Скрытые условия

— Потому что правде сейчас в отделе делать нечего. Отделу нужна тишина. Клиенту — уверенность. А тебе нужна характеристика. Я не вижу здесь противоречия.

— Я оставлю копию себе.

— Конечно, — Лера кивнула. — Юристы такие. Хранят всё.

В коридоре Вера поняла простую и страшную вещь, которой не было ни в одном учебнике.

У правды нет силы.

У силы нет правды.

И пока у неё нет ни того, ни другого, её «с датами и скринами» — просто красивая папка в чужом ящике.

Ольга прочитала её лицо с порога. Целиком. Как читают заголовки. Ни одного вопроса. Поставила чайник. Достала две кружки. Села напротив.

— Имя.

— Гоша.

— Понятно. Вношу в сноску номер два.

Рассказывай по порядку. Я сегодня никому не отвечаю грубостью. Я коплю материал для дипломной. Тема: «Зло в костюме от масс-маркета».

Вера рассказала. Всё. От 23:20 до «иди вытирай». Ровно, как читают протокол. Ольга слушала не перебивая. Только желваки на её лице ходили, как жернова.

— Так, — сказала она наконец. — Первое. У меня плохая новость: они не монстры. Монстров можно убить. Это система. А систему убить нельзя. Её можно перехитрить. Занять её место. Или уйти так далеко, чтобы она стала пылью. Из-под ногтей. Какая, к слову, прелестная у них там терминология. «Пыль вытирают». Слышала? Это не приказ, Верк. Это их кредо. Весь двадцать четвёртый этаж так живёт: вытирают друг другу душу с пола и очень довольны.

— Оля.

— Что Оля? Я антрополог поневоле. Второе. Этот твой Денис Андреевич сказал «иди вытирай» человеку, который трижды спас его сделку? Верк, если бы грубость конвертировалась в потенцию, этот офис уже заселил бы Марс. А так восемнадцать градусов, кофе и семеро смелых на литр кондиционера. Неудивительно, что они такие злые. У них перманентное фрустрационное расстройство коллективного масштаба. Диагноз ставлю бесплатно.

— Он забрал у меня телефон. Из рук. Прочитал мою почту.

— Знаю. И вот что я скажу. Мужчина, который читает чужую почту и не может дочитать договор, — это не юрист и не глава отдела. Это агент 00хрен. Лицензию отобрали, а привычка осталась.

Вера фыркнула. И тут же скисла.

— Мне это ничего не даёт, Оля. Он прав в одном. Строчка «Меридиан Интернешнл» сейчас мне нужнее всей правды.

— Знаю, — Ольга вдруг сказала это тихо. — Поэтому я не скажу тебе «уйди». Я скажу то, что ты вспомнишь через годы. Дословно.

Она отсчитала по пальцам:

— Дели унижение на дни. Девятнадцать дней. Одна строчка. Получается, каждая буква в слове «Меридиан» стоит тебе три дня молчания. Дорогая покупка. Но ты уже в сделке и выходить сейчас дороже. Прости. Я юрист. Я не могу не посчитать.

— Ты не юрист. Ты студентка.

— Я юрист внутренне. Внутренне я вообще мировой судья и третейский разбиратель. Итак, вердикт внутреннего суда: за воровство меморандума Гоше назначаю пожизненное клеймо. Не сейчас. Позже. Мы, юристы, встречаемся с должниками не сразу. Но с процентами.

Она дотянулась и коротко, крепко сжала её руку.

— А теперь ешь суп. Юристы делят пополам. Процессуальная привычка.

— Пошла ты со своими процентами.

— Вот, — удовлетворённо кивнула Ольга. — Улыбается. Всё, сегодня ты плакала ровно ноль минут. Рекорд. Завтра встанешь, придёшь, и когда скажут «девочка, кофе» — посмотришь в глаза и подумаешь: «девочка, кофе — это я». А это, Верк, совсем другая фраза.

В ней — я. И звучит она с угрозой.

Поздно ночью пришло мамино фото. Разобранная фура в Твери. Брезент. Фонарь. Подпись: «Турбина 42 т.р. Папа говорит как-нибудь сами. Но если что — продадим серьги. Я передумала их беречь. Зато дочь есть».

Вера смотрела на это фото долго.

Потом открыла ноутбук.

Счёт показывал 340 рублей. И минус в приложении транспортной карты. Стипендия — через двенадцать дней. Оставалось девятнадцать дней практики. Сорок две тысячи долга. И одна строчка в резюме, за которую она продала себя по буквам.

Она открыла биржу.

Список заказов грузился медленно. Курсовые. Лендинги. «Написать поздравление тёще в стихах, 500 р.». Переводы по три рубля за знак. Она составила анкету — честную, скромную, без единого отзыва.

И поняла: в этом списке она ничто.

Как в башне.

Пыль.

Глава 6. Девятнадцать дней

Кстати, о фамилии.

Настоящая у неё была — Ковалёва. Вера Ковалёва. Мамино — «Верк». Папино — «дочь». Но база «Меридиана» знала её как «Коровину» чужую фамилию, доставшуюся от прошлой стажёрки. Клерк тогда махнул рукой: «Бумага же».

За неделю «Коровина» обросла шутками. Про молоко. Про стойло. Про «не мычи, ты мне не коровина».

Смешно. Наверное. Кому-то.

Вера соскребла её монеткой за одну ночь — буква за буквой, до серого ворса. На пропуске осталось одно слово:

ВЕРА.

Так она и ходила. Настоящая фамилия дома, в паспорте. Чужая на груди. И ни одной своей там, наверху. А всё, что она с этого дня отправляла себе на почту, она подписывала «Коровина». Пусть враг и улики носят одно имя.

Оставалось девятнадцать дней.

Этаж после «Атланта» был похож на квартиру после скандала: все улыбаются, никто не спит. Сделка висела. Денис Андреевич летал в Петербург гладить клиентское эго. Лера заказывала кофе в два раза слаще обычного.

И только у Веры жизнь вошла в накатанную колею: кофе. Печать. Подшивка. «Девочка». «Эй».

Кофе-карта пополнилась. Главный бухгалтер: «кипяток, с сахаром» по-прежнему самый честный заказ этажа. А из бухгалтерии пришёл и первый рассказ про её фамилию:

— Коровина! Дай молока в кофе, ты же по фамилии специалист.

Смех был негромкий. Рутинный.

Так смеются не над анекдотом — над порядком вещей. Вера улыбнулась. Ровно. Как автоматическая дверь.

Вечером доложила Ольге.

— Специалист по молоку? — Оля выдохнула в трубку. — Верк, я знаю, как тебе отомстить. Начни реальную биографию: молочная сестра, доярка года. Верк, они сами дали тебе бренд. Через пять лет, когда тебя будут цитировать на всех договорных форумах, кто-нибудь случайно ляпнет «Коровина» и зал ляжет. Запомни: лучшая месть, это когда твой позорный ник становится твоим титулом.

— Оля, мне не смешно.

— Знаю. Поэтому смеюсь за двоих. У меня юридический факультет, я привыкла нести чужое.

А на четвёртый день начался Глеб.

Он пришёл с кофе.

Сам. Принёс. Ей.

Двойной латте на овсяном — её заказ, который он не мог знать. Который мог — она видела: он стоял рядом, когда Лера диктовала.

— Держи, — сказал Глеб. — Мы же не враги.

Он стоял у копирки, загорелый, свежий, с лицом человека, которому простили всё, чего он ещё не сделал.

— Я не злюсь, — сказал Глеб. — На тебя. Я злюсь на ситуацию. Ты пойми: ночная смена, двенадцать экземпляров, нервы. Все люди. Давай забудем?

— Я не помню, — сказала Вера. — Я фиксирую.

— Вот! — он просиял, будто это было согласие. — Умница. Я всегда говорил: эта девочка пойдёт далеко. Кстати. У меня в проектной группе освобождается место.

Пауза. Рассчитанная.

— Тёплое место, — сказал Глеб. — Рядом со мной. Хочешь обсудим условия? Я гибкий.

Вера смотрела на стакан в его руке. Думала о том, что кофе теперь пахнет для неё нашатырём.

— Мне не нужно место рядом с вами, — сказала она. — Мне нужно, чтобы письма от 23:47 лежали там, где лежат.

Улыбка у Глеба не дрогнула. Улыбка у Глеба была пришита намертво.

— Ты чего такая? Я же по-хорошему.

И добавил — тихо, почти ласково, глядя на её губы:

— Я вообще добрый. Я не кусаюсь. Ну. Разве что попросишь очень вежливо.

Вечером Вера пересказала это Ольге дословно. Ольга молчала секунды три. Потом издала звук, который Вера слышала у неё только дважды: смех, переваривающий ярость.

— «Я гибкий»... Верк, запомни фактологию: мужчина, который говорит «я гибкий», гнётся только в одном месте и это не характер. И «тёплое место рядом со мной»! Он тебе вакансию предлагает или психотерапию? У него же предложение, как у стрижки у сторожа: вроде бесплатно, а потом стыдно в зеркало смотреть.

— Оля.

— Что Оля! Я протоколирую. Знаешь, кто он по классификации? Сексуальный домогатель бюджетного сегмента. Домогательства без бюджета, это когда даже взятку предложить нечем. Он не соблазняет, он экономит. Запомни этот кофе, Верк. Это не кофе. Это инструмент. У пауков, между прочим, тоже так: сначала принесут еду, потом танцуют. Не пей паучий кофе. После угощения у них сразу танцы.

— Он хочет, чтобы я удалила письма.

Трубка затихла.

— Ничего ты не удаляешь, — сказала Ольга. Другим голосом. Плоским и тяжёлым. — Слушай протокол. Первое: копия на почту. Второе: копия в облако. Третье: распечатай и отправь маме. Мамы хранят лучше серверов, серверы горят, а мама — никогда. И четвёртое. — Пауза. — В лифт с ним не входить. Никогда. Даже если он держит дверь. Особенноесли он держит дверь.

В четверг она осталась допоздна.

Утром — договор для Дениса Андреевича, двадцать экземпляров, к девяти. Печатная на этаже была одна, и она зажевала лист — задела за валик, покорёжила. Вера пошла за новой пачкой бумаги. Подсобка была в конце коридора. Небольшая, с полками до потолка: коробки с бумагой, старый принтер, пылесос, стремянка. Лампочка на проводе. Пахло картоном, пылью и хлоркой. Она нашла пачку. Потянулась за ней — на верхней полке, на носках.

И услышала, как скрипнула дверь.

— Помочь?

Голос Глеба.

Она обернулась.

Он стоял в проёме. Закрыл за собой дверь — мягко, без щелчка, ключом со стороны коридора повернул язычок.

Профессионально.

— Глеб Витальевич. Мне нужно вернуться к печати.

— Успеешь, — сказал он. — Печать умеет ждать. Учитесь у принтера.

Он шёл вдоль стеллажей неторопливо, как по своему кабинету. Остановился в шаге. Близко. Запах его одеколона был холодный и дорогой под ним тёплый, живой пот.

— Ты чего от меня бегаешь? — сказал он. — Я же не кусаюсь. Ну. Разве что попросишь очень вежливо.

Он поднял руку и тронул её рыжую прядь. Пальцы прошли по волосу медленно, до самого кончика.

Кожа Веры похолодела вся, разом.

— Не надо, — сказала она.

— Вот и не надо, — согласился он. — Не надо «не надо». Мы же взрослые люди. Я тебя не обижу. Я тебе предлагаю нормальные вещи: место, разговор, будущее. А ты со мной как... как со стёклами этими. Сквозь меня смотришь.

Он взял её за запястье. Легко. Как бы невзначай.

— Умные девочки, Вера, всё понимают с полуслова.

Он потянул — несильно, но так, что стало ясно: несильно пока. Она упёрлась свободной рукой в полку. Картонные коробки качнулись. В спину сквозь блузу упёрлось ребро стеллажа. Лампочка на проводе качнулась, и тени поехали по стенам.

Он шагнул вплотную.

И прижал её к полкам.

Не больно. Бережно. С той страшной бережностью, с которой ставят подпись под чужим документом: он уже всё решил. Он ещё не сделал ничего и это было хуже всего, потому что всё уже было подписано внутри у него.

— Не дёргайся, — сказал Глеб ей в макушку. — Я не кусаюсь. Ну... разве что попросишь очень вежливо.

Времени у Веры было мало. Она это посчитала так же спокойно, как считала сроки давности: помощь далеко, этаж пуст, дверь закрыта ключом, рука его тянется от запястья выше, вдоль...

Ладно.

Её оружием всегда было слово.

— Статья сто тридцать три, — сказала Вера.

Он не остановился.

— Понуждение к действиям сексуального характера, — сказала она ровно. Голос не дрогнул она была благодарна ему за это, потом, задним числом, всем тренировкам у доски. — Уголовный кодекс, особенная часть. Она, Глеб Витальевич, реальная. В отличие от твоих извинений.

— Какая... — он засмеялся ей в волосы. — Ты же девочка. У девочек нет папок.

— У меня всё с датами, — сказала Вера.

Он замер.

Она почувствовала, как замер всем весом, всем тёплым дыханием.

— Копия — на почту. Копия — в облако. Бумажная — у мамы, — сказала она в его воротник. — Меморандум. «Атлант». Лог доступа — файл открыт в 23:41, аккаунт твой. Твоя переписка «печатай что дали». Ты сам меня научил: мир верит бумажкам, Глеб Витальевич. Ты сам. Я просто лучшая твоя ученица. У меня на тебя целая папка.

Тишина.

Звенящая, лампочная, пыльная тишина.

А потом лицо Глеба поменялось. Слой за слоем, как снимают вуаль: улыбка, снизошедшая доброжелательность, «мы же не враги» — под ними проступило то, что жило там всегда. Быстро и голодно. Без маски.

— Какая папка, — сказал он тихо. — Какая, к чёрту, папка. Ты сейчас же...

Рука его сжалась.

И тут дверь открылась.

Свет из коридора ударил в подсобку и вместе со светом вошёл грохот: ведро, хлопнувшее о косяк, и швабра, поставленная в него со стуком.

На пороге стояла тётя Люба.

Санитарка этажа. Хозяйка подсобок, хлорки и порядка. Отработавшая в этой башне двадцать два года — без одного больничного, пунктуальная, неконфликтная. Такие, как она, и держат мир: потому что приходят вовремя.

Она посмотрела.

Секунды три. Спокойно, без удивления, — так смотрят женщины, которые видели в жизни больше, чем написано в любых должностных.

— Ой, — сказала тётя Люба. — Заняты.

Глеб отстранился. Отступил. Поправил пиджак — жест, который ничего уже не мог поправить.

— Мы тут работали, — сказал он.

— Конечно, — согласилась тётя Люба. — Работайте. Я не мешаю. Я тут двадцать два года, меня никто не запирал. Дверь, между прочим, снаружи не запирается. Я знаю. Я её мыла.

Она взяла швабру. Встала в проёме вся: маленькая, в сером халате, несокрушимая, как та башня внизу, только нужнее.

— Бумагу берёшь, милая? — спросила она Веру. — Держи. Пачку я подержу, у тебя руки, поди, заняты были.

Вера взяла пачку.

Руки не дрожали.

Руки у неё вообще были упрямые.

— Спасибо, тётя Люба, — сказала она и прошла к двери — вдоль стеллажа, мимо Глеба, не глядя.

У порога обернулась.

— Ничего, — сказала она ему. — Я вернусь к печати. А ты к своим двенадцати экземплярам.

Дверь закрылась.

В коридоре, за первым поворотом, ноги у неё подались.

Она удержалась ладонью о стену. Постояла. Дышала — глубоко, по четыре счета, как учили на физкультуре, когда больше не помогает ничего. Страх, выяснилось, пахнет картоном и чужим одеколоном. И тонером. Тонером больше всего.

Дома она сделала всё по протоколу.

Письмо себе. 23:04. Тема: «Коровина. Четверг». Внутри — всё: время, место, слова, дверь, ключ, тот поворот его руки. До последней детали.

Она рассказала Ольге.Всё.

— Имя, — сказала Ольга вместо приветствия. — Полное. И отчество. Мне для папки.

— Ты же знаешь. Глеб.

— Знаю. Хочу слышать, как это произносится в протоколе. — Пауза. — Рассказывай.

Вера рассказала. Дословно. Как читают протокол.

Ольга слушала молча.

И когда Вера закончила, Ольга не сказала ни одной шутки.

Ни одной.

— Так, — сказала она. Голос у неё стал низким и ровным, как у следователя, у которого уже всё есть и которого поэтому уже ничто не торопит. — Слушай меня. Ты не виновата. Я говорю это не как подруга. Я говорю это как юрист, который по таким делам ещё поработает. Ты не виновата — это на первое место, это переписываем от руки, это выучиваем наизусть.

Дальше. Ты сегодня поступила гениально. Знаешь, чем ты его победила? Не монтировкой. Бумажкой. Он тронул человека, у которого всё с датами, вот и вся его биография отныне. Он уже мёртвый человек, Верк. Просто он ещё об этом не знает.

— Оля...

— И последнее. — Ольга помолчала. — Если он тебя тронет ещё раз хоть палец, хоть взгляд дольше трёх секунд, ты мне звонишь, и я приеду. И тогда, Верк, я перестану быть юристом. На десять минут. Потом снова стану и всё сделаю по закону. Но десять минут, Верк... — она выдохнула. — Десять минут я буду не юристом. Спи. У тебя практика. Девять дней.

«Кофе от него — в урну. Урну — вымыть. Ты достойна лучшей посуды»

Оставшиеся дни прошли при белом свете.

Этаж делал вид, что в мире ничего не случилось. Этаж вообще был специалист по «ничего не случилось» за этим туда и приходили. Глеб держался на расстоянии. Здоровался кивком коротким, сухим, как у человека, рассчитавшегося по счетам и не уверенного, что квитанция принята. Один раз они встретились в лифте. Он — вниз, она — за ним, до того как сообразила.

Пять этажей. Тишина.

На четвёртом Глеб сказал, глядя на цифры:

— Ну, дружба.

Вера смотрела на своё отражение в зеркальной стене — между его отражениями, рыжая, в сером.

— У меня всё с датами, Глеб Витальевич, — сказала она.

Глеб больше не сказал ни слова до первого этажа.

Последний день практики был будничным, как вся её жизнь в башне.

Кофе. Печать. Подшивка.

В обед Лера вызвала её к себе — сияющая, в помаде «успешна во всём» и торжественно вручила характеристику. Глянцевый лист. Красивый шрифт.

«Проявляла исполнительность в организационных вопросах».

— Держи, умница, — сказала Лера. — Это ведь много стоит, между нами. Строчка, которую не купишь.

Строчка, которая стоила ей девятнадцать дней по три буквы. Вера взяла лист. Поблагодарила. Вышла. На выходе, у турникетов, её догнала тётя Люба с тележкой, с ведром, со всеми своими двадцатью двумя годами.

— Держи, — сказала она и сунула Вере в руку яблоко. Большое, красное, из кармана халата. — Ты хорошая девочка. Не такая тут, такие тут другие. — Она оглянулась и добавила, тихо, как передают тайну века: — Бумажки только не выбрасывай. Мы, санитарки, в курсе: пятна они со временем только закрепляются. И чужие пятна тоже.

— Спасибо, тётя Люба.

— Иди, — сказала тётя Люба. — И заходи. Люди думают, мы всё моем. А мы всё видим.

Турникет пропищал, пропуская её наружу.

И на прощание от дверей, не поворачивая головы, — тётя Люба добавила:

— А фамилию твою настоящую, кстати, знает весь первый этаж. Пункт выдачи пропусков. Ковалёва. Красивая фамилия. Не переживай. Опечатки всегда исправляет тот, кто дочитывает.

Ночью, в комнате семьсот тринадцать, Вера сидела на топчане с ноутбуком на коленях.

На счету было 340 рублей.

На телефоне — 2 процента зарядки.

На пропуске — соскреблённая «Коровина» и торчащее «ВЕРА».

Она открыла биржу.

Список заказов грузился медленно, строка за строкой: курсовые. Лендинги. «Стихи тёще, 500 р.». Переводы по три рубля за знак.

Она листала. И листала.

И споткнулась.

Заказ 416.

«Завещание. 3000 р.»

Короткое. Скучное. Без единого отзыва у заказчика.

Вера посмотрела на него долго.

Потом нажала «Взять».

Глава 7. Завещание для незнакомца

Отклик пришёл через двадцать минут.

Голосовое. Сорок секунд.

Под хрипотой пела вытяжка. Гремела кружка о стол.

— Здравствуйте. Это Валентин Петрович. Ну, то есть я Валентин Петрович. Вы не бойтесь, я не пьяный, я просто после работы. Я сторож теперь. А раньше — тридцать один год машинистом тепловоза. Вы уж простите, что голосовые. Печатаю я, как курица лапой.

Вера переслушала трижды.

За восемь месяцев в башне она не слышала ни одного голоса, который бы извинялся перед ней.

Здесь извинялись в первый раз. Она ответила текстом — вежливо, по делу. Список вопросов: что осталось из имущества. Кто наследники. Кому и что хочет оставить. Есть ли нетрудоспособные иждивенцы.

Ответ пришёл через два часа.

Он не просто отвечал — он собирался. Ровно два часа ровнял слова, как ровняют пиджак перед входом в кабинет.

«Квартира. Одна. Двушка в Белово, хорошая, тёплая, окна на юг. Жена умерла четыре года назад, царствие небесное. Сын в Норильске. Не был девять лет. Звонит на день рождения. Всё»

— А кому хотите оставить?

Пауза была длинная. Вера успела поставить чайник, помыть кружку, вернуться.

«Соседке. Алле Николаевне. Она мне два года после инсульта еду носила. Каждый день. В любую погоду. И ничё не просила, представляете? Я ей говорил: Алла, ну хоть чай пей. А она: некогда мне, у меня кошка»

Вера сидела на топчане, глядя в экран.

Тополь шумел за двоих.

В башне ей две недели не могли запомнить имя — звали «девочка», «эй» и «по фамилии специалист».

Здесь человек, которого она никогда не увидит, два часа подбирал слова, чтобы объяснить ей, почему соседка заслуживает его квартиры.

— А сын? — написала она. — Наследники первой очереди — он. Квартиру можно оставить и не ему, но нужно понимать: кому дачу, кому вклад?

Ответ шёл ещё дольше.

Она почти уснула и проснулась от вибрации.

«Сына обидеть не хочу. Он не плохой. Он просто далеко и у него своя жизнь, бывает. Квартиру я Алле. А у меня дача есть и вклад, маленький, но есть. Сыну — дачу и вклад. Пусть будет. Пусть думает, что я помню»

Пусть думает, что я помню.

Вера перечитала это трижды.

Так не пишут заказы. Так пишут письма.

На следующий день он задал вопрос, который она запомнила.

— А могут оспорить?

Она ответила подробно: оспорить может заинтересованное лицо, через суд, доказывая, что завещатель не понимал значения своих действий. Поэтому нотариус, видеофиксация, здравый ум в момент подписания.

Пауза.

Потом — голосовое, тридцать секунд, совсем тихое:

— А справку взять, что я в уме? В поликлинике дают, я узнавал. Чтобы никто потом не гадал. Алла Николаевна — женщина тихая, а вот если люди приедут... — он запнулся. — Приезжают люди, Вера. Я им и так и эдак объяснял, что квартира моя. Они слушать умеют плохо. Деньги у них, видишь ли, на случай есть. А у меня на случай только справка.

Вера смотрела в телефон, и холодок шёл у неё по спине.

Приезжают люди.

Она не стала допытываться, какие люди. Она написала:

«Справку берите. И на приёме у нотариуса попросите видеофиксацию — это нормально, это бесплатно, и это ваша бронированная дверь. Всё, что подтвердит: вы понимали, что подписываете. Никто и никогда не заставит вас оправдываться»

Ответ пришёл мгновенно:

«ВОТ. Вот про это я и просил. Вы не представляете, как спать хочется»

В ту ночь Вера писала завещание.

Она работала так, как не работала никогда: сначала от руки, в тетради той самой, из новой стопки, университетской, в клетку. Набросок, зачёркнутое, снова начисто.

Она убрала все канцелярские украшения. Каждое слово должно было понять человеку, который «пишет, как курица лапой».

Точное наименование квартиры. Кадастровый номер. Имя и дата рождения Аллы Николаевны — без единой ошибки, она перепроверила дважды. Формула: «завещаю всё имущество, которое ко дню смерти окажется мне принадлежащим, в части квартиры ей, в части остального сыну».

И отдельный лист — пояснение для нотариуса. Чтобы Валентин Петрович пришёл на приём во всеоружии.

Часы показали 2:40, когда она нажала «Отправить».

И легла спать с чувством, которого не знала весь год.

Не «я полезна».

Я нужна.

Утром — практика. Вечером — лекции. Ночью — ожидание.

Ответ не приходил.

Сутки.

Вторые сутки.

Вера перечитывала их переписку, искала, не написала ли она что-то не то, не оборвала ли, не обидела ли. Проверяла, не сгорел ли телефон, не отключили ли связь в Белово, — и злилась на себя за то, что волнуется за человека, которого видела сорок секунд в наушниках.

Ольга выслушала её ночью и хмыкнула:

— Верк. У тебя первый в жизни клиент-мужчина, который держит паузу дольше трёх секунд, и ты уже сидишь в режиме «я виновата». Нет. Просто у сторожей сутки через трое, а у тебя тревожность и воображение. Разные графики.

— А если с ним что-то случилось?

— Тогда это точно не от твоего завещания. Ты, между прочим, уникальный случай: твой юристский гонорар полторы недели макарон. Он полторы недели будет есть макароны, чтобы заплатить тебе, а Глеб твой чужой кофе пил и чужие мысли ел. Вот и вся арифметика совести, Верк. Учитесь, студенты.

На третий день, поздно вечером, телефон взорвался.

Три голосовых подряд.

— Живой я! Живой, Вера! Смена у меня сутки через трое, а потом замена заболела, я трое отстоял... Ты только не думай, что я твои вопросы проигнорировал. Я их каждому слову обрадовался. Я, между прочим, справку взял. В поликлинике доктор спрашивает: зачем вам, Валентин Петрович? Я говорю: чтобы спать. Она смеялась. А мне не до смеху, я в уме, между прочим...

И второе:

— Прочёл. Три раза. Даже мне всё понятно, а я с формулировками всю жизнь дружил плохо. Вы уж простите за мою курявость...

И третье самое короткое. Десять секунд. Голос неровный:

— Назначил я у нотариуса. На четверг. Приду. Всё подпишу, как ты написала. Только вот что, Вера. Ты не думай, что я деньги плачу за бумажку. Три тысячи — это я пенсию полторы недели макароны кушать буду. Но это правильно. За такую вещь макароны есть можно.