
Полная версия:
Пока ты будешь рядом
— Вот так, — прохрипел он, срывая с нее кожаный плащ и швыряя его на пол.
Следом под ноги полетело худи. Когда Ника осталась в тонком черном кружеве, Алехандро окинул ее фигуру оценивающим, откровенно раздевающим взглядом. Он не возводил ей алтарей. Он видел перед собой потрясающую, опасную женщину, чью спесь ему не терпелось сбить.
Он подхватил ее под бедра, резко развернул и усадил на полированный гримерный стол, смахнув локтем косметику и сценарии на ковер. Флаконы с духами с глухим стуком покатились по полу.
Алехандро встал вплотную между ее коленей. Его пальцы безжалостно сжали тонкую ткань белья, натягивая ее, пока кружево не лопнуло по шву. Ника судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы, глядя прямо в его темные, немигающие глаза. Никаких слез, никаких романтических признаний — только двое эгоистов, привыкших брать от жизни максимум.
Он расстегнул пояс брюк одним точным движением и вошел в нее сразу — глубоко, с жестким спортивным напором, выбив из ее груди резкий, прерывистый выдох.
Ника оперлась ладонями о край стола за спиной. Полированное дерево врезалось в бедра, стекло зеркал дрожало за спиной от каждого его размеренного, тяжелого толчка. Алехандро держал ее за талию мертвой хваткой, не позволяя отстраниться, задавая ритм уверенно и бескомпромиссно, как держал темп на сцене перед стадионом.
Ника не отвела взгляда. Она подалась вперед, обвив его поясницу сильными, тренированными ногами, принимая эту грубую, почти спортивную силу и отвечая собственным темпом. В этом соитии не было таинства — была разрядка колоссального напряжения, разрывавшего обоих последние месяцы.
Финальный спазм настиг ее резко, как мышечная судорога после сложнейшего каскада: жар ударил в виски, пальцы соскользнули по гладкому столу, и она зажмурилась, заглушая стон в его плече. Алехандро коротко выругался на испанском, сделал несколько резких, добивающих движений и замер, тяжело навалившись на нее всем весом и уткнувшись мокрым лбом в ее ключицу.
Несколько секунд в комнате стоял лишь звук их сбитого дыхания и тихое гудение ламп.
Алехандро медленно выпрямился, убрал прилипшую прядь с ее лба и усмехнулся — нагло, сыто, по-хозяйски: — Ну что, чемпионка? Контракт все еще в силе?
Он выдержал её взгляд. — Как ты хочешь?
Ника помолчала и взяла его за руку. — Вместе. Но без комментариев.
— Есть, капитан.
Она рассмеялась, застёгивая плащ. На несколько минут всё показалось удивительно простым.
Служебный выход арены штурмовали не меньше сотни репортеров. Слух о том, что Ника Моро была на концерте, распространился со скоростью лесного пожара.
Когда тяжелые металлические двери распахнулись, ночь взорвалась тысячами ослепительных фотовспышек.
Они вышли вместе.
Ника — в своем черном кожаном тренче, с высоко поднятой головой, идеальной осанкой и серебром волос, рассыпанных по плечам. Ее лицо было непроницаемо, но в глазах плясали дерзкие искры. А рядом шел Алехандро. В простой черной футболке, куртке-косухе, не скрывая торжествующей, хищной улыбки.
На виду у камер они держались за руки. Ника сама переплела пальцы с его пальцами, хотя понимала, что уже утром увидит этот жест на первых полосах.
Крики журналистов слились в сплошной рев: — Ника! Это правда?! — Алехандро, песня была о ней?! — Вы пара?! Ника, как отреагирует федерация?!
Они не сказали ни слова. Алехандро мягко прикрыл ее плечом от наглых объективов, помог сесть на заднее сиденье своего тонированного внедорожника, запрыгнул следом, и машина с пробуксовкой сорвалась с места, оставив репортеров давиться выхлопными газами и щелкать затворами камер.
До пентхауса на бульваре Сен-Жермен они добрались в звенящем молчании, но это молчание было продолжением их адреналинового угара.
В квартире они не стали устраивать трагедий или медленных прелюдий. Алехандро стянул с нее плащ прямо в холле, толкнул к высокой спинке дивана, и они продолжили то, что начали на арене, — жадно, уверенно, исследуя выносливость друг друга до тех пор, пока силы окончательно не иссякли. Ника брала от этого процесса физическую разрядку, выжигая накопившийся за сезон стресс, а Алехандро утверждал свое право на первую красавицу французского спорта.
Под утро они рухнули на смятые простыни огромной кровати, не сказав друг другу ни одного романтического слова, и провалились в глухой, тяжелый сон без сновидений.
Шесть часов утра.
Париж за окном начал окрашиваться в холодный, сизый предрассветный свет.
Ника лежала на животе, утопая в подушках, абсолютно обессиленная, с ноющей от непривычного ритма поясницей. Тяжелая рука Алехандро по-хозяйски покоилась на ее бедре, его лицо уткнулось в ее платиновые пряди, он мерно и глубоко спал.
Тишину разорвал звук.
Не телефон. Телефон все еще мирно спал в беззвучном режиме на дне сумки в прихожей.
Это был звонок в дверь.
Громкий. Короткий. Металлический.
Затем — пауза в три секунды. И следом — серия из трех тяжелых, размеренных, сокрушительных ударов кулака прямо в массивное дубовое полотно парадной двери. Так стучат только судебные приставы перед описью имущества. Или люди, которые абсолютно уверены в своем праве выломать эту дверь к чертовой матери.
Алехандро вздрогнул, моментально открыв глаза: — Что за черт?..
Ника замерла. Вся физическая усталость и остатки полусонной неги вылетели из ее тела за долю секунды, оставив лишь ледяной, первобытный паралич. Сердце рухнуло куда-то в пятки.
Она медленно приподнялась на локтях, глядя в темный коридор расширенными от ужаса глазами.
— Это не курьер, — мертвым, севшим голосом прошептала олимпийская чемпионка, натягивая простыню до подбородка. — Это мама. У нее есть ключи.
Глава 11. За закрытыми дверями
Скрежет дубликата ключа в замочной скважине прозвучал громче пистолетного выстрела в упор.
Ника слетела с шелковых простыней так, словно постель под ней внезапно превратилась в полынью. Сердце с размаху ударило в горло, перекрывая кислород. Дрожащими, онемевшими пальцами она подхватила с паркета длинный графитовый халат, путаясь в рукавах и судорожно затягивая пояс на талии.
— В гардеробную! Живее, черт тебя дери! — зашипела она, разворачиваясь к кровати с побелевшим от ужаса лицом.
Алехандро даже не шелохнулся.
Он лениво полулежал на подушках, закинув руку за голову. Бронзовая кожа широких плеч и груди была исполосована свежими багровыми царапинами, смоляные кудри растрепаны, а на чувственных губах играла смесь утренней истомы и легкого, насмешливого презрения.
— Что? — его низкий, хриплый после бессонной ночи голос звучал издевательски спокойно.
— В шкаф! За зеркальные двери, немедленно! — Ника метнулась к нему, вцепившись ногтями в его горячее предплечье и буквально стаскивая его с матраса. — У нее есть ключи! Она войдет сюда через три секунды!
Алехандро нехотя поднялся на ноги во весь свой внушительный рост. Он был на голову выше Ники, с хищным рельефом мышц, абсолютно нагой и возмутительно, непоколебимо уверенный в себе. Он перехватил ее ледяные запястья, притянул к себе и заглянул прямо в расширенные, дикие зрачки:
— Ника, очнись. Тебе двадцать девять лет. Ты взрослая женщина, живая легенда спорта, а не шестнадцатилетняя сопливая юниорка в интернате. Ты серьезно требуешь, чтобы взрослый мужик прятался по шкафам, как нашкодивший подросток? Она уже видела репортажи. Она знает, с кем ты уехала с арены. Смысл этого цирка?
— Ты не понимаешь, как она умеет разрушать всё одним словом, — сказала Ника.
— Тогда я не стану делать хуже, — ответил он и взял с кресла рубашку.
Алехандро взглянул на дверь, затем на Нику. В её лице было столько страха, что он перестал задавать вопросы.
— Maldición… — выругался он сквозь зубы.
Ника схватила с пола его кожаные штаны, швырнула ему в грудь и со всей силы толкнула испанца вглубь просторной гардеробной. Зеркальная створка-купе с глухим стуком встала в паз ровно в ту секунду, когда тяжелая входная дверь пентхауса с грохотом распахнулась настежь и ударилась о стену.
Воздух в квартире мгновенно заледенел.
Ника сделала рваный вдох, натянула ворот шелкового халата до самого подбородка, пытаясь скрыть пылающие засосы на шее и ключицах, и на негнущихся, ватных ногах вышла в длинный коридор.
В холле посреди раскиданных вещей стояла Евгения Моро.
Она не сняла строгое черное кашемировое пальто, делавшее ее похожей на гранитный обелиск. Перчатки из тонкой кожи были сжаты в кулаке, как плеть. Ее серо-стальные глаза медленно, с брезгливой методичностью следователя сканировали пространство: брошенный в прихожей мужской ремень с тяжелой пряжкой, втоптанный в ковер шелковый топ Ники, пустые хрустальные бокалы на полу.
В воздухе пентхауса стоял невыносимо плотный, интимный дурман: запах раскаленного воска, сандала, мужского мускуса и откровенного, ненасытного секса.
Взгляд матери наконец уперся в Нику. Ледяной. Уничтожающий.
— Ты не брала трубку сорок два раза, — голос Евгении звучал тихо, но эта тишина звенела страшнее ультразвука.
— Я… я спала, мама, — пересохшими губами выдавила Ника, прижимая ладонь к вороту халата.
— Спала? — Евгения сделала медленный, чеканный шаг вперед. Ее кожаные перчатки хлестнули по воздуху. — До короткой программы на этапе Гран-при в «Берси» осталось меньше двух суток. Сорок часов, Ника! Сорок чертовых часов до выхода на лед перед всем миром! А ты стоишь передо мной на подгибающихся ногах, воняя чужим потом и дешевым борделем!
— Прекрати… — попыталась вставить Ника, но мать сорвалась на оглушительный, вибрирующий крик, от которого задрожали стеклянные перегородки:
— Заткнись! Заткни свою пасть! Ты хоть понимаешь, что ты натворила, дрянь?! Весь мир, вся пресса гудит! Федерация стоит на ушах, министр спорта оборвал мой телефон в пять утра! Национальная героиня Франции, пятикратная олимпийская чемпионка, повела себя как последняя привокзальная шлюха! Позволила какому-то испанскому фигляру спеть о себе серенаду, а потом прыгнула к нему в постель, виляя хвостом на глазах у сотен репортеров!
— Он не фигляр! — Нику затрясло от унижения и ярости, кровь прилила к лицу. — И я не шлюха! Перестань орать на меня в моем собственном доме!
— А кто ты?! — Евгения подошла вплотную, ее лицо исказилось в гримасе неприкрытого отвращения. Она резко протянула руку и с силой рванула шелковый ворот халата Ники в сторону. Ткань затрещала, обнажая ключицы и шею, усыпанные яркими, налитыми кровью багровыми отметинами от губ и зубов. — Посмотри на себя в зеркало! Посмотри! Ты — кусок мяса! Дешевая подстилка для смазливого певца! Ты думаешь, он в тебя влюбился, идиотка?! Ты думаешь, ты нужна ему со своими сломанными костями и вечными тренировками?!
Евгения рассмеялась — сухо, жестоко, ядовито: — Да он обычная пустышка! Нарцисс, который тешит свое убогое эго тем, что затащил в постель саму Нику Моро! Он поимеет тебя еще пару раз, выжмет из этого романа весь возможный пиар для своих дурацких концертов, а потом вышвырнет на помойку, как использованную салфетку! Ты для него — просто трофей с золотой медалью на шее! Пустая, наивная дура, раздвинувшая ноги перед первым же латинским клоуном с гитарой!
Что-то внутри Ники надломилось.
Этот звук был похож на хруст кости под коньком. Двадцать пять лет молчаливого повиновения, детских слез в подушку, страха не оправдать надежд, голодных диет и боли — все это вырвалось наружу лавиной первобытной, слепой ненависти.
— Закрой свой рот! — заорала Ника так, что у нее перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Она шагнула на мать, сжав кулаки до побелевших костяшек. — Закрой свой рот, слышишь меня?! Ты говоришь обо мне так, потому что сама никогда не знала, что такое быть желанной! Ты всю жизнь была ледяным куском дерьма! Ты превратила мою жизнь в бесконечный концлагерь!
— Я сделала тебя великой! — прошипела Евгения, ее глаза сузились до змеиных щелей.
— Ты украла у меня жизнь! — Ника срывала голос, слезы ярости брызнули из ее глаз, обжигая щеки. — Ты сожрала папу, довела его до инфаркта своей вечной мерзлотой, а потом взялась за меня! Я для тебя не дочь! Я никогда не была твоим ребенком! Я гребаный выставочный автомат для штамповки золота, который ты продаешь спортивным чиновникам, чтобы тешить свои амбиции несостоявшейся чемпионки! Алехандро хотя бы видит во мне человека! Он смотрит на меня как на женщину, от которой сходят с ума, а не как на набор связок и суставов!
— Он видит в тебе тело на одну ночь! — с ядовитым торжеством отчеканила Евгения, вскинув подбородок. — И когда через неделю он выставит тебя за дверь, ты приползешь ко мне на коленях, умоляя вернуть тебя в спорт! Потому что без меня и без коньков ты — абсолютное, никому не нужное ничтожество!
Воздух между ними накалился до состояния вакуума. Обе женщины тяжело, хрипло дышали, готовые вцепиться друг другу в глотки. Евгения уже занесла руку, чтобы хлестнуть дочь перчатками по лицу…
Раздался мягкий, неторопливый щелчок.
Зеркальная дверь гардеробной плавно отъехала в сторону.
По паркету прозвучали тяжелые, уверенные шаги.
Алехандро не прятался. Он вышел в залитую утренним светом гостиную во всем великолепии своей опасной, первобытной стати. На нем были лишь черные кожаные брюки, низко сидящие на узких бедрах. Мощный торс, расправленные плечи, мокрые смоляные кудри и темные, горящие опасным пламенем глаза хищника, которого посмели потревожить в его логове.
Он не выглядел смущенным. Напротив, от него исходила такая сокрушительная, доминантная сила, что светская чопорность Евгении мгновенно натолкнулась на глухую стену.
Алехандро прошел мимо застывшей в полуобмороке Ники, встал между матерью и дочерью, закрывая Нику своей широкой спиной, и окинул Евгению Моро долгим, ледяным взглядом сверху вниз.
Его лицо было абсолютно непроницаемым, но желваки на скулах ходили ходуном от сдерживаемой ярости.
Евгения Моро впервые в жизни отшатнулась назад на полшага. Ее надменная маска треснула: зрачки расширились, а рот приоткрылся от чистого, парализующего шока. Она не ожидала увидеть его здесь — полуголого, дикого, хозяйски стоящего посреди пентхауса.
В огромной квартире повисла мертвая, оглушительная тишина, в которой было слышно только рваное дыхание Ники.
Алехандро медленно наклонил голову набок. Его голос прозвучал низко, бархатно, с леденящей душу, убийственной вежливостью, в которой сквозила неприкрытая угроза:
— Вы закончили этот базар, мадам Моро? Или у вас в запасе еще пара оскорблений в адрес женщины, чьего мизинца вы не стоите?
Евгения судорожно сжала перчатки, ее губы задрожали от гнева: — Да как ты смеешь… в моем присутствии… щенок…
Алехандро сделал шаг вперед, нависая над ней всей своей мощью, и усмехнулся — хищно, дерзко, выбивая почву из-под ног советской чемпионки:
— Я не наигрался. И вышвыривать ее никто не собирается.
Он обернулся через плечо, поймал ошалевший, круглый от ужаса и потрясения взгляд заплаканной Ники, протянул руку и властно притянул ее к своему обнаженному боку, собственнически положив тяжелую горячую ладонь ей на талию.
Затем он снова посмотрел прямо в лицо онемевшей Евгении и с убийственной, неотвратимой четкостью произнес слова, разорвавшие реальность на куски:
— Я женюсь на ней. Так что потрудитесь впредь выбирать выражения, когда говорите с будущей сеньорой Вальдес. А теперь — покиньте эту квартиру. Нам с моей невестой нужно отдохнуть перед тренировкой.
Глава 12. Проект «Золото»
В воздухе пентхауса повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как за панорамным окном на бульвар Сен-Жермен падает первая осенняя листва.
Евгения Моро смотрела на тяжелую, загорелую ладонь Алехандро, властно лежавшую на обнаженном бедре ее дочери, так, словно туда заползла ядовитая гадюка. Ее лицо, обычно непроницаемое, как гранитная плита, пошло уродливыми серыми пятнами. Женщина, перед которой десятилетиями трепетали министры спорта и президенты международных федераций, стояла посреди чужой гостиной, лишенная дара речи.
— Что ты… что ты сейчас вякнул? — наконец выдавила она пересохшими губами. В ее голосе звенел не гнев — в нем сквозил настоящий, парализующий ступор.
Алехандро даже бровью не повел. Он лишь крепче сжал бедро Ники, притянув ее обнаженное под шелковым халатом тело вплотную к своим бедрам, давая понять: ни один миллиметр этой женщины больше не подлежит обсуждению.
— У вас проблемы со слухом, мадам? — его низкий, хриплый голос сочился убийственной насмешкой. — Я сказал: она будет моей женой. А теперь закройте дверь с той стороны. Вы исчерпали лимит утреннего визита.
Евгения судорожно сглотнула. Ее взгляд метнулся к дочери — растрепанной, босой, с искусанными губами и темными следами бессонной ночи на ключицах. На долю секунды в глазах матери мелькнуло что-то похожее на растерянность, но железная броня советской дрессировки тут же захлопнулась обратно.
— Поговорим на тренировке, — отчеканила Евгения мертвым, леденящим шепотом, от которого мороз побежал по коже. — В десять ноль-ноль, Ника. Попробуй только опоздать хоть на секунду.
Она развернулась на каблуках с военной четкостью и вымелась из квартиры. Тяжелая дубовая дверь парадной захлопнулась с глухим, вибрирующим ударом, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстре.
В пентхаусе снова воцарилась тишина. Но теперь она искрила другим напряжением.
Ника резко сбросила его руку со своего бедра и отшатнулась назад. Ее трясло крупной дрожью — адреналиновый откат накрыл тело ледяной волной.
— Ты совсем спятил?! — сорвалась она на придушенный, свистящий шепот, запуская пальцы в спутанные светлые волосы. — «Я на ней женюсь»?! Какая к черту свадьба, Алехандро?! Ты соображаешь, кому ты это ляпнул?! Это дешевый понт, чтобы потешить свое эго рок-идола, или ты всерьез решил поиграть в спасителя?!
Алехандро стоял посреди кухни неподвижно, засунув большие пальцы за ремень кожаных брюк. На его смуглом лице не дрогнул ни один мускул. Взгляд темных глаз был тяжелым, прямым и абсолютно невозмутимым.
— Я никогда не бросаю слова на ветер перед публикой, Ника, — негромко произнес он, делая к ней размеренный шаг. — Твоя мать привыкла дрессировать тебя, как цирковую собаку на поводке. Я просто перерезал этот поводок у нее на глазах.
— Мы едва знаем друг друга! — Ника уперлась лопатками в холодное ребро кухонного острова. — У тебя мировой тур, стадионы, фанатки! У меня Олимпиада через три месяца, где каждая секунда расписана федерацией! Какая семья, какой брак?! Ты втянул меня в публичную бойню!
— Мне плевать на федерацию, — отрезал он, шагнув вплотную и перекрывая ей обзор широкими плечами.
Его руки не искали нежности. Алехандро жестко оперся о полированный черный мрамор по обе стороны от ее талии, запирая ее в угол между собой и гарнитуром. От его обнаженного торса веяло сухим жаром, но взгляд оставался расчетливым и цепким.
— Я видел сотни женщин, готовых на все ради строчки в прессе рядом со мной, — заговорил он ровно, с тем ленивым авторитетом, против которого бессильны любые аргументы. — Но ты огрызаешься. Ты прячешься за своими коньками и позволяешь этой старухе вбивать тебя лицом в грязь. Хватит притворяться неприкосновенной. Твой режим полетел к черту еще вчера на арене. И раз уж ты ввязалась в эту игру — играй по моим правилам.
— Отвали… — попыталась огрызнуться Ника, но голос подвел, сорвавшись на хрип.
В Алехандро не было романтического обожания — в нем сквозило чистое, мужское упрямство лидера, не привыкшего встречать отпор. Он не стал тратить время на уговоры. Пальцы с мозолями от гитарных струн скользнули к шелковому узлу ее халата, дернули пояс в сторону и резко развели края ткани, обнажая ее тело утреннему серому свету.
Ника не успела оттолкнуть его: он подхватил ее под бедра, легко оторвал от пола и одним точным, выверенным движением усадил на полированный камень столешницы. Холод полированного гранита резко полоснул по обнаженным бедрам, заставив ее судорожно втянуть воздух сквозь зубы и выпрямить спину.
Его поцелуй был требовательным, сухим и тяжелым — без ласки, без просьб, с явным намерением перехватить контроль над ее взбесившимся пульсом. Алехандро наступал, прижимаясь всем телом к ее коленям, не позволяя отвернуться. Ника не тонула в неге; в ней вскипело глухое раздражение вперемешку со стрессом. Она положила ладони ему на плечи, с силой упираясь в жесткие мышцы, но ее тело, привыкшее подчиняться физическим законам сопротивления, само отозвалось на напор.
Он расстегнул пряжку ремня, не глядя, с привычной точностью отбросил брюки и вошел в нее сразу — глубоко, размеренно, с четким силовым нажимом, заставив Нику запрокинуть подбородок и глухо застонать сквозь стиснутые зубы.
Холодный мрамор холодил поясницу, а тяжелый, методичный темп его движений выбивал из головы мысли о скандале, контрактах и матери. В этом соитии не было полета в космос — это была сухая, плотная физическая разрядка двух упрямцев, где каждый доказывал свою автономию. Алехандро держал ее за бедра крепко, почти до синяков, задавая четкий ритм, контролируя глубину каждого толчка и глядя прямо в ее расширенные зрачки.
— Не прячься, Моро, — хрипло бросил он ей в лицо, когда дыхание сбилось. — Смотри сюда.
Она сжала его плечи пальцами, чувствуя, как напряжение в животе стягивается в тугой, пульсирующий узел. Развязка накрыла ее резко, без прелюдий — сухим мышечным спазмом, прокатившимся по пояснице и заставившим ее выдохнуть резкое, гортанное проклятие ему в шею. Алехандро коротко зарычал, вдавил ее в гранит последним жестким движением и замер, тяжело опустив голову ей на ключицу, пока его спина ходила ходуном от рваных вдохов.
Прошло меньше трех минут. Никаких клятв. Никаких слез.
Он первым отстранился, провел ладонью по лицу, стирая испарину, и посмотрел на наручные часы, лежавшие рядом на салфетке.
— Без двадцати девять, — спокойно констатировал Алехандро, натягивая одежду с невозмутимостью человека, завершившего деловой раунд. — Приведи себя в порядок. Твоя мать не должна видеть слабость. Машина внизу.
В девять пятьдесят пять утра Ника перешагнула порог ледового дворца в Булонь-Бийанкур.
Никаких следов утренней драмы: платиновые волосы забраны в тугой, идеальный пучок, черное термободи облегает выточенную фигуру, коньки зашнурованы с хирургической точностью. Лишь темные тени под глазами и воротник-стойка, плотно прикрывающий багровые отметины на шее.
На катке стояла погребальная тишина. Основной свет был приглушен.
У бортика стояла Евгения Моро. За ее спиной жался бледный хореограф Жан-Люк, судорожно перебирающий ноты на планшете.
— Пять минут до начала, — произнесла Евгения, не поднимая глаз. — Я вижу часы, мама, — ответила Ника, присев зашнуровать коньки. — И я здесь. Давай хотя бы на льду говорить о работе.
Ника молча ступила на лед. Холод полоснул по разгоряченным мышцам, мгновенно выстраивая в голове привычную стену концентрации.
— Музыку, — скомандовала мать в микрофон.
Зазвучали резкие аккорды короткой программы. Ника набрала ход, готовясь к первому тройному акселю. Но Евгения нажала кнопку «Стоп» уже через пятнадцать секунд.
— Стоп! — резко прозвучало из динамика. — Сбилась ось, колено ушло внутрь. Что с тобой сегодня? — Ника подъехала к борту.
— Я ошиблась на заходе. Исправлю.
— Не обсуждай со мной свою личную жизнь, если хочешь обсуждать технику, — отрезала Евгения.
Ника развернулась, стиснув зубы.
Следующие два часа превратились в изощренную моральную бойню. Евгения цеплялась к каждому взмаху ресниц, к каждому миллиметру дуги выезда. Она останавливала программу тридцать раз, заставляя повторять сложнейшие заходы на прыжки на пределе физических возможностей.
— Ты теряешь концентрацию! — Евгения сжала секундомер.
— Я вижу, — сказала Ника. — Но оскорбления не возвращают мне ось вращения. Дай минуту на восстановление дыхания и включай музыку.
Жан-Люк в ужасе прижал ладони ко рту: — Евгения, умоляю, остановись, у нее перегрузка голеностопа…
— Евгения, достаточно, — вмешался Жан-Люк. — Если она продолжит в таком состоянии, мы получим травму, а не золото. — Мать уже открыла рот для новой отповеди, но Ника опередила её: — Сегодня я закончу после контрольного проката. Это не обсуждается.
На арене повисла звенящая, морозная тишина.
Ника медленно поднялась со льда. Стряхнула иней с черных перчаток. Ее голубые глаза, обычно ясные и холодные, зажглись таким диким, мертвенным пламенем, что Евгения невольно осеклась на полуслове.
Фигуристка не поехала к бортику калитки. Она набрала бешеную скорость за три мощных шага, взмыла в воздух и с оглушительным треском вкрутилась в сложнейший четверной лутц.
Четыре чистейших оборота. Идеальный, ледяной, монументальный выезд прямо перед носом матери. Острие конька взметнуло ледяную крошку, обдавшую подол черного пальто Евгении.

