DJAGER

Я в ужасе посмотрела на свою руку. На перчатку, которая стала абсолютно алой. На пальцы, намертво сжимающие рукоять. На лезвие, которое шло в его горло всё глубже и глубже.

Он рухнул. Я даже не зафиксировала взглядом само падение — просто в какой-то миг его тело мгновенно обмякло, кастеты вывалились из расслабившихся пальцев, со звоном ударились о настил, и он упал на живот, лицом вниз. До меня донесся глухой, беспомощный стук его головы о камень.

Я упала рядом с ним. Израненное колено окончательно отказало, и я валом свалилась на пол — прямо в огромную, расплывающуюся лужу крови. На коленях подползла к нему.

Мои руки тряслись. Я абсолютно не могла ими управлять — они жили своей отдельной, безумной жизнью. Сами тянулись к его горлу, к той страшной ране, из которой пульсирующим фонтаном в такт всё еще бившемуся сердцу хлынула кровь. Я изо всех сил прижала ладони к рассеченной шее, пытаясь зажать рану, остановить этот ужасный поток, но горячая кровь беспрепятственно сочилась сквозь пальцы, заливала запястья, стекала по предплечьям и капала на доски.

Она была обжигающе горячей. Живой. Я ощущала, как она толчками бьётся в моих ладонях, как пульсирует... и как неумолимо уходит.

— Нет... — прошептала я. — Нет, нет, нет!

Я с трудом перевернула его неподъемное тело на спину.

Деревянная маска была полностью залита кровью. Она стекала по резному дереву, затекала в прорези для глаз и рта, собиралась тяжелыми каплями на подбородке и срывалась вниз, расплываясь тёмным пятном по балахону. Я смотрела на эту маску. Маску демона. Маску, которую я одновременно ненавидела и страстно ждала каждый день. Маску, которую я так сильно жаждала снять. Маску, под которой так долго искала его губы, его глаза, его живое дыхание.

Кровь внутри раны отвратительно хлюпала. Я слышала этот влажный, чавкающий звук, когда воздух со свистом вырывался из рассеченного горла, перемешиваясь с кровью, и чувствовала, как кровавые пузыри с тихим треском лопаются прямо под моими подушечками пальцев.

Я прижала ладони ещё сильнее. Свежая кровь сделала кожу скользкой, и мои руки беспомощно съезжали. Культи тоже не помогали: я пыталась надавить правой рукой сильнее, но из-за отсутствующих фаланг поверхность прижатия была слишком мала, чтобы перекрыть всю рану. Пальцы соскользнули, и кровь хлынула с новой силой, заливая шею, грудь и плечи.

— Держись! — сдавленно шептала я. — Держись, умоляю!

Его грудная клетка всё ещё вздымалась. Слабо, судорожно, с тяжелым хрипом, который я отчетливо слышала даже сквозь рев ликующего зала. Я чувствовала, как его сердце продолжает биться — неровно, с частыми перебоями, заминаясь, толкаясь вновь и снова замирая. И каждый раз, когда оно спотыкалось, кровь на секунду приостанавливалась, а при следующем ударе — брызгала с новой силой.

Я смотрела на его горло. На рану — длинную, ровную, ужасающе чистую. Клинок прошёл идеально. Я видела разошедшиеся края, обнажившие то, что никогда не должно было оказаться снаружи: рассеченные пополам мышцы, лопнувшие крупные сосуды и что-то белое, гладкое, что ярко блестело в свете ламп.

Трахея.

Я видела её собственными глазами. Она осталась цела. Лезвие прошло чуть выше, перерезав мышцы и сосуды, но не задев её саму. Я видела, как она слабо, судорожно двигается, как остатки воздуха проходят сквозь неё, смешиваются с затекшей кровью и вырываются наружу хриплым, булькающим свистом.

Я в панике прижимала ладони, пытаясь свести края раны, но они не сходились. Они расходились в стороны, будто раскрытые губы, шептавшие что-то, чего я не могла разобрать.

— Зачем?! — прошептала я, склоняясь ниже. — Зачем ты это сделал?!

Он не ответил. Он физически не мог ответить. Его губы шевелились под деревянной маской, но вместо слов наружу вырывался только хрип. Только бульканье. Только свист воздуха, покидающего тело.

Я перевела взгляд на его руки. Пальцы были растопырены, и я видела, как они мелко, судорожно дрожат, словно в последней попытке за что-то ухватиться.

Я схватила его за руку. Она казалась удивительно легкой, почти чужой, и я ощутила, как пульс на его запястье бьётся всё слабее, неровно, медленно угасая.

— Не уходи... — умоляюще прошептала я. — Не смей уходить!

А зал вокруг буквально заходился в экстазе. До меня долетал дикий рев, свист и овации. Я слышала, как кто-то сверху азартно кричит: «Добей его!».

Я не слушала их. Я смотрела только на его грудь. Она поднималась. Опускалась. Поднималась... Опускалась...

Всё медленнее. Всё тише.

— Пожалуйста... — прошептала я, задыхаясь от слез. — Пожалуйста...

Его пальцы едва заметно шевельнулись. Я ощутила, как они со слабой, последней силой сжали мою ладонь.

Я посмотрела на маску. На запекающуюся кровь, пропитавшую дерево. На прорези для глаз, за которыми стояла сплошная, непроглядная тьма.

— Сними её! — громогласно объявил кто-то сверху.

Я поддалась и подняла голову. Король стоял на возвышении. Его рука была поднята и перевёрнута пальцем вниз — в жестоком древнем жесте, означавшем неотвратимую смерть.

— Извлеки маску, — спокойно повелел он. — Пусть умрёт с открытым лицом.

Я снова повернулась к нему.

Пальцы потянулись к его окровавленному лицу, к сухому краю маски, к тому секрету, что скрывался под ней всё это время.

Я подцепила деревянный край пальцами.

Дерево было тёплым от крови. Я сжала край сильнее. Потянула вверх.

Боже, сколько раз я представляла себе этот момент!

В душном лазарете, когда не могла уснуть от адской боли. В тренировочном зале, когда он поправлял мою стойку, и его тяжелые пальцы задерживались на моих плечах чуть дольше, чем того требовал инструктаж. В ночной темноте, когда он тихо сидел на краю моей кровати, а я ощущала его дыхание, его исходившее тепло, его пугающую и спасительную близость...

Я тысячи раз представляла, как он снимает эту маску сам. Как медленно поворачивается ко мне, и я наконец видела его настоящее лицо...

Я представляла всё что угодно. Любой исход. Но только не этот.

Только не то, как его драгоценное время утекает сквозь мои испачканные пальцы точно так же, как эта кровь.

Если бы я только знала, что увижу его лицо при таких обстоятельствах... Если бы знала, что его маска спадёт не в тишине полутёмного зала, не в уютной темноте комнаты, не в тот светлый момент, когда мы останемся вдвоем и он сам захочет открыть мне то, что скрывал годами...

Если бы я знала, что за это знание придётся заплатить его собственной жизнью — я бы ни за что на свете не прикоснулась к этой маске! Никогда! Я бы предпочитала смотреть на неё до конца своих дней, сама дорисовывая его черты, гадая, есть ли у него шрамы, какие у него губы и улыбается ли он, когда смотрит на меня.

Я бы предпочла никогда в жизни этого не знать!

В памяти неожиданно всплыла та тренировка. Как я впервые надела перчатку с встроенными лезвиями, развернулась к нему и дерзко бросила: «Теперь я могу тебя убить». А он просто стоял, не шевелясь, и смотрел на меня с таким глубоким доверием, которого я никогда не заслуживала.

Какая же я была глупая! Я играла в смерть, угрожала, шутила, даже не осознавая, что всё это — далеко не игра. Не здесь. Не с ним. Не с нами...

А теперь я сидела в его крови, чувствовала её тошнотворный вкус на своих губах, и это было отвратительно. Не потому, что это была кровь. А потому, что она принадлежала ему.

Я так и не успела разобраться в себе. Я не понимала, что именно чувствую — слепую ненависть, дикий страх, болезненное желание или глубокую привязанность. Я пряталась за ярлыками: называла это Стокгольмским синдромом, нездоровой зависимостью, запретным плодом. Я трусливо пряталась за академическими словами, за теориями, за книгами по психологии, которые читала в далеком детстве, чтобы хоть как-то объяснить себе происходящее...

А теперь стало слишком поздно.

Я смотрела на маску под своими ладонями и панически боялась. Боялась увидеть того, кого искала всё это время. Того, кто целовал мои шрамы. Того, кто грел меня своими руками, когда я замерзала. Того, кто терпеливо учил меня драться — только для того, чтобы я могла убить его самого.

Того, кого я только что смертельно ранила.

Я с усилием потянула дерево на себя.

Маска соскользнула.

Первым, что бросилось мне в глаза, были волосы. Ярко-рыжие. Аккуратно собранные в пучок и спрятанные под плотный капюшон, которого я из-за паники даже не заметила. Под капюшон, укрывавший то, что я меньше всего ожидала увидеть.

Я смотрела на эти рыжие пряди, а в голове в диком танце крутилось: «Нет... Это не его волосы! У него тёмные, каштановые волосы! Он никогда не был рыжим! Это не он! Этого просто не может быть!»

Я окончательно сдёрнула маску.

Бети смотрела на меня из-под полуприкрытых век.

Её лицо было смертельно бледным, почти гипсово-белым, и на этой бледности рыжие веснушки казались невероятно яркими, живыми, настоящими. Она напоминала спящую принцессу из сказки, готовящуюся погрузиться в вечный сон. Её зелёные глаза судорожно пытались сфокусироваться на мне, длинные ресницы дрожали, а из уголка губ медленно текла тёмная струйка крови. Она казалась такой невероятно хрупкой. Такой маленькой. И такой болезненно прекрасной в этой наступающей смерти.

Весь мир вокруг меня окончательно остановился.

Это было не его лицо. Не его губы, которые я так жаждала увидеть. Не его глаза, в которых я надеялась найти все ответы.

Это была Бети. Моя соседка по комнате. Моя единственная подруга. Та самая, которая крепко держала меня за руку, когда я замерзала от холода. Та, которая часами сидела со мной в лазарете, когда я не могла заставить себя посмотреть на свою изуродованную руку. Та, которая до последнего верила, что он придёт. Верила ему...

Она лежала передо мной в его тяжелой боевой одежде. В его маске. В его страшной роли.

Я смотрела на неё, и в голове сокрушительным молотом билась мысль: «Это дикая ошибка! Это не она, это не Бети! Бети сейчас там, в нашей комнате, она спит! Я же видела её утреннюю постель! Она просто не вернулась, она выступает раньше, у неё другой порядковый номер...»

Но она была здесь. На его месте. В собственной пролитой крови. На моих руках.

Её губы слабо шевельнулись. Я видела, как они дрожат, как кровь заполняет рот, как она давится ею, пытаясь вытолкнуть хоть слово.

— Не говори... — прошептала я, задыхаясь. — Не надо! Молчи, пожалуйста, молчи!

Я изо всех сил прижала ладони к её рассеченному горлу. Я ощущала, как пульс под моими пальцами бьётся всё слабее, неровно, окончательно угасая.

— Бети... — позвала я. — Бети, смотри на меня! Смотри на меня, пожалуйста!

Она смотрела. Её зелёные глаза были мутными, они закатывались, снова с трудом фокусировались на мне, но она упорно смотрела. И в этом угасающем взгляде было то, чего я никогда не видела у неё раньше. Не страх. Не адская боль. Мольба.

— Прости... — прошептала она с трудом. — Я не хотела...

— Не говори! — перебила я её, захлебываясь слезами. — Не надо! Это я... Это я во всем виновата! Я ничего не поняла! Я не узнала тебя! Я...

— Он не выживет... без меня... — её голос звучал хрипло, и я слышала, как в горле булькает закипающая кровь. — Лиам...

Я крепко сжала её холодную ладонь. Она ответила на нажим, и я почувствовала, как она изо всех сил держится за жизнь.

— Я позабочусь о нём! — выдохнула я. — Я обещаю тебе! Я не оставлю его! Я никогда не оставлю вас!

Она слабо улыбнулась. Через нечеловеческую силу, но улыбнулась. Кровь текла по её подбородку, капала на шею и грудь, смешиваясь с той, что уже залила одежду.

— Я знала... — прошептала она. — Знала, что ты... справишься...

Я смотрела на неё, и внутри меня сокрушительно рушилось абсолютно всё. Не просто защитная стена — рушился весь мой мир. Каждая клетка тела, каждая мысль, каждая хрупкая надежда, которую я так бережно прятала. В памяти вспыхивали картины: вот она сидит у моей кровати в лазарете. Вот она терпеливо кормит беспомощного Лиама в столовой, ласково говорит с ним, заботливо вытирает слюну с его подбородка... Вот она каждую ночь тихо уходит к нему, возвращается лишь под утро, сворачивается калачиком на своей койке и делает вид, что давно спит...

И я за всё это время ничего ей не сказала! Ничего не сделала! Я думала только о себе! О своей изуродованной руке! О своих отрезанных пальцах! О своих эгоистичных проблемах! О нём...

— Прости... — прошептала я. — Прости меня, Бети...

— Не надо... — её голос стал совсем тихим, почти невесомым. — Ты... ты же не знала...

Она попыталась сделать глубокий вдох, но вместо воздуха из её горла вырвался тяжелый, страшный хрип. Кровь хлынула с новой силой, полностью заливая мои руки, и я физически ощутила, как жизнь окончательно покидает её тело. Она продолжала смотреть на меня, и в её мутнеющих глазах застыло то, чего я никогда не встречала в этом проклятом месте. Спокойствие.

— Эмма... — прошептала она с абсолютной, звенящей серьезностью, из последних сил сжав мои пальцы. — Не иди путем мести. Не верь...

Она не успела договорить. Её глаза окончательно закатились, тело безвольно обмякло, и я ощутила, как редкий пульс под моими пальцами намертво замер.

— Кому?! Бети, кому?! — закричала я. — Бети!

Она не отвечала.

Я физически ощущала, как её тело быстро остывает. Как оно становится тяжелым, чужим. Как оглушительная пустота заполняет то пространство, где только что была она.

Я смотрела на её бледное лицо. На веснушки, выделявшиеся яркими точками. На губы, которые больше никогда не задвигаются. На длинные подрагивающие ресницы.

Внезапно очередной судорожный приступ кашля сотряс её тело. Тёмная, почти чёрная кровь окрасила её зубы.

— Лиши её мучений, — раздался сверху голос Короля. Он звучал удивительно спокойно, почти с отцовской лаской. — Добей ее.

Я медленно подняла голову. Он стоял на возвышении, царственно смотря на меня сверху вниз, и во всей его позе читалось глубокое, извращенное удовлетворение.

— Ты же сама слышала, — повторил он. — Она мучается. Не будь к ней жестокой. Добей.

Я смотрела на него, и внутри меня закипала дикая, отравляющая ярость. Я хотела кричать так, чтобы лопнули перепонки. Хотела броситься на него, вцепиться ногтями в его горло, с мясом вырвать эту маску-череп и посмотреть, какому уроду она принадлежит!

Но я не могла двинуться. Я снова перевела взгляд на Бети. На её грудь, которая уже практически не вздымалась.

— Добей, — повторил Король с давящим нажимом.

Я медленно сжала рукоять клинка. Металл казался неподъемным.

Она всё ещё была жива. Где-то в глубине её тела теплились последние искры. Она всё еще дышала. Всё еще могла чувствовать эту боль.

Я подняла клинок. Обхватила его обеими руками. Приставила острое лезвие к её груди — прямо напротив сердца.

— Прости меня... — прошептала я.

И с душераздирающим, нечеловеческим криком вонзила клинок на всю длину.

Я физически почувствовала, как сталь рассекает кожу, как с хрустом проходит между рёбрами и намертво останавливается в самом сердце.

Она даже не вздрогнула. Не открыла глаз. Не выдохнула больше ни единого звука.

— «Ибо в этом смертном сне, какие бы сны ни снились нам, когда мы сбросим с себя этот бренный покров, они заставят нас задуматься...» — торжественно подытожил Король, цитируя классика.

А я продолжала мертвой хваткой держаться за рукоять. Я не могла заставить себя отпустить оружие. Не могла шевельнуться. И просто ревела. Громко, навзрыд, вырывая из груди всю ту боль, которую копила в себе.

Я совершенно не слышала зала. Не слышала, как Королева подалась вперёд, чтобы лучше рассмотреть труп; как женщина в маске пантеры равнодушно поглаживала своего тяжелого питона; как Эриксон случайно опрокинул бокал и даже не заметил этого; как Эрик Джеркер молча крутил в пальцах трость, не выражая абсолютно никаких эмоций. Я не слышала, как Цербер в ложе до сухого хруста сжал железную решётку, отделявшую его от арены.

Слышала только своё собственное сердце, которое прямо сейчас разрывалось на мелкие части.

С рывком выдернула клинок из её груди. Фонтан крови брызнул мне прямо на лицо, на руки, на боевую форму. Я даже не попыталась вытереться.

Я ничком склонилась над её грудью. Прижалась лбом к её холодеющему плечу. Зарылась лицом в её рыжие волосы, пахнувшие кровью и смертью.

— Прости... — шептала я в эту темноту. — Прости меня...

Я не знала, сколько именно прошло времени. Может быть, минута. Может быть, целый час. Я просто сидела на коленях в луже крови, сжимая её хрупкую руку, и смотрела на её застывшее лицо.

А потом медленно подняла голову.

Зал вокруг абсолютно молчал. Я видела их всех — в масках, в золоте, в сверкающих бриллиантах. Они смотрели вниз, на меня. Чего-то ждали.

Я уставилась прямо на Короля. Он продолжал стоять на возвышении, и в его позе сквозило абсолютный триумф.

— Ты обманул меня, — произнесла я. Мой голос звучал абсолютно плоско, без единой ноты жизни. — Вы все меня обманули.

Я тяжело встала на ноги. Поврежденное колено совершенно не держало, я покачнулась, но каким-то чудом удержала равновесие.

— Вы просто ебаные чокнутые ублюдки, — выплюнула я им прямо в лица. — Дикие животные — и то куда человечнее каждого из вас. Гореть вам всем в аду!

— Уверена, что не опережаешь нас, Эмма? — с ленивой надменностью протянула Королева из своего кресла.

Я не стала отвечать. Развернулась и сделала первый шаг по направлению к выходу с арены.

И в то же мгновение колено окончательно подогнулось.

Я даже не успела сообразить, что происходит — нога просто перестала слушать импульсы, и я со всего маху полетела вниз, не успев подставить руки, не успев затормозить. Тяжело упала на бок, и адская боль, которая до этого момента глушилась шоком и препаратом, наконец ударила в полную силу — острая, режущая, дикая, от которой перехватило дыхание.

Я опустила взгляд вниз.

Моё колено было полностью разворочено. Обнаженная кость белела в жестком свете софитов — чистая, гладкая. Мышцы разошлись в стороны, а кожа висела аккуратным лоскутом, словно её профессионально срезали кухонным ножом. Из этой страшной раны густо и непрерывно текла кровь — не так стремительно, как из горла Бети...

Я бессильно опрокинулась на спину. Потолок арены казался невероятно высоким, чёрным, расписанным золотыми узорами, которых я раньше даже не замечала. Лампы горели на пределе мощности, яркий свет бил прямо в глаза, но у меня не было сил даже просто прикрыть веки.

Я с трудом повернула голову набок.

Бети лежала вплотную ко мне. Её лицо находилось всего в каком-то сантиметре от моего — бледное, невероятно спокойное, почти живое.

Я смотрела в её застывшие зелёные глаза. В них больше не было боли. Не было страха. Не было вообще ничего.

И в этот момент в моей голове пронеслась тихая, прозрачная мысль: «А может... умирать — это не так уж и больно?»

Я наконец закрыла глаза.

Передо мной мгновенно распахнулась бескрайняя тьма. Тёплая, мягкая, обещающая долгожданный покой. Я всё ещё слышала удары собственного сердца — но оно билось всё реже, всё тише, и в этом затухающем ритме казалось что-то невероятно успокаивающее.

«Может быть, там, за этой гранью, нет никаких Вершителей... Нет Джагера, нет арены, нет этой крови, которая уже никогда не смоется с моих рук. Может быть, там меня ждут Бети, Лиам, Ривен... И мои родители. Может быть, там можно просто быть и больше никогда в жизни не бояться завтрашнего дня...»

Я отчетливо ощущала, как сознание окончательно ускользает. Как дикая боль в ноге отступает. Как оглушительная пустота заполняет всё моё существо.

И в самую последнюю секунду я подумала о нём. О том, кто так и не пришёл. О том, кто лично обещал мне быть рядом. А в итоге отнял то единственное, что совсем недавно стало мне таким родным. Предал меня...

«Ты победишь», — смутным эхом прошептал его низкий голос где-то в угасающем сознании.

Я не победила. Я проиграла. Проиграла абсолютно всё.

Я окончательно провалилась в бездонную тьму. И в этой тьме, за мгновение до того, как исчезнуть навсегда, я успела услышать чей-то отчаянный, разрывающий тишину крик. Далёкий и до боли знакомый.