, когда он с громким стуком падает на кафель, по которому идет тонкая трещина.

Захар вновь злобно всматривается в мои глаза:

— Ты не собака, Валюш, нет. Собака бы почуяла, когда надо затихнуть.

— И забиться в угол? — уточняю я.

— Нет, — наклоняется ко мне так близко, что я чувствую на лице его горячий выдох. — Позвать хозяина.

Глава 19. Мне больно, Захар

— А хозяин… это ты? — обескураженно спрашиваю. — Так, что ли?

Мужская наглость и вседозволенность может ввести в такой шок, что женщина на пару минут выпадет из реальности и забудет, как маму родную зовут.

Конечно, Захар никогда не был тихим мальчиком-зайчиком и всегда вел беседы на грани грубости, но сейчас он превзошел самого себя.

— То есть ты готова примерить на себя роль собаки? — хмыкает он.

Я аж открываю рот и медленно недоуменно моргаю, а после, когда меня, наконец, пробивает возмущение, я замахиваюсь, чтобы, как настоящая оскорбленная леди, залепить по высокомерной роже звонкую и сильную пощечину, но, увы, мою руку перехватывают с тихим предостерегающим рыком.

Сжимает запястье до боли. Еще чуть-чуть, и он раздавит мои кости в мелкие осколки. Если я огрызаюсь, то он давит меня сильнее, но как мне взять себя в руки, если меня обзывают собакой или старой капризной лошадью?

Я же прекрасно знаю, что не должна быть истеричной и агрессивной с ним, если хочу выйти из всей этой уродливой ситуации не безумной и дерганной дурочкой. И да, Захар прав, я должна была позвонить ему, как только его отец появился на пороге дома.

Это было бы правильно и логично.

— Мне больно, Захар, — шепчу я. — Отпусти.

Прищуривается. Мне сейчас кажется, что если резко дернусь, то он мне руку сломает, чтобы научить той покорности, которую он от меня ждет.

— У меня нервы сдают, Захар, — стараюсь говорит мягко и спокойно, как со взбешенным зверем, которого нельзя провоцировать криками, страхом и слезами.

Не со всеми мужчинами можно играть в гордую и независимую женщину, которая может послать почти бывшего мужа и его отца на три веселых буквы.

Некоторые мужья после развода даже убивают своих жен, потому что мужской мозг очень загадочная штука, которая может прийти к мысли “раз не жена, то полежи теперь в могиле”.

Я вновь напоминаю себе, что я перешла из категории “любимая жена” в категорию “чужая тетка”, чьи претензии и попытки ответить агрессией никто не станет терпеть. Я всегда знала, что жила с агрессивным самцом, с которым не выйдет включать тупую истеричку с недовольными криками о том, что муж, например, пришел поздно домой. Или о том, что давно не говорит нежностей.

Но до всех этих безумных дней у меня самой не было желания кричать и верещать, потому что я довольно мягкий и спокойный человек. Я — роза без шипов, и только поэтому я выжила рядом с Захаром.

— Ты же должен понять, что… у меня сейчас стресс, — продолжаю вещать тиха и взгляда не отвожу, — а чаи успокоительные мало чем помогают.

— Да уж я вижу, — клокочет он.

— И я не могла позвонить тебе и сказать про отца, — мягко улыбаюсь, и его хватка слабеет.

На запястье точно останутся синяки.

— Мне тяжело слышать твой голос, — перехожу на шепот. И я ведь не лгу, а мой муж очень уважает в женщинах честность, но не грубую правду, а ласковую, — говорить с тобой, — сглатываю, — поэтому… да, я не позвонила тебе.

И финальный аккорд, который точно успокоит гнев деспотичную душу Захара:

— Я была неправа.

Я не моргаю, и с ресниц правого глаза срывается слеза.

Я же знала, за кого выхожу замуж и знала, что мне не быть рядом с Захаром смелой, наглой и решительной воительницей, с которой бы он и года не прожил. Да что там год. Он бы на первой встрече с дерзкой резкой девчонкой недовольно цыкнул, встал и ушел, кинув на стол деньги за ужин.

Он таких презирает. Для него они не женщины, а мужики в юбках.

— Понял, — мрачно отвечает он и отпускает мою руку.

— Можешь же, когда надо! — раздается скрипучий старческий голос. — Даже слезу какую красивую пустила! Аж нимб засветился над головой!

Я хочу съязвить по поводу собаки с ангельскими крылышками и нимбом на ушами, но молча отвожу взгляд от молчаливого Захара.

Нельзя.

Я тридцать лет прожила с тираном и деспотом милой и тихой девочкой, поэтому меня за мои метаморфозы в дикую и злую ведьму сожгут. Или голову отрубят. Метафорично, но точно.

— Теперь я тоже хочу на встречу с твоей новой лябовью, — Влас Игнатьевич ковыляет мимо, — я тоже приду на ваш ужин, а теперь… вези меня обратно в больницу. Начинает отпускать. Дышать тяжело. Не хочу сдохнуть именно сейчас.

— Ты, кажется, начала приходить в себя, Валюш, — Захар самодовольно хмыкает. — Это радует.

Глава 20. Тихая милая лапочка

Быть милой и тихой лапочкой, которая не смеет скалить зубки. У Захара свое представление о разводе: он решил, что с нашим расставанием мы должны все дружно дружить. Он, я, его любовница и наши дети с внуками.

И его решения не обсуждаются.

Он так или иначе заставит всех дружить, потому что в его картине мира это правильно, и он никомуне позволит, как он любит выражаться, дурить.

Мне надо убедить Захара, что я принимаю правила его игры и что я согласна с ним: он имеет полное право быть с другой женщиной и совершенно на него за это не в обиде. В жизни же всякое случается, верно?

— Мы приехали, — напоминает водитель Семен, придерживая дверцу машины распахнутой. Протягивает мне руку. — Валентина, Захар Власович не любит, когда опаздывают.

Я не отвечаю.

Сижу на заднем сидении, крепко стиснув в руках клатч, и смотрю перед собой. Агрессивную собаку, которая кусается, жестоко наказывают.

Я должна помнить об этом, и я вновь обязана прибегнуть к той ласковой и мягкой хитрости, которая годами успокаивала агрессию Захара.

Господи, как же это сложно. У меня вся душа растоптана, а я должна улыбаться, говорить полушепотом и играть покорное достоинство.

— Ладно, — передергиваю я плечами в попытке сбросить с себя ощущение липкой гадливости и, опираясь о твердую руку Семена, выныриваю из салона машины.

Пара шагов к входным дверям ресторана, и их услужливо распахивают два молодых швейцара с дежурными улыбками.

Дальше меня будто накрывает туман. Я захожу, ко мне подплывает брюнетка-хостес в строгом черном платье и после моих слов “меня ждут” уводит в главный зал ресторана.

Высокие потолки, белые скатерти, хрусталь искрит и гул голосов.

Меня начинает подташнивать.

Я на эту проклятую встречу оделась скромно, но со вкусом: строгое бежевое платье из натурального шелка атласного плетения, нитка жемчуга и туфли лодочки на невысоком каблуке. Этакая леди, которая отлично впишется и на чайной церемонии среди английских аристократов.

Никакого кричащего макияжа и провокационных декольте или разрезов.

Как только я захожу в двери, мой взгляд сразу выцепляет Захара за столом в центре зала.

Лев среди остальных мужиков. Вальяжный, немного ленивый. Одет он по своей привычной ему неформальной классике: брюки, рубашка, которая расстегнута на первые две пуговицы, и наручные часы.

Сидит, откинувшись на спинку стула и что-то говорит внимательному официанту, а рядом с ним сидит шатенка лет двадцати пяти. Курносый носик, большие глаза, идеально гладкая, как фарфор, кожа и очаровательный румянец на щечках.

Платье на ней пошито из бархата цвета благородного бордо. Сложная ткань, которая не каждой женщине пойдет: только у редких красавиц он не утяжелит образ, и у нас тут именно такой случай.

Мне бархат совершенно не идет, а тут он подчеркивает светлую кожу, тонкие и изящные черты лица и милый румянец на щечках.

Ангелина убирает локон за ухо, наклонившись к Захару с несмелой улыбкой, и искусственным светом на милой пухлой мочке вспыхивает искра. Мой наметанный глаз сразу понимает, что красавица с большими наивными глазами осмелилась надеть брюлики.

И, черт возьми, они на ней смотрятся очаровательно. Не вычурно, а мило и скромно, что для бриллиантов априори невозможно.

Ну, что я могу сказать?

Если абстрагироваться от того, что я шагаю к своему почти бывшему мужу и его любовнице, то пара из них восхитительная.

Эта та самая гармония, которую находят богатые статусные мужики и молодые женщины-содержанки с травмами из детства. Я могу предположить с почти стопроцентной уверенностью, что у Ангелины не было в семье отца.

Захар для нее — денежный мешок и сексуальный папочка, который может наказать или похвалить.

Тошнота усиливается.

Наконец, Захар замечает меня, и его взгляд становится острым и напряженным. Оценивает мое состояние: ждать или не ждать истерики.

Он отсылает сдержанным жестом руки официанта и что-то говорит Ангелине, которая тут же переводит на меня настороженный, как у молодой косули, глаза и слабо улыбается.

Когда Захар встает, у меня сердце в груди переворачивается и пропускает удар, а когда он делает ко мне уверенный широкий шаг, то сердце подскакивает к глотке.

— Ты опоздала, Валюш, — заявляет он. — Что тебя задержало?

Глава 21. Подружимся?

Быть не просто милой и тихой лапочкой, но и честной, потому что Захар становится безоружным перед женской чес