После развода. Новая семья предателя

— Это ее выбор, — поскрипываю зубами. — И этот выбор не значит того, что ей легко. Как и тебе! — повышаю голос. — Как и мне!

— Ты из-за нее не можешь больше рожать! И папа поэтому…

— Ах ты мелкая засранка!

Я все же пару раз Варьку бью полотенцем. Несильно, для порядка:

— Ты совсем охамела! Ты мне сколько будешь нервы трепать?! Я тебе сказала, что хватит? Сказала?

Еще раз полотенцем по плечам. Отталкивает меня и скалит зубы:

— Но это правда!

— Ни черта это неправда! Нельзя такое говорить! Нельзя! — срываюсь на крик. — Или тебе нравится мне мотать нервы? Обижать?!

— Я не хочу ее видеть! Это мой выбор! Откажись от нее!

— Совсем ополоумела, — откидываю полотенце на кровать и отворачиваюсь в сторону окна, за голубое небо разлилось. — Какая же ты дура, Варя.

Я чувствую, как ко мне подкрадывается та тень отчаяния, которая меня одиннадцать лет назад затянула в холодное липкое болото тоски, бессилия и желания закрыть глаза, заснуть и не проснуться.

Только вот рядом теперь нет Романа.

Мне страшно, а Варя не понимает, что своими жестокими подростковыми словами пинает меня.

— Ты сейчас должна быть моей поддержкой, Варя, — оглядываюсь, — а ты… говоришь гадости, закатываешь истерики, психуешь. Я знаю, почему ты это делаешь. Ты тоже хочешь к папе. Ты по нему скучаешь,.

— Нет! — верещит на меня. — Неправда.

— Признай это, — слабо улыбаюсь. — Прими. Ты меня этим не обидишь, понимаешь? Но обижаешь словами, что ты ненавидишь сестру, что она виновата в той страшной операции, что я терпила. Варь, милая, даже твой отец четко сказал, что проблема не в том, что я не могу больше иметь детей. Так что, не надо кидаться такими словами.

— Ты ее любишь больше чем меня…

— Ты хотела сказать, что папа любит ее больше чем тебя, да? — сглатываю.

И я права, потому что Варя бледнеет и в глазах вспыхивают слезы.

— Мне все равно, любит он меня или нет…

— Врешь, — сажусь на край кровати. — Ты его любишь и ревнуешь. И боишься того, что со временем папа забудет тебя, и ты злишься на Алину, что вот она будет рядом с ним.

— Нет…

— Я не думаю, что он забудет тебя, — я не отвожу взгляда. — Или разлюбит. Ты тоже его дочка, которой он сказки рассказывал, пел колыбельные, бежал на крики и засыпал с тобой в одной кровати вместе с Алинкой. С одной стороны, с другой Алинка.

Я должна освободить дочь от злобы на отца. Она отравит Варю. Она убьет Варю.

— А еще он и тебя тоже из бутылочки кормил, кстати, — улыбаюсь. — Ты и тогда умела ревновать. Как так? Алинку кормят из бутылочки, а тебя нет? Непорядок.

С грустью смеюсь.

По щекам Вари текут слезы.

Я могу закрутить ее в новом витке ненависти в отместку Роме, чтобы доказать какой он урод и что потерял пусть не двух дочерей, но одну точно.

Я могу взять ее в те союзницы, которая сгниет изнутри от отвращения, злости и презрения к отцу.

А что потом?

— А еще вы вдвоем устраивали соревнования, кто дальше плюнет кашей, а Алинка смеялась. Не знаю, помнишь ты это или нет. Вряд ли. Тебе трех не было.

— Помню… — сипит Варя.

— Было весело. Правда, это я потом поняла, не тогда. Тогда я мало, что понимала.

У Варьки вздрагивают плечи, и она с диким ревом опускается на пол и прячет лицо в ладони. Я сползаю с кровати, притягиваю ее к себе и крепко обнимаю.

Плачет навзрыд.

— Я рядом, милая, — покачиваюсь из стороны в стороны. — Рядом.

— А он нет…

— Позвони, и он примчится, — шепчу я. — Приедет, Варюш. И Алинка тоже.

Новый вой в мою грудь.

Какое мне дело до моей обиды, когда моей дочери так больно?

— И он ждет твоего звонка…

— Я его с матами послала вчера, когда он приехал в школу и хотел забрать меня, — всхлипывает. — И Алинку. Алинку… Алинку… — заикается. — Толкнула, мам… Я ее толкнула… а она упала… И она мне ничего не сказала… ничего…

— Вы и раньше дрались, — шепчу я, а у самой сердце уже не просто в клочья, он в нити разорвано. — Дрались, но потом мирились. Помнишь? Мирись-мирись… Мизинчик к мизинчику…

— Она приедет, если я позвоню сейчас? — голос у Вари тонкий, надорванный, но в нем все же дрожит надежда. — Приедет?

Глава 12. Ты ошибаешься

Алина и Варька заперлись в комнате.

Конечно же, Алинка примчалась, когда Варька позвонила ей и шепотом попросила приехать. Зареванная, в красных пятнах на опухшем лицу и поникшая.

Привез ее Роман.

Это следовало ожидать.

И я впустила его, потому что крики “проваливай и тебя никто не звал” контрпродуктивны в борьбе за дочерей, которых мне надо опять связать тонкой ниточкой.

Крики на Романа все испортят.

Я не могу сейчас себе позволить трястиВарю своей обидой и гневом на ее отца. Мы должны сейчас вырулить из ситуации осторожно и тихо, как на горном серпантине, иначе дочери полетят в пропасть.

Как-то умалчивают о таких сложностях материнства. Не говорят о том, сколько сил требуется детной женщине в момент развода.

Свое орущее эго надо задвинуть в уголочек: не время обижаться и злиться на неверного мужа, который сейчас сидит за столом, скрестив руку, и молча смотрит на меня.

А я на него.

Спросить его, как там Наташа и ее животик? Она уже точно должна была округлиться. Странно, что эта сучка так и не заявилась ко мне со слезами и словами о том, что я должна ее понять и простить. И давайте, Валерия, дружить.

Я думаю, что ей бы хватило наглости, но она не пришла.

Почему?

Рома запретил?

Я так-то не знаю, что у него сейчас в жизни происходит. К Алинке я с такими вопросами не лезу, потому что я ее жду домой не для допросов, а она сама ничего не говорит. Она, вообще, мало говорит теперь.

— Как у тебя дела?

Вопрос Романа выходит тихим и зловещим в тишине, что воцарилась на кухне. А еще этот вопрос глупый, поэтому с моих губ срывается смешок.

Прижимаю пальцы ко рту и не моргаю, глядя на Романа. У него на виске опять бьется венка.

И зрачки расширяются.

— Дела не ахти, — шепчу в пальцы, испугавшись, что Романа сейчас опять накроет, и он кинется меня душить, если я ему не отвечу. — Варя вся в раздрае.

— Я знаю.

Опять молчим.

Знает он.

И все?

— Я думаю, придется ее переводить в другую школу, — через несколько минут говорит Роман.

— Почему?

Я напрягаюсь. Я чего-то не знаю? Варька что-то скрывает от меня.

— Она говорила, что я приезжал к ней в школу?

— Да. Она сказала, что сорвалась на тебя… Накричала…

— При одноклассниках, Лер, — Рома хмурится, — кое-кто снял на видео ее истерику…

Меня прошибает потом.

Для Варьки это жопа. Глубокая жопень, как бы она выразилась.

— И они смеялись, и она убежала, — Рома вздыхает. — Конечно, я за ней водилу отправил, а сам остался с мелкими говнюками пообщаться.

— Пообщался?

— Пообщался, — кивает. — Видео удалили, извинились и разошлись, но… школу все же придется менять, Лер. Может, в открытую травить не станут, но насмешки…

— Господи, — накрываю лицо вспотевшей ладонью. — Бедная моя девочка.

— Вместе с ней и Алинку переведем, — тихо продолжает Роман, — да, они сейчас в ссоре…

Опускаю ладонь и в немом возмущении смотрю на него:

— В ссоре? Ром, это не ссора…

— Я понимаю, Лер.

— Нихрена ты не понимаешь.

И опять смотрим друг на друга в напряженном молчании, в котором много укора, гнева и разочарования.

— Это твоя вина, — сдавленно шепчу я.

— Да, — взгляд прямой и пронизывающий. — Я знаю, Лер, и я не думал, что Варя и Алина…

Вена на виске пульсирует чаще.

— Я не думал, что Алина уйдет со мной.

— Но ты рад, что она ушла с тобой и что она выбрала тебя? — усмехаюсь я. — Это, наверное, льстит.

— Нет, во мне сейчас нет радости, Лер, — глухо отвечает Роман. — И я тоже обеспокоен тем, что происходит между нашими дочерьми. И нет, Алине рядом со мной тоже нерадостно, но другой выбор она не могла сделать. Уверен, что ты в своих домыслах, почему она так сделала, ошибаешься.

— О, ну так поясни, что происходит? — насмешливо вскидываю бровь. — Папаша года.

Глава 13. Пусть это станет твоим искуплением

— Папаша года? — Роман усмехается. — Лер, давай ты свой сарказм снизишь, м?

Я аж задыхаюсь от его ответа и буквально выпучиваюсь на него.

Вот это наглость.

— Стоп, — у меня голос вздрагивает яростью, — ты ждешь, что я буду с тобой заискивать? Или что? Может, мне тебя в жопу поцеловать за то, что ты трахался на стороне.

— Тон сбавь, — цедит сквозь крепко-сжатые зубы. — Мы с тобой пришли к тому, что разговора у нас не получится, поэтому давай-ка учиться вести беседу с нейтральной позиции. Да, больно и обидно, Лера, но иди и обсуждай это с психологом. Или с подружками.

Охренеть.

Вот это мой муж, который в свое время вытирал мне слезы, целовал глаза и прижимал к себе со словами, что все будет хорошо? Что я его сокровище?

— Что происходит? — Я все же решаюсь задать этот вопрос. — Что с тобой? Почему ты сейчас такой?

Он меня разлюбил? Нелюбовь она ближе к равнодушию, а тут, я бы сказала, расцвела ненависть ко мне.

Презрительная ненависть, будто это я изменила, залетела от другого мужика и разрушила семью.

— Ты о чем конкретно, Лер? — Роман изгибает бровь. — Уточни, будь добра.

— Я про твое отношение… — чувствую себя неловко под тяжелым и прямым взором Романа. — Про то, как ты со мной говоришь…

Раньше взгляд Романа согревал, а сейчас я его страшусь.

— Мы почти в разводе, Лер, — Роман пожимает плечами. — Скоро ты перестанешь быть мне женой, а с бывшей женой я буду стараться говорить нейтрально и потребую того же от тебя. Эмоции только помешают нам выстраивать отношения в рамках того, что мы теперь связаны только дочками. Я бы был готов к твоим истерикам, крикам, скандалам, пусть частым и на протяжении долгих лет, но при условии того, что остаемся вместе.

— Смешно, — я могу ответить только это.

— Смешно? А что ты не смеешься?

Меня начинает буквально трясти от Романа. Обратился из заботливого мужа, который мог терпеть мои многие закидоны, в циничное чудовище.

— То есть… Если больше не жена, то можно со мной как с дерьмом говорить?

— Я лишь попросил тебя сменить тон, — Роман поправляет галстук, устало глядя на меня. — Я повторяю, Лера, если ты не со мной и если я не вижу того, что мы будем вместе, то я от твоих истерик завожусь, — не моргает. — Как, блять, мне, — понижает голос, — еще тебе объяснить, чтобы ты перестала меня провоцировать на глупости? Я тебе прямо говорю, я слетаю с катушек, Лера.

— Так, может, тебе стоило остаться в машине и там дождаться Алинку?

— А, может, ты перестанешь указывать, что мне делать?

Смотрю в сторону и замолкаю.

Так-то он прав. Мне надо избавиться от эмоций, которые лезут из меня ехидством, отвращением и кривыми ухмылками.

Я хочу укусить романа побольнее, но он не позволит мне этого сделать. Да и смысла в этом никакого нет.

— Алина пытается проконтролировать ситуацию, — вздыхает Роман. — Это же и так понятно, Лер. Проконтролировать меня из-за страха, что я забуду о ней. Что со временем она станет мне не нужна.

Я хмурюсь. Как же Алинке сейчас страшно.

— А ты мама, Лер, — продолжает Роман. — Ты никуда не денешься. Тебя не надо контролировать и быть постоянно на виду, чтобы ты любила. Чтобы ты заботилась и чтобы в этой заботе не забыла, что у тебя есть дочь. А у тебя, наверное, мысли о том, кто кого любит больше?

Перевожу взгляд на Романа:

— Нет. У меня мысли о том, что я пропустила ее важный первый год, Рома, — отвечаю честно. — Что та связь, которая должна была быть у нее со мной, окрепла с тобой. И неважно, что ты сделаешь. Она всегда будет рядом.

— Если ты права, то эта связь у тебя с Варей.

— И это уничтожает наших дочерей, — в отчаянии шепчу я. — Они должны быть вместе, а иначе они потеряют друг друга, Рома. Оставь Алину со мной. Поступи жестко и даже жестоко, Ром. Брось ее, откажись.

Он же должен проникнуться моими словами. Он же должен понимать, что надо спасать наших девочек и что теперь он не имеет права называться их отцом.

— Ром, я тебя очень прошу. Пусть это станет твоим искуплением.

Глава 14. Поговорили?

— Что, прости? — Роман приподнимает бровь выше. — Искупление через предательство дочерей?

— Ты уже их предал.

— Ладно, — усмехается, — через повторное предательство? Ты предлагаешь мне ударить их во второй раз? Так, что ли?

— У тебя будет новый…

— Но Варя и Алина не перестали быть моими дочерьми, — Роман недобро прищуривается. Меня передергивает от его взгляда. — Чего ты ждешь? Того, что я реально откажусь от девочек? — с тихой угрозой смеется. — Прелесть, Лер. Ты бы от них отказалась?

— Это другое…

— Я не согласен.

И замолкает.

А я ждала, что он мне в порыве гнева кинет, что отвратительная мать. Что в свое время могла потерять с концами двух дочерей и что не мне сейчас выеживаться, когда я упустила важное и трепетное время у дочек.

И как я его упустила.

Я отказывалась брать Алинку на руки, кормить ее, отворачивалась от нее и замирала в позе эмбриона.

Я отказывалась от маленькой беззащитной крошки, которая кричала и просила маму. Нет, я не винила ее в той операции. У меня просто ни к чему не было интереса. Я была мертвой.

Сейчас, оглядываясь назад, мне плохо, но Роман не припоминает мне тот год, когда он спал в сутки лишь по несколько часов, ведь он умудрялся еще и дело свое не бросать.

— Я бы поняла, если бы ты тогда… — глотка будто опухает. Говорит сложно. Слова выходят из меня колючими горячими камешками. — Тогда… после рождения Алинки…

Роман вздыхает:

— Я не буду с тобой это обсуждать. Это бессмысленно, Лер, — его глаза темнеют и становятся глубже. — Поговорить об этом хочешь? Так тебя распирает?

— Да, — честно и с вызовом отвечаю я, — распирает. И я имею полное право

Рома молчит и не моргает, намекая, что не будет поддерживать диалог в таком ключе.

— Ты отказываешь мне в разговоре, эмоциях…

— А еще я отказываюсь бросать дочерей. Какой я подлец и мерзавец, — с высокомерием усмехается. — Исчезать из их жизни. Совсем совести у меня нет, Лер, да. Давай так, я просто соглашусь со всеми твоими громкими эпитетами и оскорблениям.

— Ты не чувствуешь вины…

— Да откуда тебе знать, что я чувствую?

— Так скажи?

— Не вижу теперь смысла, — пожимает плечами и вновь замирает в напряжении. — Я с тобой согласен, что ничего не исправить между нами, а просто лясы точить… не в моем характере, Лер. Мы же приняли решение разойтись.

Сейчас уже я готова накинуться на Романа с планами задушить его. Меня охватывает такая ярость, что мне приходится вцепиться в спинку стула, чтобы сдержать себя.

Будь у меня сейчас нож, то я бы как минимум воткнула бы его в ладонь Романа, который просрал нашу семью и не чувствует за собой вины.

А если и чувствует, то не так, как я бы хотела. Я хочу от него стертых до крови коленей, слез и криков с мольбой простить его.

Но он прав.

Он не тот мужчина, который поступит так. Характер не тот.

Он принял свою ошибку и не станет ее обмусоливать. И если я решила развестись, то он согласен, что я имею право так поступить.

Сорвался, правда, в первый момент, но это логично. Он потерял контроль над семьей, надо мной и девочками.

На кухню заглядывает настороженная Алинка. Смотрит на Романа, потом на меня и на цыпочках прокрадывается ко мне, чтобы обнять. Вздыхает, когда я обнимаю ее в ответ. Взгляда от Романа не отвожу.

— Поговорили? — спрашивает он.

— Да, — едва слышно отвечает Алинка. — Даже не кричали

— Пойду и я поговорю, — Роман встает, бесшумно отодвигая стул.

Я дергаюсь в желании остановить его. Опять провоцирует Варю на истерику, но Алина находит мою руку и крепко сжимает. Без слов говорит мне, что я не должна сейчас бросаться на отца.

— Я заварю нам лапши? — отстраняется и смотрит на меня. — Я проголодалась. Ты будешь?

— У меня нет лапши, — растерянно шепчу я. —

— Я взяла с собой, — Алинка улыбается и отступает. — В рюкзак несколько пачек закинула. Сейчас принесу. Острую взяла. Очень острую.

Глава 15. Папа ищет новое гнездо

— Мам, — Алинка оглядывается. — Пошла подслушивать?

Я у двери кухни тоже оглядываюсь, как пойманный на горячем воришка. Конечно, я хочу знать, о чем будет Рома беседовать с моей старшей дочерью.

Возможно, мне надо сейчас остаться с Алинкой, которая решила заварить острой лапши, и просто побыть с ней, но…

А вдруг Роман сейчас на свою сторону перетянет и Варьку. И что тогда? Я останусь совсем одна?

И такой исход вполне реален.

— Аль, вы с Варей о чем говорили?

Получится ли у младшей вытянуть подробности?

— О том, что я вас люблю, но и папу тоже, — переводит взгляд на электрический чайник, — что я не хочу с Варей ругаться… — хмурится. — И что я тоже злюсь, пусть и не кричу. Зачем кричать, — сжимает кулаки и через секунду разжимает. — Это разве как-то поможет? — вновь смотрит на меня. — Но Варя всегда же была громкой, да? Мы просто разные.

Опускает взгляд:

— И она плакала.

Тянется к пачкам лапши, отворачивается и вскрывает шуршащие упаковки:

— И…

— Что? — сердце в груди пульсирует черной точкой печали и безнадеги.

— Сказала, что хочет сбежать из дома, — голос Алинки становится тише. — Ото всех. Я попросила не сбегать. Потому что это тоже не поможет…

Пожимает хрупкими плечами и кладет брикет сухой лапши в глубокую красную миску:

— Но я все равно буду с папой.

— Алина…

Выдыхаю я черное и липкое отчаяние.

— Либо мы по очереди у папы, — голос становится тверже, и она решительно вскрывает вторую пачку лапши. — Вот так.

— Алина, взрослого мужчину не проконтролируешь, — начинаю я аккуратно, — и он не бросает вас, не забывает…

А хочу я сказать совсем другое.

Хочу начать криками обвинять Романа в том, что он не тот папа, за которого надо так бороться и которого стоит любить. Хочу заявить, что он предал не только меня, но и всю нашу семью и что такое не прощают.

И еще бы я надавила на чувство вины и сказала, что дочери должны быть на стороне матери в такой ситуации, но это уже дикий вопль эгоизма.

— Варя сказала, что не хочет так, — кладет второй брикет в чашку. — Что хочет, чтобы все было по-старому. И что хочет все-все это забыть, — вздыхает. — Я тоже так хочу.

Опять в голове звенит тревожный колокольчик, что я поступила неправильно, когда потребовала от Романа честности и развода.

Закрываю глаза и мотаю головой, как умалишенная, прогоняя эту глупую мысль.

— Папа говорит, что тебя любит, — оборачивается.

И в глазах Алинки вижу тусклые искорки надежды.

— Я так не думаю, милая, — качаю головой. — Давай не будем об этом, и я попрошу папу, чтобы он не говорил таких глупостей тебе.

Хмурится.

— Мы не останемся врагами, Алинка, — голос мой все же дрожит. — Нас многое связывает, и мы любили. И у нас есть вы. Нам придется выстраивать отношения между собой, но совсем иные.

— Папа это тоже говорил.

— А Наташечка что на это сказала?

Все-таки из меня вылетает тихое и клокочущее ехидство. Я же не железный человек, в самом деле. Не робот без чувств и ревности.

— Я не знаю, что у папы с Наташей, мам, — глаза Алины тускнеют. — И я не спрашиваю, но…

— Но что?

— Он уже ищет новую квартиру, чтобы обустроить детскую, — отворачивается. — Мы скоро опять переезжаем.

— Новая квартира? — волна крупной дрожи и потливости.

— Мы же сейчас на съемной. И пока мне ни одна квартира не понравилась, — высыпает приправы в миску. Чайник закипает, и из носика валит шустой пар. — Может, Варя присоединиться?

У меня аж в глазах темнеет.

Происходит то, что должно происходить. Роман ищет, где ему устроить новое гнездо. Он не любит съемные стены. Среди них не почувствовать себя дома.

— Но папа еще рассматривает вариант, что не квартиру возьмет, а дом, — выкидывает пустые упаковки под раковину. — Ты злишься, да, мам?

Глава 16. Всегда люблю

— Я не брошу маму.

У меня сердце сжимается в черную точку от тихого и безжизненного голоса Варьки за дверью.

— Варь, да не прошу я никого бросать, — тихо и мрачно отвечает ей Роман. — И против воли я тебя никуда не тащу.

А я вот прекрасно понимаю, почему Варя так сказала. Она хочет быть с отцом, но чувство вины ее сожрет, если она, как и Алина, выберет отца.

Она не сможет даже на несколько дней поехать к нему в гости.

— Я ведь сказал лишь то, что не хочу тебя терять, Варя. Я тебя люблю.

— Хватит.

— Я понимаю, ты злишься…

— Правда? — Варька повышает голоса. — Понимаешь? И что ты понимаешь?! А?!

Я сползаю по стеночке на пол у закрытой двери.

— Я всегда буду ждать тебя, — голос у Романа ровный, спокойный и уверенный, — всегда буду рад тебе.

— Ненавижу тебя…

— Это неправда, Варя, — вздыхает Роман, — но тебе больно и обидно.

Смотрю на потолок. А могло ведь не быть больно и обидно. Да, у наших дочерей сердца в клочья, и кто в этом виноват?

— Ты предатель.

Я жду, что Рома и сейчас вспылит, как со мной при моих обвинениях, и потребует Варю сменить тон, но этого не происходит.

— Да, Варь. Выходит, что так.

Я ежусь от голоса Романа. Тихий, безжизненный и честный.

— Я никогда тебя не прощу, — продолжает шипеть Варя угрозы отцу. — Никогда. Я не Алина.

— Но это не значит того, что я исчезну из твоей жизни, Варя, — отвечает Роман. — И я не за тем буду искать с тобой встреч, чтобы ты меня простила.

— А зачем тогда?

— За тем, что ты знала, что ты моя дочь. Что ты всегда будешь моей дочерью.

Молчание. И Вытираю слезы дрожащей ладонью.

Я знаю, что он добьется того, что Варя подпустит его ближе. Она его любит, и ее жизнь без отца будет блеклой для нее.

Конечно, он поступает сейчас правильно, что пытается донести до Вари, что всегда будет ее ждать и любить, но как же это усложняет жизнь мне.

Честное слово, лучше был бы пропащим алкоголиком, который однажды свалил бы на попойку и не вернулся.

— Почему? — голос Вари вздрагивает слезами. — Почему, папа?

Ко мне на носочках крадется Алинка. Держит в руках миску, обмотанную полотенцем. Подходит и молча протягивает миску с лапшой.

Я ее безропотно принимаю. Вытаскивает из кармана вилку и также без слов вручает мне. Слабо улыбается, пытаясь, наверное, приободрить.

Разворачивается и уходит.

Я ничего не смогу сделать, чтобы Алинка осталась со мной. Чтобы она выбрала меня и не ездила выбирать новое гнездышко с папой.

Я чувствую свое бессилие.

Самое мерзкое и отвратительное чувство.

Лучше обижаться, злиться, ненавидеть, но не осознавать женское бессилие, которое требует лишь смирение с ситуацией.

— Почему? — тихо, но твердо повторяет Варя. — Почему ты изменял маме?

Я хочу видеть сейчас лицо Романа, но остается только фантазировать. Могу предположить, что у него опять надулась венка на виске и что играют желваки на щеках, а темный взгляд устремлен перед собой.

Вряд ли он усмехается Варе. Он ведь не хочет потерять дочерей, и ему надо быть аккуратным в проявлении эмоций и в словах.

— Я скажу лишь то, что в этом нет ни твоей вины, ни Алины, — отвечает Роман.

Он бы в любом случае не смог ответить честно на вопрос Вари, потому что ему бы пришлось поделиться грязью, которая бы отпечаталась в душе дочери.

Мужская измена — она о грязи, и тринадцатилетней девочке не надо знать того, что папа мог искать на стороне каких-либо извращений или экспериментов с другой женщиной.

— Ты разлюбил маму, да? Поэтому?

— Я ее люблю, Варь, — мне приходится напрячься, чтобы разобрать ответ Романа. — Но… Видимо, как-то не так, как любил раньше.

— Я не понимаю, пап.

— Я тоже, Варя, — вздыхает Роман.

Молчание. Оно затягивается на несколько минут, и затем следует шепот Вари:

— Уходи. Хочу побыть одна.

И нет уже ненависти в голосе.

— Я тебя понял, милая. Я всегда на связи, слышишь? Всегда приеду, всегда жду, всегда люблю.

Глава 17. Ты и так задержался

Я не подрываюсь с места, не вскакиваю и не бегу. Пусть Рома знает, что я подслушивала. И мне не стыдно.

Да, я хочу быть в курсе, о чем он ведет речи с Варей. Это мое материнское право.

Щёлкает замок, едва слышно скрипят дверные петли, и поднимаю взгляд на Романа, который выходит из комнаты Вари.

Секунда, и на его бледном лице вновь маска безразличия, но я все же успеваю заметить кривую гримасу боли.