Читать книгу Пока ты будешь рядом (Арика Ретнас) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Пока ты будешь рядом
Пока ты будешь рядом
Оценить:

3

Полная версия:

Пока ты будешь рядом

Ника затормозила боком, глядя матери прямо в глаза. Ее дыхание было ровным, а голос прозвучал так тихо и раздельно, что эхо разнесло его под куполом катка, как погребальный колокол:

— Я выйду послезавтра на лед. И выиграю этот этап.

Она сделала паузу, не отводя немигающего взгляда.

— Потом я выиграю чемпионат Европы. А затем поеду в Милан и заберу свое шестое олимпийское золото. Для тебя. Для страны. Для твоих проклятых амбиций.

Губы Ники тронула ледяная, презрительная усмешка:

— Я выиграю для тебя абсолютно всё, мама. И надеюсь, после этого ты наконец-то навсегда исчезнешь из моей жизни и оставишь меня в покое. Потому что ты права в одном: я никогда не была для тебя дочерью. Я была просто твоим успешным золотым проектом.

Она развернулась, не дожидаясь ответа. Подъехала к калитке, на глазах у онемевшего хореографа одним резким движением натянула пластиковые чехлы на лезвия и зашагала в раздевалку.

Евгения Моро осталась стоять у борта одна — впервые в жизни раздавленная величием чудовища, которое сама же и создала.


Глава 13. Золотой шторм и запах белых роз


Если бы медийное пространство планеты измерялось в мегатоннах тротила, то взрыв, сотрясший его в начале ноября, стер бы с лица земли все остальные инфоповоды.

Парижский выход из «Аккор Арены» за руку, ночные кадры у подъезда на Сен-Жермен и, наконец, сенсационный инсайд от окружения испанца разорвали интернет в клочья. Хэштег #NikaAlejandro взлетел на первую строчку мировых трендов X (бывшего Твиттера) за какие-то сорок минут и не покидал ее четыре недели подряд.

Таблоиды сошли с ума. Американский People вышел с обложкой: «Лед и пламя: роман тысячелетия». Британский The Sun строчил поминутные хроники их перемещений, а испанская ¡Hola! выпустила специальный стостраничный номер, посвященный генеалогическому древу Моро и Вальдеса.

Но самым удивительным стало другое: многомиллионная армия фанаток Алехандро, славившаяся своей звериной ревностью к любым женщинам на горизонте кумира, не устроила бойкот. Напротив, они капитулировали. Увидеть рядом со своим кумиром не банальную инстаграм-модель, а живую богиню — пятикратную олимпийскую чемпионку, способную перекрутить в воздухе законы тяготения, — оказалось для них поводом для гордости. Фан-аккаунты певца мгновенно сменили аватарки на фотографии Ники. Ее аккаунт перевалил за отметку в сто миллионов подписчиков с такой скоростью, что серверы на несколько часов заморозили счетчик.

Под их редкими совместными фото — смазанный снимок в зеркале лифта, где Алехандро со спины зарывается лицом в ее платиновые волосы, пока Ника держит телефон; сплетенные пальцы на фоне ночного неба Мадрида — количество лайков зашкаливало за двенадцать миллионов. Комментарии ломились от восторга: «Если они не поженятся, я перестану верить в любовь», «Она единственная королева, достойная его трона».

А Ника тем временем крушила мир.

Слова, брошенные матери на холодном катке в Булонь-Бийанкур, стали ее новым кредо. Этап Гран-при во Франции в «Берси»? Первое место с отрывом в рекордные двадцать восемь баллов от ближайшей японки. Трибуны ревели так, что трещали барабанные перепонки, бросая на лед сотни плюшевых игрушек и охапки цветов.

Следом — этап в Осаке. Ника вышла на лед с перемотанным тугим тейпом голеностопом, с каменным выражением породистого лица и приземлила четыре четверных прыжка, заставив японских судей стоя аплодировать ее технике. Она побеждала назло. Назло матери, назло спортивным чиновникам, шептавшимся о ее «ветеранском» возрасте, назло критикам. Она не просто выигрывала — она методично зачищала пьедестал, не оставляя соперницам даже призрачного шанса на золото.

Слух о том, что предложение уже сделано и свадьба назначена на весну, сразу после олимпийского сезона, сдетонировал с новой силой.

Почтовый ящик Марка, ее агента, просто заблокировали из-за перегрузки серверов. Модные дома устроили гладиаторские бои за право сшить подвенечный наряд: креативные директора Dior, Chanel, Valentino и Schiaparelliлично обрывали телефоны, предлагая эксклюзивные контракты с семью нулями, лишь бы Ника Моро шагнула к алтарю в их шелках. Ювелирные дома дрались за тиары, а журнал Vogue предложил историческую сделку — освещение подготовки и церемонии с обложками в тридцати странах одновременно.

Но за кулисами этой ослепительной сказки реальность пахла не французскими духами, а мазью от гематом, лидокаином и раскаленной изоляцией перегруженного организма.

Их графики напоминали встречные кометы: Алехандро разрывал арены Латинской Америки и Германии в рамках финала своего мирового тура, Ника курсировала между Парижем, реабилитационными центрами в Швейцарии и ледовыми катками. Они не видели друг друга неделями.

Их роман жил в ночных звонках по FaceTime в три часа ночи, когда Алехандро, измотанный, с мокрыми смоляными кудрями после концерта в Берлине, лежал на гостиничной кровати и слушал ее тихое, сонное дыхание через экран. Он присылал ей цветы в каждую точку земного шара — в отель в Токио ее номер заставили белыми гардениями, в Турине — розами. Она отправляла ему короткие видео с тренировок, где после сложнейших каскадов посылала воздушный поцелуй прямо в камеру, вызывая у него хриплый, собственнический стон по ту сторону океана: «Еще две недели, mi reina. И я запру тебя в нашем доме на месяц».

Даже Евгения Моро, казалось, временно сложила оружие.

То ли железная женщина поняла, что передавила пружину, то ли ее остудил абсолютный, безупречный триумф Ники на всех стартах, но она замолчала. На тренировках мать больше не сыпала ядом: ее команды стали сухими, чисто профессиональными, без личных выпадов. Она молча наблюдала, как дочь переписывает историю мирового спорта, словно приняв неизбежное: контроль потерян, птица вырвалась из клетки, но продолжает нести золотые яйца.

— Так, Chanel предлагает фату длиной в девять метров с вышитыми вручную олимпийскими кольцами из платиновой нити, — Кейт сидела по-турецки на полу просторной гардеробной Ники, обложенная десятками каталогов, образцами тончайшего кружева шантильи и эскизами. — Но я сказала их директору, что олимпийские кольца на подоле — это безвкусица для дубайских шейхов, и если они не переделают концепт под чистый минимализм, я лично сожгу их образцы перед входом на Вандомскую площадь!

— Кейт, умерь пыл, — мягко осадила ее Милли, аккуратно листая тяжелый альбом эскизов Schiaparelli с золотыми анатомическими корсетами. Она сидела на диване, потягивая жасминовый чай. — Свадьба Ники — это не просто светский раут. С точки зрения ритуальной семиотики, это манифест. Наряд должен отражать ее суть: абсолютная чистота линий, монументальность и скрытая, сдержанная чувственность. Никаких кринолинов, упаси боже. Она не принцесса из мультфильма, она королева воинов.

Ника лежала на широком белом шезлонге, вытянув длинные ноги. На ее правой лодыжке пульсировал тяжелый компрессионный сапог криотерапии, с шипением нагнетающий ледяной воздух к воспаленным связкам, а на пояснице грелся миостимулятор.

Но на ее лице играла легкая, расслабленная улыбка. Впервые за долгие годы она чувствовала то, чего была лишена с самого детства — надежду на нормальную жизнь.

— Я хочу, чтобы платье сшила ты, Кейт, — негромко произнесла Ника, приоткрыв глаза.

Кейт замерла с каталогом в руках. Ее зеленые кошачьи глаза распахнулись шире обычного: — Что?.. Ника, там контракты от мировых гигантов… они заплатят миллионы за одно упоминание бренда…

— Мне плевать на их миллионы, — Ника слабо усмехнулась, протянув руку и коснувшись рыжих локонов подруги. — Ты была со мной, когда мы красили шифон в эмалированном тазу на Монмартре. Ты заслужила эту обложку Vogue больше, чем все парижские кутюрье вместе взятые. Сшей мне платье. Простое. Белое. Такое, чтобы, когда Алехандро увидел меня у алтаря, он забыл слова всех своих песен.

У Кейт предательски заблестели ресницы, но она тут же воинственно шмыгнула носом: — Черт бы тебя побрал, Моро. Теперь мне придется не спать три месяца, выискивая лучший шелк на фабриках Комо. Милли, наливай шампанское, мы только что отобрали контракт века у Карла Лагерфельда с того света!

Комната наполнилась их звонким, теплым смехом — тем самым, который лечил душевные раны лучше любых медикаментов. Ника смотрела на подруг, на эскизы, на кольцо с крупным чистейшим бриллиантом огранки «изумруд», мерцающее на ее безымянном пальце — подарок Алехандро, присланный с курьером прямо на банкет после этапа в Японии, — и в груди разливалось странное, незнакомое щемящее тепло.

Она была счастлива. По-настоящему.

Да, каждое утро тело отзывалось ноющей, глубокой болью. Хрящи в коленях истончились до предела, спина по вечерам горела адским пламенем, требуя лошадиных доз обезболивающих пластырей, а врачи олимпийского комитета хмурились над каждым снимком МРТ, качая головами. Но теперь эта боль не казалась бессмысленной каторгой.

У нее была цель.

Еще два месяца. Финал Гран-при в Турине, национальный отбор, а затем — Милан. Шестое олимпийское золото, лебединая песня на глазах у всего мира, а после — финишная черта. Алтарь старинной базилики, белые розы, кольцо на пальце и теплые, надежные руки мужчины, который обещал закрыть ее от всего мира.

Ника глубоко вдохнула прохладный воздух пентхауса, чувствуя под пальцами холодный металл кольца. Она верила, что сможет пройти через этот огонь. Она не знала — и не могла знать, — что судьба уже занесла над ее головой самый безжалостный, сокрушительный клинок.


Глава 14. Черный лед «Берси»


Утро того дня началось с фальшивого, призрачного спокойствия.

Париж лежал под плотным куполом пепельно-серого декабрьского неба. С Сены наползал промозглый, липкий туман, размывая контуры мостов и облепляя лобовое стекло черного представительского седана, увозившего Нику на арену «Берси».

Город жил ею.

На бульварах пестрели растяжки с ее портретом в полный рост: ледяная валькирия в полете, подпись золотыми буквами — «Последний полет королевы. Дорога на Олимпиаду». В утренних выпусках радиостанций спортивные комментаторы спорили лишь об одном: с каким именно историческим мировым рекордом Ника Моро завершит этот квалификационный старт перед отъездом в олимпийскую деревню. О ее соперницах говорили вскользь — как о декорациях к триумфу живой легенды.

Ника сидела на заднем сиденье, прислонившись виском к стеклу. Пальцы в тонких кашемировых перчатках грели чашку с травяным сбором. На безымянном пальце правой руки сквозь шерсть отчетливо проступала выпуклость бриллианта в шесть карат.

Она чувствовала себя натянутой струной — тонкой, вибрирующей от запредельного напряжения, но непоколебимо верящей в то, что музыка будет звучать вечно. За последние недели она привыкла к боли в изношенных суставах, научилась глушить приступы ноющей тоски короткими ночными звонками в Мадрид и искренне верила: сегодня она поставит жирную точку. Откатает обе программы, заберет путевку на свои шестые Игры, а весной — весной начнется другая жизнь. Жизнь, где ее любят не за баллы в протоколах.

В двенадцать дня дворец спорта «Берси» уже гудел, как встревоженный гигантский улей. Запах разогретого софитами льда, машинного масла полировочных комбайнов и нервного пота сотен спортсменов забивал ноздри.

В персональной раздевалке Ники царила полутьма.

На туалетном столике в массивной хрустальной вазе стояли пятьдесят алых роз с длинными стеблями — свежие, с капельками росы на бархатных лепестках. Доставка из Мадрида прибыла ровно к началу разминки. Рядом лежала карточка с его размашистым, небрежным почерком: «Каждый оборот твоего конька — в моем сердце. Разорви этот лед, mi reina. Я смотрю трансляцию. Жду тебя дома».

Еще сорок минут назад он звонил ей. Его голос в трубке звучал низко, с той самой хриплой, обволакивающей нежностью, которая когда-то заставила ее сбежать с собственного льда на палубу катера: — Ты не волнуешься, Ника?

— Я никогда не волнуюсь перед стартом, Алехандро,— ответила она тогда, нанося тонкие стрелки на веки.

— Моя ледяная гордость… — рассмеялся он тихо в трубку. — Я горжусь тобой. Выйди и покажи им, чье имя они должны шептать на коленях. Люблю тебя.

Эти слова все еще грели ее грудь, словно чашка горячего чая на морозе.

Кейт затянула последний невидимый крючок на спине ее соревновательного костюма. Платье было произведением искусства: графитово-серебряный градиент, сложнейшая драпировка из невесомого шелка, обнаженная спина и тысячи микроскопических кристаллов Swarovski, мерцающих, как застывшие капли инея на темной воде.

— Ты выглядишь как богиня возмездия, Моро, — выдохнула Кейт, сжимая ее плечи и глядя на отражение подруги в зеркале. — Иди и уничтожь их всех. Мы с Милли будем на первом ряду у судейского борта.

Кейт чмокнула ее в висок и выскользнула из комнаты.

Ника осталась одна. Она опустилась на скамейку, поправила термочехлы на ослепительно белых коньках и прикрыла глаза, настраивая дыхание на четыре счета. Вдох. Выдох. Пульс опустился до привычных пятидесяти пяти ударов.

В дверь резко, требовательно постучали. В щель просунулось бледное, взмыленное лицо второго тренера: — Ника, две минуты до выхода! Сильнейшая разминка выходит на лед! Мама уже у калитки!

— Иду, — ответила Ника. Телефон в сумке снова завибрировал. Она потянулась к нему по привычке — и сама не поняла, почему на этот раз решила посмотреть.

Ника поднялась, взяла со столика телефон, чтобы убрать его в сумку и выключить звук перед прокатом.

Экран вспыхнул прямо в ее ладони.

Это не было сообщение. Это был багровый push-аватар от крупнейшего испаноязычного новостного портала El Confidencial, пришедший одновременно с серией истерических, судорожных сообщений от Марка:«Ника, не читай!»«Ника, положи трубку, мы всё блокируем!»«Откажись от проката, сошлись на связку, не выходи!»

Пальцы сами, подчиняясь слепому автоматизму шока, коснулись экрана.

Заголовок перечеркнул ее жизнь жирной, кровавой чертой:«ЭКСКЛЮЗИВ: АЛЕХАНДРО В ОБЪЯТИЯХ АКТРИСЫ ЛЮСИИ МАРТИНЕС В МАДРИДЕ. ПОКА НИКА МОРО ШТУРМУЕТ ОЛИМПИЙСКИЙ ЛЕД, ЖЕНИХ РАЗВЛЕКАЕТСЯ НА КРЫШЕ ОТЕЛЯ».

Под заголовком открылось видео. Высокое разрешение. Дневной свет. Съемка со скрытой оптики три часа назад.

Терраса пентхауса с видом на мадридские крыши. Стол, заваленный пустыми бутылками из-под текилы. Алехандро — в расстегнутой настежь белой льняной рубашке, босой, растрепанный, с тем самым шальным, хищным блеском в глазах, который Ника считала своей персональной святыней.

На его коленях сидела молодая темноволосая испанская актриса в одном шелковом белье. Он обнимал ее за обнаженную талию, прижимая к себе, зарывался лицом в ее шею, жадно, грязно целуя ее под смех приятелей, сидевших вокруг бассейна.

А затем в микрофон зума четко, безжалостно, с абсолютной акустической ясностью ворвался его голос. Тот самый бархатный баритон, который полчаса назад шептал ей: «Мое сердце на льду вместе с тобой».

— Алехандро, а как же твоя русская королева? — сквозь пьяный хохот спросил кто-то за кадром. — Она же сейчас выходит на лед в Париже!

Алехандро запрокинул голову, сделал большой глоток прямо из горлышка бутылки и оскалился в камеру той самой улыбкой, от которой у Ники когда-то подкашивались колени:— Бросьте, ради бога! Ника заперта в своем гребаном морозильнике двадцать четыре часа в сутки. С ней даже бокал вина не выпить без истерики о калориях! Робот на коньках, парни. Чистый ледяной манекен. Любой нормальный мужик сдохнет от холода рядом с ней через месяц. С ней просто невозможно дышать…

Люсия звонко рассмеялась, поцеловав его в губы, и Алехандро ответил на поцелуй — глубоко, пьяно, сминая ее бедра руками.

Щелчок.

Экран погас.

В раздевалке воцарилась тишина. Но это была не тишина подготовки — это был вакуум после ядерного взрыва.

Воздух выбило из легких Ники с такой сокрушительной силой, будто ей в грудную клетку на полном ходу вогнали стальной лом. Кровь с гулом отхлынула от щек, оставив лицо мертвенно-белым, цвета известки. Пальцы одеревенели. Телефон с глухим треском выпал из рук и шлепнулся на кафельный пол, экраном вниз.

«Робот на коньках».«Ледяной манекен».«С ней невозможно дышать».

Каждое слово эхом билось о черепную коробку, разрывая синапсы, выжигая под кожей всё живое. Кольцо с шестикаратным бриллиантом на пальце внезапно показалось раскаленным добела капканом, впивающимся прямо в кость.

Вся эта сказка. Букеты роз. Серенады перед двадцатитысячным залом. Слова о свадьбе. Ночи на Сен-Жермен. Обещания защитить от матери… Всё это было ложью. Дешевым, грязным, виртуозно разыгранным фарсом, чтобы потешить самолюбие нарцисса, сломавшего недосягаемую чемпионку.

— Ника, не выходи сейчас, — сказала Евгения, увидев её лицо. — Я позову врача.

— Нет. — Дочь с трудом выговорила слово. — Мне нужна минута. — Мать впервые не стала спорить и только протянула ей бутылку воды.

Ника медленно подняла голову. Ее голубые глаза были пустыми. В них больше не было ни стали, ни гордости. Только две черные бездны, затянутые ледяной коркой абсолютного, нечеловеческого шока.

Она не проронила ни звука. Ни слезинки. Гордость, вбитая под кожу ремнями и криками матери, сработала как чудовищный автопилот. Тело поднялось само. Ноги в тяжелых ботинках сделали шаг. Еще один.

Она вышла в гулкий коридор, где на нее с ужасом смотрели технические волонтеры, уже листающие ленты новостей на смартфонах. Каждый человек вокруг знал. Весь зал уже знал.

Ника сбросила чехлы с лезвий у самого борта.

Лезвия вспороли ледовую гладь с сухим, металлическим звоном.

Свет сотен прожекторов ударил в лицо ослепляющим, беспощадным белым пламенем. Пятнадцать тысяч зрителей на трибунах «Берси» взревели единым организмом:«НИ-КА! МО-РО! НИ-КА!»

Диктор надрывал связки в микрофон:— Pour la France… Quintuple championne olympique… NIKA MOREAU!

Но в этом реве Ника слышала лишь пьяный смех Алехандро и шорох чужого шелкового белья на мадридской террасе. Она скользнула в центр ледового круга. Встала в начальную позу: рука вытянута вверх, голова запрокинута к темному куполу.

Она чувствовала миллионы взглядов. Взглядов судей за столиками, которые вместо протоколов смотрели на нее с жадной, похотливой жалостью. Взглядов соперниц у бортиков. Взглядов телекамер, транслирующих ее лицо на двести стран мира.

Грянули первые, трагические аккорды виолончели.

Ника сорвалась с места. Но с первых же секунд тело отказалось подчиняться геометрии элементов. Мышечная память, шлифовавшаяся двадцать пять лет, рассыпалась. Внутри не было привычной ледяной концентрации — там бушевал раскаленный, удушливый ад.

Заход на тройной аксель. Ошибка на дуге входа. Толчок вышел смазанным, корпус опасно накренился вперед. Ника выкрутила три с половиной оборота вслепую, приземлилась на внутреннее ребро, скрежетнув металлом о лед, и едва не коснулась поверхности коленом, чудом вытянув выезд на зубах.

Трибуны ахнули. Глухой стон разочарования прокатился по нижним ярусам. Моро никогда не ошибалась на акселе. Никогда.

«Соберись, тварь, — бился в висках собственный безжалостный голос. — Соберись. Ты Ника Моро. Ты монолит. Ты не имеешь права падать перед ними».

Начался длинный, скоростной разбег через всю арену на коронный элемент — четверной лутц. Самый дорогой, самый опасный прыжок в женском фигурном катании.

Она набрала чудовищную скорость. Ветер свистел в ушах, подол серебряного платья бился о бедра.

Переход на наружное ребро назад. Глубокая, пологая дуга.

Ника присела на опорной ноге, готовясь вонзить правый зубец в лед для мощнейшего вертикального выброса. Но перед глазами внезапно вспыхнуло не пространство катка, не ориентиры бортов — а лицо Алехандро. Его темные глаза, его оскал, его шепот: «Робот на коньках… с ней невозможно дышать…»

К горлу подступила тошнота. Ника сжала пальцы в кулак, пытаясь вернуть внимание к музыке. Она знала, что сейчас важнее остановиться, но двадцать пять лет привычки идти до конца оказались сильнее рассудка.

Зубец конька вонзился в лед на две десятых секунды раньше положенного, под критически неправильным, тупым углом.

Ее не выбросило вверх — ее сорвало с траектории и швырнуло в воздух по изломанной, уродливой параболе. Вместо вертикальной оси вращения ее тело закрутило под углом сорок пять градусов. Четыре бешеных, панических оборота в пустоте. Мир превратился в смазанное месиво из белого льда, черных трибун и вспышек софитов.

Ника поняла, что падает, еще на третьем обороте. Раскрылась в отчаянной попытке спасти приземление, выставив правую ногу вперед.

Лезвие конька коснулось льда не на ход назад, а поперек движения — угодив прямо в глубокую, замерзшую колею от чужого следа.

Раздался сухой, громкий, тошнотворный треск.

Так ломается толстая сухая ветка под кованым сапогом.

Связки и кости правой лодыжки разорвало в крошево под весом разогнанного до сорока километров в час тела. Нонерция не остановилась: потерявшую опору фигуристку подбросило и на полной скорости швырнуло спиной и затылком о деревянный борт арены.

Удар был такой сокрушительной силы, что нательные микрофоны судей взмыли вверх…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

1...456
bannerbanner