После развода. Новая семья предателя

Мое упрямство его злит, и он хочет меня за него наказать? А после решит грубо и жестко продавить на свои условия?

— Я думаю, что нам сегодня больше не стоит ничего обсуждать, Лер, — голос у Романа низкий и хриплый. Взгляд — в упор. — Это непродуктивно. Ты срываешься, а за тобой тоже ловлю волну и могу наделать больших глупостей.

— Самую большую глупость ты уже совершил…

За долю секунды его веки вздрагивают в беглом прищуре, после следует выдох, и он кидается ко мне.

Я вскрикиваю, выбегаю в спальню, и через секунду Роман меня нагоняет и валит на кровать, которая мягко и беззвучно пружинит. В мозгу вспыхивает глупая и абсурдная мысль, что мы купили хороший матрас. Не прогадали.

Возвращаюсь в реальность уже в тот момент, когда Роман с рыком отшатывается от меня с кровью на губах.

Он успел меня поцеловать? Похоже, что да, ведь я чувствую на языке привкус солоноватой крови.

— Ах ты, дрянь, — рычит он и сжимает пальцы на моей шее, перекрывая доступ к воздуху.

Я смотрю на Романа широко-распахнутыми глазами и совершенно ничего не понимаю. Я его не узнаю, будто попала в параллельную вселенную, в которой Рома - жестокий подлец.

Но мой Рома не такой.

Совсем не такой.

В шоке от грубости и ненависти, что горит в его глазах, я не сопротивляюсь. Не двигаюсь.

А просто смотрю в его холодные стальные глаза.

В нежелании потерять меня, как жену, он может меня сейчас придушить, и я, наверное, даже согласна на такую участь.

Мертвую меня не ждут развод и одинокие ночи с вопросами “за что?” и “почему?”, но Роман ослабляет свою хватку, и я делаю хриплый вздох, который обжигает трахею и легкие. По левому виску бежит слеза.

Роман резко подается ко мне. Я вздрагиваю и зажмуриваюсь в страхе.

— Прости, — касается моего лба своим. — Меня что-то клинит…

Он горячий, и дыхание тяжелое.

— Ты права, — он усмехается. — Это конец, но надежда ведь умирает последней, да?

— Отпусти меня, — сипло отзываюсь я. — Пожалуйста, отпусти… Рома…

С уголков глаз срываются новые горькие слезы.

Пятнадцать лет брака осыпались прахом в наших руках.

Роман резко откатывается к краю кровати и садится. Упирается локтями в колени и прячет лицо в ладонях:

— Я не должен был всего этого тебе говорить.

Глава 7. Подумай

— И ты его выгнала? — вопрошает моя мама, а я размазываю слезы по лицу.

Она стоит передо мной с веником и совком. Я так ромашки и осколки вазы не убрала.

После вспышки агрессии у Романа я заперлась в ванной. Дождалась, когда он уйдет, и позвонила маме.

Сейчас я понимаю, что это было не лучшее решение, потому что вижу в глазах мамы совсем не сочувствие, а панику.

— Мам, у него любовница… И он… Мам, — я теряюсь от ее обвинительного вопроса, — он предложил…

— Не надо повторять, — мама хмурится. — Я с первого раза все расслышала.

— Он мне изменял! — Я повышаю голос в желании достучаться до матери хотя бы криком. — Ты меня слышишь? Господи! Мама! Я понимаю, он твой любимый зять, и вообще золотой мужик, но он, — повторяю по слогам, — мне изменял! И шлюха эта залетела!

— И ты его отпустила к этой шлюхе, да?

— Что?

Какой-то день сегодня дурацкий. Либо я отупела, потому что не понимаю ни маму, ни Романа.

— Да пусть катится, — обескураженно шепчу я. — Я не буду с ним после такого.

— То есть я правильно понимаю, что ты его насовсем выпроводила, так? — мама неодобрительно прищуривается.

Недоуменно моргаю. Я, может, не заметила и попала в зазеркалье?

— Лер, — мама откладывает на пол к куче осколков и ромашек вени и совок и садится за стол, — пожури его, помотай нервы, припугни… но не рви окончательно…

— Мам, что ты такое говоришь?

Мама отворачивается, смотрит в сторону и хмурится сильнее, а затем переводит на меня мрачный и тяжелый взгляд:

— Ты сама сказала, что он не хотел уходить, — почти шепчет и будто на грани слез. — Да, он предложил разрулить ситуации по-мужицки, но… Лер, ваш третий ребенок был бы тебе в любом случае не родным. Ведь так?

— Не начинай…

В груди поднимается злость. Вот сейчас я понимаю, к чему мама клонит, и я хочу ее заткнуть. Не просто словами, а кулаками.

Она касается очень больного вопроса, в котором я чувствую свою слабость и уязвимость, как женщина.

— Выбор донора и яйцеклетки и сурогатной матери… — стараюсь говорить спокойно и твердо, но пальцы дрожат.

— Да, есть разница между этим и беременной любовницей, — мама кивает, — но давай будем честными, Лер, мужики часто срываются. И знаешь… Ты о себе подумала?

— Вот я о себе и подумала.

Мама опять молчит. Сжимает губы до тонкой ниточки и многозначительно вздыхает. Пауза слишком затягивается. Вероятно, за не последует очень неприятные слова.

— Лер…

— Мам, ты хорошо подумай, прежде чем говорить.

— Лер, ты же сама должна все понимать, — мама игнорирует мое предупреждение. — Новых серьезных отношений в твоей жизни может теперь и не быть.

— Мама, — цежу сквозь зубы.

— Ты не сможешь родить новому мужчине общего ребенка, — мама даже не моргает сейчас. — И обычно мужчины боятся… Боятся женщин, у которых…

— Прекрати, — у меня дергается лицо в гримасе гнева.

— А Рома ведь принял такой, какая ты есть. Он любит тебя, — продолжает говорить мама. — Да только благодаря ему ты жива, Лера. Это он вытащил тебя. Он тащил тебя, дочек… Да любой другой бы уже сбежал, Лера.

— Это было тогда…

— Это всегда с вами, — мама цепко вглядывается в мои глаза. — Да какому мужику будут приятны все эти разговоры и планы про донорскую яйцеклетку, суррогатную мать? Будь честной, Лер, — делает паузу, — если у тебя будут мужчины, то только на что-то несерьезное.

Смахивает со стола воображаемые крошки и вновь смотрит на меня:

— Поэтому не руби ты так скоро, доча. Нервы помотай, да, приструни.

Калека и пустышка. Вот кто я в глазах матери, и у нее одно беспокойство, что я останусь без мужика.

Если Роман пошел налево, то верить другому я точно не смогу.

— Нет бы меня поддержать, мам, — горько усмехаюсь я. — Обнять, поплакать вместе со мной и согласиться, что Роман козел и урод, а ты меня решила допинать?

— А о дочках ты подумала?

— Обалдеть, — откидываюсь назад и обескураженно взираю на маму, которая поправляет ворот скромного бежевого платья в мелкий цветочек. — То есть ты считаешь, раз я не могу больше рожать, то мне можно изменять.

— Я не говорила этого, — с осуждением качает головой. — Ты не переиначивай мои слова. Я прошу тебя все взвесить на холодный ум, Лера. Я очень боюсь, что если не будет рядом Романа, то ты опять нырнешь в болото. И кто в этот раз будет тебя спасать?

Смеюсь. Вот после таких речей, в которых меня выставили обузой для Романа, я должна воспылать решением понять и принять измену с внебрачным ребенком?

Неужели у Романа были такие же мысли на это счет?

И, может, именно тот факт, что я неликвид на рынке фертильных женщин, и подарил чувство безнаказанности моему мужу?

Проглочу из-за страха остаться одной без мужчины.

— Мам, я зря попросила тебя прийти, — устало поглаживаю лоб.

Все, плакать больше не хочется. Мне противно и муторно.

— Я твоему отцу пока не буду ничего говорить, — мама встает и оправляет подол платья. — Может, вы еще помиритесь. Погавкаетесь, разбежитесь на пару недель, а потом…

— Нет, — поднимаю взгляд. — И одна я не останусь. У меня есть дочери.

— А если они примут сторону отца? Они его любят, Лер, и у них крепкая связь. Младшую так он вообще сам выкормил, — вздыхает. — Поистери, покричи, но держи его на коротком поводке, а то потом, Лер, выть будешь.

Глава 8. Нечего спасать

— Водитель заберет девочек с автобуса…

Голос Романа чуток искажен в динамике телефона, но его хрипотца делает мне больно, будто ножом режут сердце на маленькие кусочки.

Я улавливаю в этой хрипотце напряжение, пусть Роман и пытается говорить спокойно и отстраненно.

Я хочу спросить его, где он сейчас. В гостинице? В корпоративной холодной квартире? Или у Наташи?

Но я не спрашиваю, потому что это не мое дело.

— И заеду домой…

— Нет.

— Нам надо с дочерьми поговорить, — Роман устало вздыхает. — Или что ты предлагаешь?

— Я сама им все расскажу…

— Ну, конечно, — хрипло смеется, и у меня от его тихого маньячного смеха, в котором вибрирует разочарование во мне, — ты кем пытаешься меня выставить? Отцом, который боится своих дочерей? Или тем, кто сбежал и спрятался в кусты, а ты печальная поведаешь им какой папа-козел?

— Я постараюсь говорить сдержанно.

Кого я обманываю?

Конечно, я разрыдаюсь при дочерях и, вероятно, выпущу из себя гнев на их отца за то, что он меня предал. Роман хорошо меня знает и справедливо предполагает, что меня сильно накроет при Алинке и Варюше.

— Ты думаешь, что я им наговорю про тебя гадости?

— Я думаю, что новость о нашем разводе и других обстоятельствах они должны услышать от нас двоих, — голос Романа становится тише и злее. — И нет, я не думаю, что ты начнешь настраивать девочек против меня. И еще раз, я не собираюсь исчезать из их жизни. Ты уж прости, моя дорогая, но так сложились обстоятельства, что я не для галочки стою в их свидетельствах о рождении.

Замолкает, а я закрываю глаза.

Нет, конечно, не исчезнет. И, может быть, девочки в первое время обидятся на него, но потом их потянет к папе, а он хороший папа. Уютный, теплый и с ним можно внезапно устроить вечер караоке.

Их потянет к нему. Эту связь между ними не разорвать разводом и его изменами, увы. Да, ударит сильно. От этого удара любовь к отцу может извратиться до дикой ревности к новому ребенку, и девочки могут рвануть с концами к папе на постоянное место жительство в страхе его совсем потерять.

— Лер, ты хорошо подумала?

Я не сразу понимаю, к чему относится тихий вопрос Романа.

— Лер, я не могу тебя заставить… вынудить… У нас изначально были другие отношения, да? Мы, как ты говорила, любые сложности можем пережить, да?

— Под этими сложностями я не имела в виду брюхатую шлюху, — цежу сквозь зубы в телефон. — Думаешь, стоило уточнять такие моменты для особо одаренного мужика? Нет, я не передумала.

Конечно, я не скажу ему, что ночью рыдала в голос, каталась по полу и множество раз тянулась к телефону в желании позвонить ему и позвать.

Позвать и все равно, что у него будет ребенок на стороне. Лишь бы был рядом. Лишь вновь накрыл пледом, сварил свое фирменное какао и сел рядом на полу.

Но я лишилась его заботы.

И от этого страшно, ведь я привыкла к тому, что мне нальют чай, приготовят завтрак, а после заплетут девочкам в школу красивые тугие косы с пышными бантами.

— Не передумала? — повторяет Роман, и его тон становится более официальным и сдержанным.

— Нет, — сглатываю ком. — Это развод, Рома. Я, конечно, по мнению мамы инвалидка,которая сдохнет в одиночестве. И ты ведь, вероятно, с ней согласен.

— Остановись.

И я подчиняюсь его приказу, потому что согласна, что меня опять начало заносить не в ту степь.

— Я не согласен с твоей матерью. Я с ней, в принципе, во многом всегда не согласен был, но это уже пустое.

— Да, пустое.

Молчим. И никто не бросает трубку. Я вслушиваюсь в дыхание Романа, закусив до боли губы.

Почему нельзя взять и выключить в себя чувства к другому человеку после его предательства?

Зачем человек вообще научился так любить, что почти физически ощущаешь эту боль, страх одиночества и тоску?

— Если ты все решила, то тебя не переубедить, — наконец, хмыкает Роман. — Ладно, давай ближе к делу…

По щеке все же скатывается слеза. Кожу щиплет от соли.

— Я через час отправляю водителя, — отчужденно говорит Роман, — девочек предупрежу, куратора тоже. Я считаю, что дома мы должны их встретить вдвоем.

— Это ничего не изменит.

— Да, не изменит, но важно правильно подвести к разговору и начать его, Лер. Можно на эмоциях прокатить Алинку и Варю, устроит головокружительный вираж, но давай постараемся этого избежать. Это мы тут взрослые, а они дети.

— И где же была твоя рассудительность, когда ты полез на Наташу? Да, мы взрослые, Рома, но не тебе об этом говорить.

Очень медленный выдох, и тихие слова:

— Если тебе нужен разговор, то предлагаю поговорить. Попробуем еще раз. Мы подостыли чуток.

— Нет, — отзываюсь я достаточно резко и агрессивно. — не о чем говорить. Зачем тянуть агонию?

— Затем, чтобы попытаться спасти семью?

— Нечего спасать, — твердо отвечаю я. — Это развод, Рома. Я соглашусь, что надо вместе поговорить с девочками, но большего не жди.

— Я тебя понял, Лера, — мне кажется, я слышу в голосе Романа усмешку. — Но давай мы кое-что уясним теперь. Если тебе нечего спасать и не о чем говорить, то я больше не буду терпеть твои срывы в беседах со мной, какое я мудло, блядун и урод.

Сжимаю смартфон до боли в пальцах и тихо отзываюсь:

— Это справедливо. Нам надо теперь иначе строить отношения. Как бывшие муж и жена, у которых есть дети.

Глава 9. Ненавижу!

— Я изменял вашей маме с Наташей, — спокойно и немного отстраненно говорит Роман, — и она сейчас ждет ребенка.

Я удивлена тому, что Рома настолько честен с дочерьми, которые в гнетущем молчании бледнеют, бегло смотрят на меня, а затем вновь на отца.

Теперь моя очередь подать голос:

— Поэтому будет развод, — на секунду прижимаю кончик языка к небу, чтобы сосредоточиться, — мы решили… с папой решили, что это конец.

Роман бегло и едва заметно усмехается моей лжи. Мы не решали. Это ведь я решила, что нашим отношениям конец, но я не думаю, что девочкам стоит знать гениальный план папуля выдать внебрачного ребенка за нашего.

Потому что дочери однажды могут это припомнить мне в ссорах, что лучше бы они ничего не знали, и с позиции испуганного подростка я сейчас согласна с этой мыслью.

Лучше не знать, что папа изменял маме, но из-за женского эгоизма я решила вскрыть правду.

И я имею на это полное право, но факт остается фактом: могла сохранить дочек от этого жестокого удара. Могла, пусть и ценой своей гордости.

— Наташа… беременна? — хрипло переспрашивает Варюша.

— Да, — коротко кивает Роман. — Девочки, я знаю, что слышать такое… мягко скажем, шок. Да, это шок, но вот так. Это не отменяет того, что вы мои дочери и что я вас люблю.

Алинка и Варька не шевелятся и не моргают. Похожи на кукол сейчас.

И я честно, не знаю, как быть дальше. Что говорить и как обрисовать ситуацию, что все будет хорошо, если я сама в этом не уверена.

— Наташа? — сипит Алинка.

Рома закрывает глаза и опять кивает:

— Да, Наташа.

На виске Романа пульсирует синеватая венка, которая говорит мне, что он очень напряжен сейчас.

— Мне жаль, девочки.

Его голос вздрагивает хрипотцой, и он медленно выдыхает.

Ему стыдно? Крепко сжимает пальцы, переплетенные в замок между коленями. Костяшки белеют.

— И она родит мальчика? — тихо спрашивает Варя. — Да? Мальчика?

Я аж вздрагиваю от этого вопроса, потому что слышу в нем страх и отчаяние, ведь все всегда хотят мальчиков. Особенно папы.

Роман открывает глаза и смотрит на Варю прямо и твердо:

— Это еще что такое?

— Вы ведь хотели мальчика с мамой… — сглатывает Алинка. — А родились мы…

— Не припомню такого, чтобы я говорил подобное, девочки, — Роман не моргает. — Родились вы, и я был счастлив, — делает паузу и хмурится, — что это вообще за разговоры о мальчиках?

Он переводит темный и возмущенный взгляд на меня.

Он считает, что это я транслировала такую мысль девочкам?

Нет, вслух я ничего подобного не говорила, но да, во мне тоже сидит мысль, что мужчинам очень важны сыновья. Ведь они, по мнению многих, продолжают род.

Сколько сейчас в глазах Романа злости.

— Я вам не раз говорил, — он вновь смотрит на Алинку и Варю, — что вы мои дочери. Мои любимые девочки. Мои наследницы. И что никого дороже вас для меня нет.

— Но Наташа беременна, — шепчет Варя, моргает и по щеке катится слеза. — И родит мальчика…

— Я бы предпочел, чтобы она никого не рожала, Варюш, — голос у Романа, как натянутая струна.

— Может, ты бы предпочел с ней не спать?! — не выдерживаю я и говорю на повышенных тонах. — А? Тогда бы она никого и не родила!

Я замолкаю также резко, как начала.

— Да, логичное замечание, Лер, — отвечает Роман. — И не поспоришь.

Вновь воцаряется молчание.

Варя и Алина переглядываются и опять растерянно смотрят на Романа. Не верят. Мозгами они переработали слова, а душой не верят.

— У нас будет совместная опека, — после продолжительной паузы говорит Рома. — Повторяю, я все еще ваш папа, и я продолжу участвовать в вашей жизни.

— Ты разлюбил маму? — пищит Алинка и всхлипывает. — Разлюбил маму, да? Ты ее больше не любишь?

— Нет, не разлюбил. Все немного сложнее, девочки…

Варька вскакивает на ноги и швыряет маленькой диванной подушкой в Романа, который без труда ловит снаряд.

Кричит. Без слов, без ругани и оскорблений. Просто кричит, будто ей палец отрубили. Алинка сидит бледная и с круглыми глазами. Съеживается вся и зажмуривается.

— Варя, — я встаю и делаю шаг к дочери, — милая…

Еще несколько шагов, попытка обнять, но меня отталкивают. Алинка на диване прячет лицо в ладонях и дрожит.

Я могла все это предотвратить. Могла оставить дочерей в счастливом неведении. Сердце рвется.

— Варя! — Роман повышает голос.

— Пошел ты! Пошел ты! — верещит Варя и кидается прочь из гостиной.

Роман бросается за ней.

Алинка покачивается из стороны в сторону.

— Ты куда собралась?!

— Я не хочу тут быть! Пусти! Козлина! Ты мне больше не отец! Вали к своей Наташе! пусть она тебе лежачего инвалида родит!

— Милая, — присаживаюсь к Алинке, а она отворачивается, прижав ладони к лицу. Касаюсь ее волос. — Я рядом.

— Ты больше для меня никто! — в истерике кричит Варя. — Ненавижу тебя! Пусти! Не трогай меня! Нет! Отвали!

Глава 10. Предательница!

— Предательница, — шипит Варя на Алинку, которая сидит напротив нее за столом.

— Варь, хватит, — ставлю на стол керамическую пузатую кастрюлю с густой наваристой солянкой. — Не надо так говорить с сестрой.

— Но она предательница, — Варя щурится на Алинку, которая молчит в ответ на нападки старшей сестры.

— Хватит, Варя! — повышаю голос. — Хватит!

Отбрасываю полотенце и отворачиваюсь от стола, прижав пальцы к губам.

Алинка выбрала отца. И к нам с Варей приезжает в лучшем случае на пару дней в неделю. И когда она появляется, а потом покидает нас, то Варю рвет на части ревностью, обидой и злостью.

И она ее больше не называет младшую сестру по имени. Только предательницей.

Психолог разводит руками и говорит, что сейчас для девочек важно время для осознания происходящего.

Но я так боюсь, что мои дочери возненавидят друг друга и потеряют ту связь, которая была между ними, когда мама и папа были вместе.

Я ожидала того, что девочки вдвоем обидятся, вдвоем откажутся общаться некоторое время с отцом, но все получилось иначе. Они отвернулись друг от друга, поссорились и теперь стали врагами, а я ничего не могу сделать.

И Роман тоже.

Он пытался Алине сказать, что ей стоит сейчас побыть со старшей сестрой, со мной, но она уперлась в своем решении уйти с отцом и все.

— Прости, мама, — тихо говорит Алина. — Варя не со зла.

У меня крылья носа вздрагивают, и глаза наливаются слезами. Прикусываю кончик языка.

— Пошла в жопу, — рычит Варя. — Мерзкая гадина…

— Варя! — взвизгиваю я в отчаянии и резко разворачиваюсь к ней. — Хватит! Она твоя сестра! Не надо говорить сейчас те слова, о которых ты потом пожалеешь! Слышишь?

— Не пожалею!

Алинка тяжело вздыхает, встает и подхватывает половник. Разливает солянку по мискам.

— Ты и папе с его шлюхой также супы разливаешь? М?

Два месяца ада.

Кто-то говорит, что после того, как мы получим свидетельство о разводе, станет легче. Девочки поймут, что мама и папа не шутки шутят, а действительно разошлись, и что нет смысла что-то друг другу доказывать.

— Я не буду есть с тобой за одним столом!

Варя встает. Ножки стула скрипят о плитку.

— Варя!

Выбегает из кухни, хлопает дверью.

— Я за тобой сейчас не побегу, Варя. С сестрой так нельзя! Слышишь? — выглядываю из кухни. — Она твой самый близкий человек!

— Больше нет! Не сестра она мне!

Очередной хлопок дверью, и я смотрю в пустоту. Меня потряхивает.

Я ожидала другого. Не того, что две сестры, которые липли друг к другу, как два магнита, вот так рассорятся.

И это, вероятно, моя вина.

Надо признать, что у Алинки в силу обстоятельств ее рождения и первого года жизни с Романом сложилась именно так связь, которая прощает все.

Я потеряла первый год ее жизни, и вот результат. Она будет с Ромой, потому что фраза “папина дочка” — это не шутка и не кокетство.

— Мам, давай кушать, — шепчет Алина, — а то остынет.

Я оглядываюсь и в материнском отчаянии говорю:

— Я люблю тебя, доченька.

— А я тебя, — слабо улыбается, — но… я буду с папой, мам.

Даже если мне сломают руки и ноги, сдерут кожу, пропустят через мясорубку, а после посыпят солью, то это не сравнится с тем, что испытываю я сейчас.

— Ты обижаешься, да?

— Нет, — катится слеза по щеке, — нет, милая, не обижаюсь. Мне просто очень грустно, понимаешь? Вы ссоритесь… Алина, Варя тоже хочет к папе. Она очень по нему скучает. По тебе скучает, но…

— Я знаю, — Алинка кивает. — Я тоже скучаю по Варе. Мам… — ее глаза блестят от слез. — Я не отказываюсь от вас.

— Я знаю, — киваю и торопливо смахиваю слезы с щек. — Прости… Я что-то расклеилась.

В тот день, когда Варя кричала Роману, что она его ненавидит, Алина молча, как в трансе, покачалась, не реагируя на меня, а затем встала и сказала, что поедет с папой. Будет с ним жить.

И в глазах отпечаталась отчаянная отрешенность. Она папина дочка, и за папой хоть в ад спустится.

— Ты, правда, не обижаешься?

— Нет, — сглатываю. — Он твой папа, Алина. И он хороший папа, и его есть за что любить, — поджимаю губы и выдыхаю. Небольшая пауза. — Конечно, я по тебе очень скучаю, Алина, и да, даже плачу, но ты уже можешь сама принимать решения, с кем тебе жить.

— Но я все равно тебя люблю, — Алина всхлипывает.

— Иди сюда, — протягиваю руку.

Обнимаю ее. Крепко-крепко. Прижимаюсь щекой к теплой макушке. Я могу давить на чувство вины и сыграть манипуляциями, чтобы вернуть младшую к себе под крыло, но я не стану. Я люблю ее и понимаю, почему она осталась с отцом. Не из-за ненависти ко мне.

— Я тоже часто плачу, — сипит Алина. — Мам… А Варька теперь навсегда меня ненавидит?

— Ей надо время, — говорю дикую банальность, которая меня саму бесит. — И еще это отчасти подростковый бунт. Вот такой он, да, Алинка. Нам надо все это пережить.

— А ты по папе скучаешь?

Медленно выдыхаю. Хочу прикрикнуть на дочь, что не желаю говорить от ее отце, но сейчас, если что и излечит раны, то только правда:

— Скучаю, конечно, — закрываю глаза. — Но… Милая моя, вместе с этим мне очень больно. Так больно, что дышать забываю. Я знаю, что вы хотите, чтобы все было как раньше, чтобы мама и папа были вместе…

— Я знаю, что этого не будет, — поднимает ко мне лицо. — Мне тоже больно, мам. И я тоже злюсь на папу. Злюсь, но я буду с ним. Я так хочу.

Глава 11. Приедет?

— Я не хочу, чтобы она приходила.

Я так устала.

Я уже не чувствую той жгучей обиды и злости на Романа, и вымотал меня не он.

А моя старшая дочь, которая и не думает остывать в своем гневе на отца и младшую сестру.

— Она будет приходить, будет оставаться настолько, насколько захочет, — я складываю полотенце аккуратными прямоугольниками. — Она не перестала быть моей дочерью и твоей сестрой.

— Она предательница!

— Хватит! — рявкаю я и в бессилии смотрю на красную от злости Варьку. Крепко сжимаю желтое полотенце и ловлю на мысли, что хочу отхлестать им дочь, которая уничтожает меня своей ненавистью к Алине. — Я повторять не буду. Тебе уже тринадцать. Ты взрослая деваха и некоторые вещи должна понимать. Да, твой отец изменил мне, Варя, но ты сейчас мне не помогаешь, ясно?

— Терпила.

Говорит Варя и замолкает.

Обидеться?

Возмутиться?

Расплакаться?

А у меня нет сил.

Поэтому я просто моргаю и тихо спрашиваю:

— Терпила, потому что не отказываюсь от своей родной дочери? Так, Варя? Я тебя правильно поняла?

— Она ушла с ним!